Текст книги "Волчья ягодка (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 19

Я лежала, укутавшись в одеяло, как в спасительный кокон, но даже оно не могло спрятать меня от боли. Слёзы текли бесконечно, душили, разрывали грудь, вырывались наружу рыданиями – громкими, отчаянными, как у ребёнка. Казалось, лёгкие вот-вот лопнут от усилий. Я пыталась съёжиться, свернуться, стать меньше, исчезнуть. Хотелось, чтобы весь этот день оказался просто дурным сном, чтобы можно было проснуться – и ничего не было.

Щёлкнул замок. Я вздрогнула, даже не успев вытереть слёзы. Шаги – медленные, уверенные, чёткие. Шорох пакета. Тишина – густая, тяжелая. Его присутствие я бы узнала из тысячи: воздух будто сжался, стал плотным, густым, пропитанным его энергией. Ладонь Феликса легла мне на спину – горячая, тяжёлая, властная.

– Давай поговорим, – сказал он спокойно, почти без эмоций.

Я резко вскочила, сдёрнув одеяло, отшатнулась и сбросила его руку, словно обожглась.

– Нам не о чем разговаривать! – голос дрогнул, сорвавшись на крик. – Ты слышишь только себя, только свои желания!

Слёзы мешали дышать, слова рвались сквозь всхлипы, дыхание сбивалось, но я не могла остановиться.

– Ты... ты превратил мою жизнь в ад! – выкрикнула я, задыхаясь. – Хорош мужчина, нечего сказать!

Он молча смотрел, лицо было каменным, лишь мышцы на скулах дрогнули. Потом он поднял руку. Я взвизгнула и рефлекторно прикрыла голову, съёжилась на полу, дрожа, чувствуя, как горло сжимается, а сердце бьётся где-то в ушах. Мир на миг застыл.

Шаг. Скрип джинсовой ткани о пол. Феликс опустился рядом, на одно колено. Холодно, ровно, без оттенков в голосе, он спросил:

– Ты думала, что я тебя ударю?

Я не смогла ответить. Только всхлипнула, уткнувшись в колени, и слёзы снова хлынули сами собой. Они и ответили за меня – горько, беспомощно, громко. Я молчала. Не могла – не хотела – произносить вслух то, что оживало в памяти. Внутри всплыло – горький запах чего-то терпкого, громкий голос, звон разбитого стекла, короткое слово «воспитание» и боль, резкая, унизительная. Тогда я поняла, что удары могут быть не только физическими. Иногда они проникают глубже, оставляют след в душе, а не на коже.

Феликс грязно выругался, коротко, глухо – будто сам себе. А потом вдруг аккуратно, почти бережно, обхватил меня за талию, поднял на руки. Я ойкнула от неожиданности, но вырваться не успела – в следующее мгновение он сел в кресло, усадив меня к себе на колени. Сердце бешено билось, но в его движениях не было ни грубости, ни злости. Он просто держал меня, обняв одной рукой, а другой – осторожно, почти нежно, провел по волосам. Его ладонь теплая, уверенная. В комнате стояла тишина, только мое прерывистое дыхание и глухое биение его сердца где-то совсем рядом.

– Я никогда не бил женщин, – сказал Феликс глухо, будто клятву произносил.

Я не ответила. Слёзы почти иссякли, остались только влажные следы на щеках и хриплое дыхание. Грудь жгло, будто я бежала слишком долго.

– Кто посмел тебя ударить? – спросил он после короткой паузы, и в его голосе впервые прозвучало что-то опасное, низкое, едва сдерживаемое.

Я опустила взгляд, снова промолчала. Пусть думает, что хочет. Он тяжело вздохнул, наклонил голову, прижавшись лбом к моим волосам.

– Я был неправ, – тихо сказал он. – И... готов исправить ошибку.

Эти слова будто ударили током. Я резко подняла голову, глядя прямо ему в глаза. Гнев вернулся мгновенно, горячей волной.

– Тогда верни мне мой первый поцелуй, – бросила я, почти шепотом, но с таким вызовом, будто кинула перчатку.

Феликс не смутился. Даже не усмехнулся. Просто смотрел – спокойно, пристально, так, что воздух между нами стал плотным.

– Я могу сделать так, – произнес он после короткой паузы, – чтобы ты полюбила меня.

И в этих словах не было иронии. Только странная, почти болезненная серьезность.

– Ты эгоист, – выдохнула я, голос сорвался на хрип. – Ты делаешь и говоришь только то, что хочешь сам. Тебе плевать, что я думаю, что я чувствую, ты не слышишь моего «нет».

Феликс не двинулся. Просто смотрел на меня – спокойно, почти отстранённо, как будто я читала ему лекцию по предмету, который он давно знает.

– Тебе достаточно довериться мне, – безразлично сказал он. – И я решу любые проблемы.

Я коротко, сухо рассмеялась, даже не пытаясь скрыть горечь.

– Пока что все мои проблемы создаёшь ты, – парировала я. – Все до единой.

Он не перебил. Не попытался вставить слово. Только сидел, чуть склонив голову, и слушал. И это было почему-то хуже – это спокойствие, эта сосредоточенность.

– Твоя одержимость, – продолжала я, чувствуя, как слова рвутся наружу, как горло саднит от напряжения, – она душит. Ты ломаешь меня, будто я твоя собственность. Вся твоя забота – не забота, а спектакль для самого себя. Ты... ты не знаешь меня, Феликс. – Я выдохнула, с трудом удерживая дрожь в голосе. – Не знаешь, чем я живу, что люблю, какую музыку слушаю... Тебе ведь неинтересно. Тебе плевать.

Он молчал. Только мышцы на скулах заиграли, будто под кожей прошла волна напряжения. Его губы сжались в тонкую линию, взгляд потемнел, стал хищным.

– Ты возвёл себя в абсолют, – тихо добавила я. – И не слышишь больше ничего.

Тишина упала тяжёлой стеной. Я ощутила, как воздух сгущается, становится вязким. Феликс не двигался, но его спокойствие было хуже любой вспышки гнева. Мне вдруг стало страшно. Не за тело – за разум, за то, что эта тишина способна раздавить. Я отступила на шаг и невольно икнула – тихо, жалобно, будто выдала свой страх звуком. Его взгляд – холодный, сосредоточенный – поднялся на меня, и в ту секунду я поняла: сейчас решается что-то важное.

– Кто тебя посмел ударить? – голос Волкова прозвучал низко, глухо, но в нём была сталь.

Я горько усмехнулась, вытирая ладонью пересохшие глаза.

– Отчим, – ответила я, почти бросила. – Он считал, что так воспитывает. У него ведь была «своя правда».

Слова сами по себе казались чужими, будто я говорила не о себе, а о ком-то другом. Но усмешка, что исказила губы, была слишком настоящей, злой, с привкусом боли.

– Тебе не понять, Волков, – продолжила я, уже не сдерживая сарказма. – Ты же родился в богатой, успешной семье. Всё у тебя было – дом, деньги, уверенность. А я… провинциалка. Всё детство мечтала только о том, чтобы вырваться, найти своё счастье, любовь… кого-то, кто не будет похож на него. – Я замолчала, осознав, как сжала кулаки. – Но, похоже, я снова ошиблась.

Феликс молчал. Долго. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, будто он пытался прочесть то, что я прятала за словами. Потом тихо произнёс:

– Значит, ты хочешь найти любовь, не похожую на боль? Хорошо. Я выполню твоё желание.

Я посмотрела на него устало, без злости, без сил.

– Не надо ничего выполнять, Феликс. Просто… отстань от меня. Мне больше ничего не нужно.

Он молчал секунду. Потом шагнул ближе и, не обращая внимания на то, как я отпрянула, притянул меня к себе. Его руки легли на плечи – крепко, но без грубости.

– Это невозможно, – твёрдо сказал он.

И в этих словах было всё – решимость, безумие, привязанность и что-то, похожее на боль. Я смотрела на него, и внутри всё сжалось. Даже если это его чувство – любовь, то она больная. Не спасающая, а разрушающая. Нездоровая, хищная, в которой нет воздуха. И я вдруг поняла, что, возможно, Волков действительно не умеет иначе.

Феликс всё ещё держал меня в объятиях. Его ладонь, тяжёлая и тёплая, скользнула по моей спине, словно стирая следы напряжения, боли, страха. И почему-то – становилось легче. Дыхание постепенно выровнялось, дрожь в руках ушла. От его прикосновений исходило странное, почти физическое спокойствие, будто я стояла на краю пропасти, а он удерживал – не давая упасть.

Но именно этот контраст и вызвал тревогу. Как можно успокаиваться рядом с тем, кто пугает до дрожи? Почему мне вдруг хочется просто закрыть глаза и не думать ни о чём, лишь бы не чувствовать этой постоянной бури внутри?

Феликс молчал. Только чуть сильнее обнял, прижимая к себе, будто боялся, что я снова убегу. Он не собирался уходить – я чувствовала это каждой клеточкой. И, возможно, сейчас он действительно верил, что всё делает правильно.

А я… просто поняла, что у меня нет сил сопротивляться. Ни на крики, ни на очередные попытки вырваться. Всё выжжено изнутри. Оставалось одно – ждать.

Феликсу ещё учиться два с половиной года. Может быть, за это время его интерес ко мне угаснет, как вспышка огня на ветру. Может, он найдёт кого-то другого, кто захочет быть рядом добровольно, а не по принуждению.

А если нет… если его чувство не пройдёт, если всё останется так, как есть, – тогда я просто уеду. Окончу учёбу и исчезну. Он не остановит меня, не найдёт.

Я глубоко вдохнула, закрыв глаза. Придётся набраться терпения. А этого у меня, к счастью, всегда было в избытке.

Глава 20

Сегодня я бежала по привычному маршруту, но внезапно свернула к стадиону. Там почти никого не было, а специальное покрытие идеально подходило для пробежки – мягко пружинило под подошвами, глуша шаги. Воздух был прохладный, небо затянуто облаками, и это почему-то успокаивало.

Через пару минут я услышала знакомый ритм шагов позади – ровный, уверенный. Даже не нужно было оборачиваться – Волков. Он, как всегда, не сказал ни слова, просто выровнял темп и побежал рядом.

Мы бежали молча, и в этой тишине было что-то почти мирное. Только дыхание, ритм шагов, редкий шум ветра. Но сегодня моё тело словно воспротивилось. Сердце стучало слишком часто, а в груди неприятно жгло. Я сбавила темп, потом ещё, пока не перешла на шаг.

Феликс тут же развернулся и встал передо мной, преграждая путь. Его взгляд был внимательным, без раздражения, но властным, как всегда. Ладонь легла мне на лоб – прохладная, уверенная, будто проверял температуру. Второй рукой он без всяких предупреждений вытащил из моих пальцев плеер – старенький, но любимый, последний подарок от мамы.

Феликс на ходу пролистал плейлист. Я наблюдала за этим, чувствуя, как где-то глубоко в груди колется раздражение, но внезапно – мне стало смешно. Видимо, мой недавний упрёк насчёт того, что он ничего обо мне не знает, задел его сильнее, чем я ожидала.

Он вернул плеер, не говоря ни слова, и мы пошли в сторону общежития. Молчание между нами больше не казалось гнетущим – просто тихим, почти привычным.

Всё как всегда. После душа одеваюсь и спешу в универ. Коридор гудел, звуки шагов и голосов сливались в ровный шум – обычное начало пары. Я шла к аудитории, прокручивая в голове конспект, когда вдруг кто-то сильно толкнул меня в спину. Я не удержалась на ногах и влетела в приоткрытую дверь. Дверь тут же захлопнулась за моей спиной.

– О, вот и она, – голос Иры был злым, почти срывающимся.

Следом в кабинет вошли Маша и сама Ира. Они переглянулись, и по лицам стало ясно – пришли не просто поговорить.

– Давай, рассказывай, – потребовала Маша, подходя ближе. – Чем ты его так зацепила? Почему Волков на тебя запал? Что ты ему сделала?

Я устало выдохнула. Ни сил, ни желания что-то объяснять не было.

– Спросите у Волкова, – безразлично ответила я и сделала шаг к двери.

Но Маша резко вцепилась мне в волосы, дёрнула, заставив вскрикнуть от боли.

– Из-за тебя он теперь всех держит в страхе! – крикнула она. – Как с цепи сорвался, поняла? Всех строит, особенно тех, кто хоть слово про тебя скажет!

Ира ринулась на помощь подруге, схватив меня за руку. Я попыталась вырваться, оттолкнуть их, но в узком пространстве кабинета это было почти бесполезно. Рюкзак, соскользнувший с плеча, я схватила и, как щитом, махнула перед собой, отбиваясь.

Раздался звонок на лекцию – громкий, пронзительный, будто сирена. Но Ира и Маша даже не шелохнулись. Всё внутри них кипело злостью, и на секунду я подумала, что они реально меня порвут.

– Отстаньте! – выкрикнула я, толкнув Машу плечом.

В какой-то миг удалось выскользнуть – дверь с грохотом распахнулась, и я выбежала в коридор. Сердце бешено колотилось. На бегу я врезалась в кого-то – крепко, словно в стену. Подняв глаза, увидела Ратмира.

– Извини, – буркнула я, чувствуя, как горят глаза и дрожат пальцы. Не дожидаясь реакции, метнулась дальше – к аудитории.

Влетела туда почти одновременно с преподавателем. Стараясь не встречаться ни с чьими взглядами, опустилась на место. Щеку неприятно жгло – будто огнём. Я коснулась кожи – пульсировала, наверняка уже красная. Отлично. Ещё одно доказательство, что спокойная жизнь – точно не про меня.

Лекции прошли спокойно – удивительно спокойно. Никто не косился, не перешёптывался за спиной, не пытался заговорить. Я будто стала прозрачной, и это было даже к лучшему. После пар привычно направилась на работу – хотелось отвлечься, сосредоточиться на чём-то конкретном, где всё зависит только от моих рук.

Повезло – с начальником не столкнулась, он, похоже, был занят клиентом. Я быстро проскользнула в свой кабинет, захлопнула за собой дверь и только тогда взглянула в зеркало. На щеке проступал синеватый след. Прекрасно. Просто шикарно. Ещё немного – и можно будет идти сниматься в рекламе средств от синяков. Я закатила глаза и, буркнув что-то себе под нос, потянулась за тональником.

Но дверь открылась. И, конечно, кто бы сомневался. Феликс. Он вошёл без стука – как всегда. Движения уверенные, взгляд – колючий, будто сканирует пространство. Два шага, и между нами уже не осталось дистанции.

– Подними голову, – сказал он негромко.

Я хотела отступить, но его пальцы уже оказались под моим подбородком. Он чуть приподнял моё лицо, и я почувствовала, как его взгляд остановился на синяке. Губы Феликса сжались в тонкую линию, скулы напряглись.

– Это твои однокурсницы? – голос был ровным, но холодным, как сталь. – Байрова Мария и Сиряк Ирина?

Я молчала, потому что знала: любое слово – спичка в канистру бензина. Но его взгляд не отпускал, и пришлось нехотя сказать:

– Возникло недопонимание.

Отступила на шаг, освобождая пространство. Не хотелось снова играть в кошку и мышку, особенно здесь.

– Лучше приступим к работе, – произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Садись на кушетку. Сегодня грудь и, возможно, плечи.

Он не ответил. Просто молча стянул футболку и сел. Движения отточенные, быстрые – как у хищника, который делает вид, что спокоен, но в любой момент готов сорваться. Я разложила инструменты, проверяя машинку, но чувствовала – его взгляд буквально прожигает кожу. Острый, пристальный, как игла под током. Сосредоточиться было сложно. Воздух между нами будто звенел – натянутый, тяжелый, и мне оставалось только делать вид, что всё в порядке.

Работа спасала. Стоило включить машинку, услышать её ровное, уверенное жужжание – и все посторонние мысли отступали. Только кожа, линии, штрих за штрихом, движение руки, запах антисептика и краски. В этом ритме было что-то завораживающее, умиротворяющее. Я двигала иглу точно, сосредоточенно, будто весь мир сузился до контура татуировки, пока не услышала спокойный, почти ленивый голос Волкова:

– За что же твой отчим тебя так невзлюбил? И почему мать не защитила?

Машинка чуть дрогнула в руке. Не сильно, но я всё же ощутила, как мышцы напряглись. Придержала дыхание, сделала новый штрих и только потом ответила, не отрывая взгляда от кожи:

– Не знаю, – сказала я тихо. – Он как-то сразу был ко мне настроен агрессивно. Словно я просто... мешала.

Звук машинки заглушал мои слова, и от этого говорить было проще.

– Мама его любила. Вернее, думала, что любила. А он... сломал её. Сделал покорной, тихой. Она слушала его во всём. Потом уехала с ним куда-то в Европу, в его общину. С тех пор я её не видела.

Феликс молчал, но я чувствовала, как его взгляд потемнел, стал тяжелее, будто сам воздух между нами сгущался. Через несколько секунд он спросил, всё тем же ровным тоном, от которого по спине пробежал холодок:

– И как тебе удалось поступить сюда?

Я чуть усмехнулась, не отрываясь от работы:

– Повезло, наверное. Хотя нет, – поправилась, – я просто очень много училась. Грызла гранит науки, пока зубы не скрипели. Я выгрызла себе это право учиться здесь, – машинка щёлкнула, и я подняла взгляд на него. – В лучшем университете. Без протекций, без связей, без денег. Только упорство и книги.

Он смотрел молча. Глаза – внимательные, изучающие. Словно хотел рассмотреть, из чего я сделана. И в этом взгляде было нечто такое, от чего мне снова стало тревожно – смесь уважения, злости и чего-то... ещё, чего я не могла назвать.

Я уже видела, что работа подходит к концу – контуры выведены чётко, тени лёгли ровно, краска впиталась идеально. Осталось лишь пара штрихов, последние касания, будто финальные аккорды в длинной мелодии. Машинка тихо урчала, и под это ровное жужжание я вдруг поймала себя на мысли, что пора бы подумать о билетах. Концерт «Эскапизма» – событие, которое нельзя пропустить. Хоть раз позволить себе не просто выживать, а дышать.

– Феликс, – негромко сказала я, чтобы не спугнуть сосредоточенность момента. – Ты планируешь ещё татуировки делать?

Он чуть приподнял бровь, бросил на меня быстрый, внимательный взгляд – будто хотел понять, зачем я вообще спросила.

– Может, кто-то из твоих друзей хочет? – добавила я, стараясь говорить спокойно, без мольбы в голосе. – Я в ближайшие дни беру дополнительные заказы.

– Тебе нужны деньги, ягодка? – его голос прозвучал холодно, отстранённо, но в нём проскользнуло что-то настороженное.

Я оторвалась от машинки, потянулась за салфеткой, стерла лишние капли краски и ответила как можно равнодушнее:

– Я просто хочу заработать.

– На что копишь? – он не сводил с меня взгляда, будто пытался выудить ответ прямо из глаз.

Я опустила взгляд на кожу, где узор уже завершался, и тихо сказала:

– Это личное.

Он помолчал, и тишина вдруг стала ощутимо плотной. Машинка стихла, и я услышала его ровное дыхание – спокойное, но с какой-то скрытой внутренней вибрацией.

– Возможно, – наконец произнёс Волков, – мой друг придёт. Я поговорю с ним.

Я почувствовала лёгкое облегчение.

– Спасибо, – коротко ответила я и сделала последний штрих.

Машинка замолкла окончательно. Я протёрла кожу, аккуратно нанесла заживляющую плёнку и сказала деловым тоном:

– Через пару недель нужна будет коррекция.

Феликс молча встал, подошёл к креслу, где висела его футболка. Движения были привычно уверенными, выверенными, будто он всё в этом мире делал с намерением. Натянув футболку, он потянулся к спинке кресла – и заметил флаер. Тот самый, с названием «Эскапизм», с датой концерта и фото фронтвумен – девушки с белыми волосами и чёрной гитарой. Феликс взял флаер двумя пальцами, поднёс ближе, бегло прочитал и медленно поднял на меня взгляд.

В этих глазах промелькнула тень узнавания, а потом – что-то похожее на интерес.

– Ты хочешь на концерт? – спросил он негромко.

От его тона у меня пересохло в горле.

– Да, – честно ответила я, чувствуя, как покраснели уши. – Только… не уверена, что получится.

Феликс медленно сложил флаер пополам и сунул в карман.

– Посмотрим, – произнёс он, и в этом спокойствии было нечто опасное, как тихое обещание, которое может обернуться чем угодно.

Он подошёл ближе – так близко, что я почувствовала лёгкий запах его одеколона, свежий, с горьковатой ноткой кедра и чего-то металлического. Между нами будто сгустился воздух. Феликс смотрел на меня пристально, и я уже знала этот взгляд – изучающий, цепкий, от которого хочется отвести глаза, но почему-то не получается.

– Помню, ты говорила, что твой начальник тебя достаёт, – тихо сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Скорее – хищное спокойствие.

Я резко отвела взгляд, сделала шаг в сторону, будто расстояние могло вернуть ощущение контроля.

– Забудь, – бросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Феликс протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки. Движение было почти нежным, но в нём чувствовалась сила, от которой перехватывало дыхание.

– Зря ты меня боишься, – сказал он спокойно.

Я тихо вздохнула, собравшись с мыслями, и спросила, не глядя на него:

– А ты? Ты хоть чего-нибудь боишься, Феликс?

Он чуть нахмурился, будто вопрос задел что-то личное.

– Есть вещи, – медленно произнёс он. – Но это не страх. Скорее… опасения.

– Будь ты на моём месте, – ответила я глухо, – вряд ли бы обрадовался всему этому.

Мы замолчали. Тишина повисла вязко, тягуче, и я услышала, как за окном лениво урчит двигатель проезжающей машины, как где-то за стеной включили фен. Всё вокруг будто стало слишком реальным.

Феликс долго смотрел на меня. Его взгляд стал мягче, в нём не было больше ни злости, ни давления – только странная, тихая усталость.

– У тебя потухли глаза, – сказал он наконец. – Это самое страшное, что я видел, ягодка.

Я не знала, что ответить. Горло сжалось, внутри всё спуталось. Волков медленно выдохнул, отступил на шаг назад, вернул себе обычную отрешённость и ровным тоном произнёс:

– Если ты закончила работу, я подвезу тебя до общежития.

Я чуть кивнула. Всё равно спорить бессмысленно. Он всё равно сделает по-своему.

– Хорошо, – тихо сказала я, выключая лампу и убирая машинку.

И пока я натягивала куртку, Волков стоял у двери, глядя на меня так, будто видел не просто уставшую девушку, а что-то большее – неясное даже ему самому.