Текст книги "Волчья ягодка (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 36

Оксана поправила очки, прищурилась, глядя на меня поверх линз, и тихо сказала, будто подводя итог:

– Ну да, в стиле Волкова. Всё под контролем, всё по его правилам, и даже хаос у него работает на порядок.

Я молча обвела ложкой дно чашки, смотря, как на поверхности кофе расползаются тонкие радужные круги. Казалось, даже от этого движения пахло вчерашним страхом, шумом, криками, адреналином.

– Это был какой-то ужас, – выдохнула я наконец. Голос всё ещё дрожал. – Я бежала, думала, не успею. Там этих... их было много. И если бы не женщина с ларьком…

Я рассказала всё – сбивчиво, торопясь, перескакивая с фразы на фразу, будто сама снова переживала тот вечер. Как в какой-то момент за спиной послышались тяжелые шаги, как ларек стал спасением, как дверь дрожала под ударами. Как Волков появился, будто из ниоткуда, и за считанные секунды всё закончилось. Оксана слушала, не перебивая. Только сдвигала брови и постукивала ногтем по чашке, когда я замолкала, чтобы перевести дыхание.

– Поверить не могу, – наконец сказала она. – Это всё звучит… как из фильма. Но, зная Волкова… да, вполне похоже. У него всегда всё – по-настоящему, без полутонов. И, главное, ты цела.

Я кивнула, чувствуя, как неприятно ломит виски. Казалось, голова до сих пор полна звуками – визг шин, удары, крики. Хотелось просто забыть.

В этот момент в столовой стало шумнее: за соседним столом кто-то громко смеялся, звякнула ложка о блюдце. К нам подошли Ратмир и Алекс. Ратмир, как обычно, улыбался во весь рот, растрепав волосы, а Алекс держался чуть в стороне, с той самой холодной, собранной уверенностью, которая всегда напоминала о Волкове.

– Ну что, девчонки, – с бодрой интонацией начал Ратмир, – придёте на вечеринку?

Я вздрогнула – слово «вечеринка» отозвалось неприятным воспоминанием о посвящении. Перед глазами на миг мелькнул тот вечер: громкая музыка, чьи-то выкрики, напитки вылитые на меня и взгляд Волкова из темноты зала, прямой и пронзающий. Я невольно поморщилась. Алекс заметил это, чуть склонил голову и, сдержанно, будто из вежливости, добавил:

– Волков лично список утверждал. Так что вечеринка закрытая, без лишних гостей.

– Хм, – протянула Оксана, задумчиво крутя ручку. – Пока не знаю. У меня курсач на подходе, да и настроение... как-то не до веселья.

Ратмир перевёл взгляд на меня. Глаза прищурены, в них мелькала искорка – как будто знал, что мой ответ связан не с настроением, а с кем-то конкретным.

– А ты, ягодка? – спросил он, чуть наклонив голову.

Я пожала плечами, стараясь скрыть смущение.

– Не знаю. Думаю, всё зависит от самого Волкова.

Ратмир прыснул от смеха, хлопнул ладонью по столу так, что подскочили чашки.

– Вот это правильно! – сказал он весело. – Уж если Волков решит, значит, так и будет.

Он уже собирался встать, но вдруг остановился, глянул на меня и добавил с лукавой усмешкой:

– Кстати, вчера мы жару дали. Покруче любой тренировки. Волков сам сказал – «слаженная работа». Тех гопарей передали из рук в руки правоохранителям. Те были в восторге, а то кошмарили весь район.

Оксана приподняла брови.

– «Слаженная»? Ну конечно. Решалы, тоже мне. Сначала сами запугиваете, а потом другим носы разбиваете, потому что обижать можете только сами, другим нельзя.

Я закатила глаза, но на губах всё же появилась тень улыбки.

– Очень смешно, – пробормотала я, отпивая кофе.

Оксана мягко улыбнулась, но в её взгляде мелькнуло что-то вроде тревоги.

– Только будь осторожна, ладно? У него… всё слишком серьёзно. Такие, как он, не умеют наполовину. Если берёт под защиту – то это уже не просто «забота». Это территория.

– Да-да, – подтвердил Ратмир.

Я опустила взгляд в чашку, где кофе уже остыл и горчил. Да, Оксана была права. Но вчера, когда он держал меня в объятиях и я почувствовала себя в безопасности – мне казалось, что никакой другой территории и не существует.

Алекс, как всегда, говорил спокойно, будто сообщал прогноз погоды, а не новости, от которых у всех замирало сердце:

– Соревнования перенесли. Уже на этой неделе. Так что, похоже, можно сразу вызывать две кареты скорой помощи. Лишь бы катафалк не понадобился.

Оксана покачала головой, цокнув языком, как учительница, видящая, что любимый ученик опять ввязался в неприятности.

– В прошлый раз, если я не путаю, всё закончилось двойным нокаутом. – Она сняла очки, протёрла линзы салфеткой и хмыкнула. – Значит, этот бой может всё решить. Судьбу бойцов, репутацию клуба, может, даже стипендии.

Я моргнула, не сразу поняв.

– Подожди... – тихо сказала я. – Хочешь сказать, что Волков тогда не победил?

Ратмир перестал улыбаться. На лице – серьёзность, какой я у него прежде не видела. Он откинулся на спинку стула, сцепив руки в замок.

– У него очень серьёзный соперник, – произнёс он после короткой паузы. – Возможно, даже сильнее, чем сам Феликс. Тогда просто... повезло обоим. Концовка была быстрой, и судьи решили – ничья. Но на этот раз... – он покачал головой, – на этот раз всё решат. Без вариантов.

Меня будто обдало холодом.

– Решат? – переспросила я, чувствуя, как где-то внутри всё сжимается. – То есть, кто останется на ринге, тот и прав?

Алекс кивнул, глаза его оставались спокойными, но в этом спокойствии была какая-то тревожная уверенность.

– Примерно так. – Он подался чуть вперёд. – Весь поток собирается пойти. Поддержать своих. Такие поединки редко бывают дважды.

Я машинально провела пальцем по краю чашки, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Картина, нарисованная их словами, стояла перед глазами – Феликс, бьющийся изо всех сил, удары, кровь, пот, крики трибун.

Тот самый человек, который вчера держал меня на руках, гладил по голове, шептал, что не даст в обиду – теперь снова пойдёт туда, где боль, удары и риск.

– Он... – голос чуть дрогнул, – он готов к этому бою?

– Он всегда готов, – тихо ответил Алекс. – Только вот... этот бой – не просто спорт. Это личное.

Я перевела взгляд на Оксану. Она чуть нахмурилась, но ничего не сказала. В её глазах мелькнуло сочувствие – будто она понимала, что теперь я буду ждать этот день не с азартом, как все остальные, а с холодной тревогой под рёбрами.

Глеб появился внезапно, словно вырос из воздуха – высокий, чуть сутулый, с привычкой говорить спокойно, но смотреть так, будто видит больше, чем говорит.

– Нам нужно поговорить, – произнёс он негромко, но достаточно твёрдо, чтобы за столом на мгновение повисла тишина.

Я машинально перевела взгляд на Алекса и Ратмира – и тут же заметила, как их позы едва уловимо изменились. Никаких слов, никаких лишних движений – но в их взглядах промелькнуло что-то острое, хищное, предупреждающее. Стоило Глебу сказать лишнее – и они, кажется, уже знали, что сделают.

Я поднялась, стараясь не выдать напряжения, и сказала тихо:

– Хорошо. Только недолго.

Мы отошли к окну, где тёплый свет осеннего дня ложился на стекло, и в отражении я всё ещё видела ребят – их внимательные, настороженные взгляды. Инстинктивно понимала: они нас не оставили. Если что-то пойдёт не так, они будут здесь через секунду.

– О чём ты хотел поговорить? – спросила я ровно, хотя внутри всё было как натянутая струна.

Глеб немного замялся, сцепив руки.

– Просто... хотел понять. – Он вздохнул, взглянул мне прямо в глаза. – Это правда? Ты... встречаешься с Волковым? Весь универ об этом гудит.

Я моргнула. Вот теперь и дошло, почему в последнее время кто-то шептался за моей спиной, а кое-кто смотрел с каким-то странным уважением или завистью. В голове отозвались слова Феликса – «Какая разница, что они говорят?» И правда, какая? Если мне спокойно, если я в безопасности. Если рядом человек, который без лишних слов просто действует. Я чуть отвела взгляд, разглядывая линию оконных рам. Наверное, единственный раз в жизни почувствовала, что нет желания оправдываться.

Глеб, не дождавшись ответа, неловко переминался с ноги на ногу.

– Я просто... – он опустил голос, – я могу помочь тебе, если... если он давит, если заставляет.

Я медленно повернулась к нему.

– Помочь?

– Да, – быстро сказал он, – я же разбираюсь в системах, в сетях, могу... ну, если он следит, я могу убрать, отследить, защитить...

– Защитить? – я чуть прищурилась. – Это как с ноутбуком?

Он вздрогнул – будто я его ударила. Мгновенно отвёл взгляд, губы дрогнули.

– Ты... – прошептал он, но не договорил.

– Так это правда, – тихо сказала я. – Ты действительно подключился к моему ноутбуку.

Глеб выдохнул, шагнул назад, нервно провёл рукой по волосам. В отражении окна я видела, как напряглись Ратмир и Алекс – будто почувствовали перемену в воздухе. А я стояла молча, чувствуя, как что-то ледяное поднимается внутри – не злость, даже не страх, а странное осознание: после всего, что случилось, я больше не собираюсь быть той, кто молчит.

Глеб взъерошил волосы, будто хотел стереть с себя тревогу, и шумно выдохнул, собираясь с духом. Взгляд метался, дыхание сбивалось – и наконец он признался, глухо, будто слова давались с трудом:

– Да, я подключился к твоему ноутбуку.

Он запнулся, будто ожидал, что я сразу вспыхну, но, видя моё молчание, продолжил:

– Я... хотел собрать компромат на Волкова. Понимаешь, он удерживал тебя силой, я думал… если найду доказательства, смогу заставить его отстать.

Я покачала головой, не зная, то ли рассмеяться, то ли пожалеть его.

– Что была за история со сливом, Глеб? – спросила я спокойно, без обвинений, но с таким холодом, что он заметно дёрнулся.

Он сглотнул, отвёл глаза и, глядя в сторону, сказал:

– Это… глупость. Я тогда приревновал. Она играла мной, смеялась, а я... решил отомстить. Выложил её переписку и… меня занесло. Думал, так станет легче. А потом понял, что просто повёлся на эмоции. Поступил не по-мужски.

Слова срывались с его губ рваными, неровными кусками – будто он сам ненавидел себя за то, что говорит.

Я выдохнула и сказала тихо, но твёрдо:

– Не нужно за мной следить. У меня всё нормально.

Он поднял глаза, полные беспомощности и чего-то почти искреннего страха:

– Ты не знаешь Волкова, – сказал он, сжимая кулаки. – Если Феликсу что-то не понравится – он тебя в бетон закатает.

Я смотрела на него, и откуда-то изнутри поднималось странное спокойствие. Ни страха, ни удивления – только усталость.

– Это уже моя проблема, Глеб, – ответила я тихо. – Только моя.

Я медленно развернулась и вернулась к столу, чувствуя, как в груди ещё долго стучит чужая исповедь. Ратмир уселся поудобнее, хищная усмешка так и висела на лице; он отбросил волосы и лениво спросил:

– Ну что, чего хотел наш компьютерный гений?

Я только чуть хмуро ответила, откидывая чашку на блюдце:

– Анекдот несмешной рассказал.

Слова прозвучали коротко, почти сухо, но в них не было ни защиты, ни паники – лишь ледяная дистанция, которую я сама себе нарисовала.

Мы вернулись к разговору о повседневном: курсовая, дедлайн, пара открытых тем, но в голове всё равно вертелась одна мысль – Волков. Он не солгал; в этом я убедилась как-то сразу и бесспорно. У него был тот редкий вид правды, который не требует объяснений: либо он говорит – либо молчит; и в обоих случаях в его тишине слышится больше, чем в словах многих. Это вызывало одновременно раздражение и какую-то странную уверенность – будто мир вокруг наконец получил опору.

Оксана глянула на меня через очки, мягко и по-дружески, и спросила, всё ли в порядке. Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была правдоподобной:

– Просто устала, – ответила я.

Она кивнула, в её взгляде – понимание, без вопросов, без советов, только тихая поддержка. Это было важно. Я сделала глубокий вдох, выпрямилась в кресле и, глядя на своих новых – ещё не совсем проверенных – спутников жизни в университете, почувствовала, что, несмотря на шум слухов и угроз, у меня появляется пространство, где можно дышать и выбирать.

Глава 37

– Ты сегодня какая-то задумчивая. Что-то случилось? – голос Волкова прозвучал спокойно, но с тем лёгким оттенком настороженности, который я уже научилась различать. Он сидел напротив, освещённый мягким светом лампы над столом, лениво вертел в руках вилку, будто прислушивался не столько к моим словам, сколько к паузам между ними.

Я покачала головой, отодвигая тарелку и стараясь говорить ровно:

– Тебе же уже всё известно.

– Не всё, – ответил он, чуть прищурив глаза. – Я не знаю, о чём ты думаешь и что тебя беспокоит.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он снова был спокоен, а я – нет. Может, поэтому и вырвалось:

– А ты когда-нибудь меня обманывал?

Феликс не отвёл взгляда, не отшутился, не стал уходить от ответа. Просто произнёс, коротко и без раздумий:

– Нет.

И я верила. Слишком прямой, слишком твёрдый взгляд, слишком чистый тон – не было в нём места лжи. Это и раздражало, и притягивало одновременно. Ответ был ожидаемым, и потому – обезоруживающим.

Молча потянувшись за стаканом, я сделала глоток воды, потом тихо спросила:

– А твой соперник… он действительно настолько серьёзен?

Феликс чуть нахмурился, будто решая, говорить ли мне правду. Но всё же сказал:

– В прошлый раз я едва не проиграл. Повезло, что закончилось нокаутом.

Я нахмурилась.

– Не понимаю, зачем тебе всё это, – голос сорвался тише, чем я хотела. – Этот мордобой. Ты ведь и так знаешь, что ты сильный. Неужели тебе нужно это первенство?

Он чуть склонил голову, и в уголках губ появилась улыбка – спокойная, почти теплая, как у человека, которого больше умиляет чужое возмущение, чем задевает.

– Приятно, что ты волнуешься, ягодка.

Я напряглась. Эта лёгкая усмешка, мягкость в голосе – всё это будто обесценивало тревогу, превращало в каприз.

– Я серьёзно, Феликс! – выдохнула я, не выдержав. – Зачем всё это? Неужели тебе чего-то не хватает? Неужели обязательно всегда и во всём быть первым? Разве здоровья не жалко?!

Молчание, что повисло между нами, было густым, почти ощутимым, как дым после поединка. Волков медленно положил вилку, чуть склонил голову и, глядя прямо в меня, ответил тихо, но с той силой, от которой по спине прошёл холодок:

– Бывает, что без боя ты теряешь самого себя.

И я вдруг поняла, что для него это не просто соревнование. Это – необходимость дышать. Я не могла скрыть волнения – слова, взгляды, интонации Феликса всё ещё звучали в голове, будто отголосок далёкого грома. Я резко встала из-за стола, стараясь не смотреть в его сторону, и тихо сказала:

– Я... помою посуду.

Вода зашипела в раковине, струя била по фарфору, а руки дрожали так, что я едва не выронила тарелку. Хотелось отвлечься, спрятать растерянность за привычными движениями, за шелестом губки, за звуком падающих капель. Но едва я поставила последнюю тарелку в раковину, как ощутила знакомое тепло за спиной.

Феликс подошёл бесшумно. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как он мягко прижал меня к себе. От его дыхания по коже пробежала дрожь, сердце сбилось с ритма. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха, когда шепнул, низко, хрипло, с какой-то неожиданной теплотой:

– Знаешь, мне нравится, что ты стала увереннее. Что говоришь то, что думаешь.

Я зажмурилась, будто от этих слов стало слишком тесно внутри.

– Я не понимаю тебя, – выдохнула тихо, почти шёпотом. – Пытаюсь понять, но не понимаю. Всё это... за гранью.

Он рассмеялся – коротко, мягко, так, будто ему действительно было весело.

– Так ты же сама сказала, – напомнил он, касаясь губами виска. – Мы жили и воспитывались в разных мирах.

Я медленно облизнула пересохшие губы и обернулась, не выдержав. Наши взгляды встретились. Серые глаза Волкова – обычно холодные, непроницаемые – сейчас были удивительно мягкими. В них не было ни железа, ни угрозы, только странная, тихая нежность. Та, что обезоруживает сильнее любого давления.

И где-то в глубине памяти всплыло его обещание – «Я сделаю всё, чтобы ты меня полюбила». Он ведь и тогда не лгал.

– Мне нужно учиться, – выдохнула я, не выдержав, делая шаг назад.

Феликс чуть улыбнулся, едва заметно кивнув, и отступил, будто понимая – ещё чуть-чуть, и я перестану дышать.

А я, воспользовавшись этим мгновением, поспешно сбежала в комнату, стараясь не смотреть назад, не слушать, как тихо закрывается за мной дверь. Сердце билось так громко, будто стучало прямо в висках.

И вот только, опустившись на край кровати, я наконец позволила себе признаться – всё.

Пропала.

Я влюбилась.

Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как щеки всё ещё горят, будто кожа впитала его взгляд, его голос, его прикосновение. Вдох – выдох. Нужно собраться. Но мысли всё равно разбегаются, как испуганные птицы. Я сажусь на кровать, поджимаю ноги, опускаю голову в ладони и, словно разговаривая сама с собой, шепчу:

– В какой момент всё стало иначе?..

Наверное, после того поцелуя в раздевалке. Того самого, первого – неожиданного, почти украденного, грубого, но при этом… настоящего. Тогда я злилась, была растеряна, обижена, но где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло, будто сердце впервые вспомнило, как биться не ради страха, а ради чувства.

А потом – пробежка. Он рядом, я слышу его дыхание, неровное, живое. Тот вечер, когда он, не спрашивая, оплатил ужин, просто потому что «нужно нормально питаться». Цветы, стоявшие потом на подоконнике и пахнувшие чем-то тёплым, летним. Новое кресло, купленное «для учебы».

Феликс заботился. По-своему. Иногда слишком властно, иногда так, что хотелось кричать – «Не решай за меня!» – но в итоге я всё равно понимала: он не давил, он защищал. Так, как умел.

Он помог перевестись на третий курс, хотя я даже не подозревала, сколько за этим стояло усилий. Предотвратил возможный слив от Глеба, о котором я узнала уже после. И когда я позвонила, дрожащим голосом, в тот роковой вечер, – приехал. Без раздумий. Без «позже» и «не могу». Он просто приехал. Спас.

Я закрыла глаза, вспоминая, как он тогда вывел меня из ларька, как дрожал мой голос, как звучал его – спокойный, хрипловатый, уверенный. Он был стеной между мной и всем миром.

Да, он пугал меня. Да, он поступал порой неправильно… или же… Иногда казалось, будто он строит клетку, только мягкую, с окнами и видом на небо. И всё же… даже тогда он никогда не лгал. Не обещал невозможного. Не притворялся.

Он разрушил мой покой, но потом – почему-то – спас. И как это понимать? Что это – искупление? Власть? Или… чувство?

Я провела рукой по волосам, чувствуя, как сердце снова сбивается с ритма. Может, я и правда не понимаю его, но сейчас всё меньше понимаю себя.

Я стояла, будто загнанная в угол собственными чувствами, не зная, куда деваться от самой себя. Всё перепуталось – страх, нежность, благодарность, волнение. Не понимаю, как теперь к нему относиться. Разум шепчет, что всё это неправильно, что нельзя – он слишком опасен, слишком сильный, слишком властный. Но сердце… сердце будто само ищет его присутствия, тянется к нему, хочет слышать этот ровный голос, ощущать уверенность, которой он дышит. Это так странно, противоречиво, будто две половины меня дерутся за право существовать.

В дверь постучали, и я от неожиданности вскрикнула, сердце сбилось с ритма, руки дрогнули.

– Всё в порядке? – голос Феликса прозвучал глухо, но спокойно, как всегда.

Он вошёл, остановился на пороге, внимательно разглядывая меня. Свет из коридора очерчивал его силуэт, делая фигуру почти нереальной – сильной, собранной, чужой и своей одновременно.

– Что с тобой сегодня происходит, а? – тихо, но с ноткой напряжения в голосе.

Я не знала, что ответить. Чувствовала себя мышью, загнанной в угол – хочется бежать, но некуда. Хочется спрятаться, но он всегда найдёт. Я не должна в него влюбляться. Не должна. И всё же... влюбилась.

В груди всё сжалось, дыхание стало коротким. Феликс нахмурился, взгляд стал тяжелее. Он шагнул ближе – один, второй, медленно, будто проверяя, не испугаюсь ли.

– Посмотри на меня, – сказал он негромко.

Я подняла голову, послушно, словно под гипнозом. Его глаза – стальные, внимательные, будто видят всё насквозь. Он долго, почти мучительно долго смотрел, и я чувствовала, как под этим взглядом сгораю, будто мои мысли становятся ему известны.

Он вдруг усмехнулся краем губ, тихо, почти беззвучно.

– Всё понял, – сказал он просто, и в этих словах прозвучала уверенность, от которой стало жарко и стыдно одновременно.

– Так не должно быть, – прошептала я, чувствуя, как дрожат пальцы. – Этого не должно было случиться…

Феликс молча наклонился ближе, тень от его плеч скользнула по стене, и вдруг, почти шепотом, он сказал:

– Закрой глаза.

Всё вокруг будто замерло. Я смотрела на него, не в силах понять, что он собирается сделать, но голос его звучал мягко, почти нежно – без приказа, без нажима. Только просьба. И я, сама не понимая почему, послушалась.

Я послушно закрыла глаза. Воздух вокруг будто стал плотнее, гуще, а сердце забилось так громко, что казалось – Феликс наверняка слышит каждый удар.

– Не открывай, пока я не скажу, – его голос был тихим, спокойным, но в нем звучала та особенная интонация, от которой внутри всё дрожало. Не приказ, но сила, от которой не хотелось спорить.

По телу прошла нервная дрожь, кожа чувствовала каждое движение воздуха, каждый звук. Я не представляла, что он собирается делать, но в груди уже разгоралось странное, неосознанное ожидание.

Я услышала, как он медленно обошёл меня, шаги мягко касались ковра, будто хищник кружит вокруг добычи. Потом – короткий вдох, сильные руки обвили талию, и я сдавленно вскрикнула, когда он без усилия приподнял меня над полом. Легкость его движения поражала – будто я ничего не весила.

Он нёс меня недолго, шаги глухо отзывались в пространстве, потом я почувствовала мягкость под спиной – кровать. Феликс улёгся рядом, но мгновение спустя утянул меня за собой, прижимая к себе, будто не желая отпускать. Моя щека прижалась к его груди, а дыхание сбилось, горячее, неровное.

Я чувствовала его запах – немного сандала, металла, чего-то свежего и очень мужского. Старалась не двигаться, не дышать, но сердце, казалось, вот-вот выскочит.

Он прижал мою голову к своему плечу, ладонь уверенно легла на спину, и тихо, почти шепотом, спросил:

– Что именно тебя беспокоит в твоих чувствах, ягодка?

Голос был слишком близко, слишком мягко. От него невозможно было защититься.

– Никаких чувств, – выдохнула я, чувствуя, что вру и он это знает. – Я просто... вся в учебе.

Феликс не ответил сразу. Молчание между нами стало густым, как ночь. А потом вдруг – движение, быстрое, ловкое: мир перевернулся, и я уже лежала на спине, а он – надо мной, сидел, упершись коленями по обе стороны от моих бедер.

Он смотрел сверху вниз, глаза хищно блестели, но губы тронула насмешливая улыбка.

– Лгунья, – сказал он тихо, почти ласково, и это прозвучало куда сильнее, чем если бы он закричал.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я знала, что он прав.

– И что мне с тобой сделать, чтобы услышать правду?