355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Дубчек » Наш человек на небе (СИ) » Текст книги (страница 11)
Наш человек на небе (СИ)
  • Текст добавлен: 12 марта 2020, 21:01

Текст книги "Наш человек на небе (СИ)"


Автор книги: Виктор Дубчек



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Сила не знает случайностей – и не терпит тех, кто полагается на случайности. А кореллианской лотереей Владыка Сталин явно не увлекался. Впрочем, в подобных неоднозначных ситуациях действовать он предпочитал деликатно, как можно менее гласно и, – как истинный ситх, – пытался контролировать лишь то, что действительно требовало контроля. Именно он предложил Половинкину взять с собой Юно – неожиданно для всех и прежде всего для неё самой. Нечаянный, щедрый подарок... но девушка теперь не могла не искать в нём тайного смысла. А спросить совета, – и тем более разрешения на поездку, – было не у кого: капитан Эклипс подчинялась непосредственно Вейдеру, но Тёмный лорд оказался занят настолько, что не нашёл времени принять её доклад.

– С лордом Вейдером недоразумений по данному вопросу не возникнет, – сказал Владыка Сталин, усмехаясь в усы.

Девушке стало немного страшно: слишком уж уверенно говорил кремлёвский ситх; никто не должен говорить о Владыке Вейдере с такой  уверенностью в голосе, кроме, быть может, Императора Палпатина. Да ведь оставались ещё и другие вопросы... Но отказываться от поездки Юно, разумеется, и не думала: Коля намеревался представить её своей родне, а такое многообещающее намерение не может не согреть девичью душу.

– Пихалыч, ты мотор прогрел? – наклонился капитан к водителю.

– А то, – меланхолично отозвался седой Пихалыч.

– Конезавод знаешь ведь?

– А то.

– Давай, – коротко сказал капитан и обернулся к Половинкину. – Ну что, пора в путь-дорогу?

По дороге ели бутерброды и пили чай. Чай был холодный, маслянистый и грузинский. Юно устала и бездумно тряслась на жёстком сиденье. Половинкин с капитаном всю дорогу обсуждали местные новости. За плоскими окнами плясала метель, старательнее, чем клоны в самодеятельности. К гостинице подъехали уже практически в полной темноте.

– Сейчас организую, – сказал капитан, но Коля остановил его:

– Не надо. Просто убедитесь, чтоб доложить, – он мотнул головой куда

– то вверх, – и поезжайте. Вам в отдел ещё наверняка. Коля крепко пожал капитану руку, забрал чемодан и повернулся к Юно. Девушка приняла предложенный локоть, соскочила с подножки в снег. Застывшее тело двигалось неохотно, но Коля подхватил подругу, потянул Юно за собой, не давая опомниться.

Молодые люди взбежали по заснеженным ступенькам, затем по трапу. Половинкин легко шагнул на палубу пришвартованного у бетонных надолбов судёнышка. Юно знала, что этот старый пароход, некогда служивший для увеселительных поездок по реке, поставили на стационар и превратили в двухэтажный отель-пансионат для местных фермеров – «плавгостиницу». Девушка ожидала увидеть заляпанное следами ископаемого топлива чудище – но судёнышко оказалось на удивление опрятным, как корабли первоколонистов в постановках исторических каналов Голосети. В нескольких иллюминаторах горел свет, другие оставались темны. Деревянные ставни обросли сосульками, и плавучий домик выглядел совершенно кукольным. Юно обернулась. Капитан берёгся холода, топтался на подножке автобуса. Коля махнул капитану рукой, и Юно тоже помахала рукой; молодые люди развернулись и так, рука об руку вбежали в полутёмный холл. Тусклым пятном Биолага розовел ночник. Женщина за стойкой подняла на них круглое лицо. Коля уже снял шапку и улыбался, широко расставив ноги на половике. Женщина прищурилась, рассматривая гостей, затем вдруг резко поднялась с места и выбежала из-за стойки им навстречу. Двигалась она проворно, хоть и была вся такая же круглая, как её лицо.

– Уу-ой! – взвизгнула толстуха, в пару прыжков преодолевая узкий холл. – Колька! Коленька!

Половинкин немедленно ответил на объятия. Юно из деликатности отступила на шаг в сторону; она так вымоталась в дороге, что не находила сил даже толком порадоваться картине трогательной встречи.

– Колька!..

– Баб Саша!..

Женщина крутила и тискала Половинкина, как котёнка. Всё проходит; наконец прошло и это.

– Колька! – воскликнула женщина, размыкая руки. – Дак ты ж совсем как был!..

– Всего полгода прошло-то, – тихо смеясь, ответил Коля. – Знакомьтесь, баб Саша: это товарищ Эклипс. Юно.

– Имя-то какое... – сказала толстуха, всем телом поворачиваясь к девушке.

Пару мгновений женщины смотрели друг на друга тем особым встречным взглядом, какой мало зависит от возраста или родной планеты. Затем толстуха повернулась к Коле:

– Твоя?

– Моя.

– Откуда?

– Оттуда.

– Коминтерновская, значит... Ну, иди сюда, коминтерновская. Она за плечи притянула к себе девушку и крепко обняла. Тело земной женщины пахло бедным земным хлебом. Толстуха ничем не походила на мать Эклипс; у девушки горло перехватило от тоски по дому.

– Колька... – сказала баб Саша, отпуская Юно. – Вот же ты... Дак проходите, что же мы!..

И она провела их в коридор, а затем в низкий кубрик-гардеробную, а затем вышла запереть двери и дать молодым людям раздеться. Когда толстуха, деликатно погромыхивая ключами, вернулась, Коля поправлял гимнастёрку, а Юно даже успела на скорую руку причесаться. Полушубки они повесили на один крючок; слазить в чемодан за сменной обувью не успели, и на пол уже сильно натекло. Тепло здесь поддерживали с помощью печи – не термоядерной, конечно, дровяной, но тоже от души.

– Дак на то и гардероб, – махнула пухлой рукой баб Саша, – я потом приберу, а вы пока... ох ты, Колька!

Она схватила Половинкина за гимнастёрку.

– Старший лейтенант?

– Лейтенант, – подтвердил Коля, – старшой. Я.

– Дак это сколько ж на армейские?

– Примерно майор.

– Ох ты, Колька... «майор». Дак когда ж ты успел?

– Целых полгода прошло-то, баб Саша.

 – И ордена?

– Знали б Вы, что это были за полгода, – совсем тихо сказал Половинкин; в этот момент он показался Юно куда старше своих лет. – Я товарища Сталина видел.

И, не давая доброй женщине опомниться, – таков уж он был, её Коля: не давал он женщинам опомниться, – продолжил:

– Баб Саш, мы в деревню сегодня уже не поедем. Не хочу, лучше с утра. Мы на втором устроимся, ладно? Двенадцатая и четырнадцатая ведь свободны? Толстуха кивнула. При упоминании двух раздельных кают во взгляде её промелькнула хитрая насмешинка, смысл которой Юно распознала мгновенно и очень по-женски безошибочно.

А Коля, разумеется, не заметил.

Они поднялись на второй этаж. Прочих постояльцев на всю гостиницу был один человек, и тот, по словам хозяйки, какой-то сонный старик, бригадир из-под Астрахани. Вроде бы собирались разместить на судне эвакуированных, дак всё никак не везли.

Половинкин тоже делился какими-то незначительными новостями. Про товарища Сталина не заговаривали, приберегая самое важное к завтрашней встрече.

– Какой же ты, Колька, теперь счастливый, – сказала вдруг баб Саша, выдавая молодым людям постельное бельё.

– Не вполне, – серьёзно ответил Половинкин. – Вот если бы мне сейчас удалось выпить стакан горячего чаю, – пить ужасно хочется, – я был бы абсолютно счастлив.

– Дак что ж ты сразу не сказал! – всплеснула руками толстуха. – Вот я дура старая. Сейчас, будет чай.

Она обернулась у самого трапа:

– И тебе, и трофею твоему... коминтерновскому.

Глава 9. Свидание с «рамой»

– Вот так... ты не дёргай её, не дёргай. Нехай сама издёргается, гадина фанерная.

– Принял.

– Принял он... – пробурчал Кожедуб.

Корнеевым он по-прежнему был недоволен. Вроде и верно тёзка действовал, но как-то без искорки. Той особой, колючей, куражистой искорки, которая и отличает прирождённого истребителя от... да ото всех остальных. А на звёздных машинах, что сейчас оказались в распоряжении 1-й Особой, без куража совсем никак. Потому что кураж – он завсегда от превосходства. Иногда мнимого, – и тогда кураж ведёт лишь к неоправданному риску, – иногда реального.

СИД-истребители были настолько совершеннее земных самолётов, что превосходство казалось не просто реальным... допустим, порою нереальным каким-то оно казалось. Ну и без куража в руки по-настоящему не давалось. Иван Никитович повернул голову, высматривая ведомого. Особой необходимости в визуальном контакте не было: на экране сенсорной системы высвечивались все пятеро участников охоты.

Две пары Советских СИД-истребителей.

И немецкая «рама» – «Фокке-Вульф 189». Двухбалочный разведчик: высотный, виражный, живучий; неожиданно, – для такой хрупкой на вид машины, – хорошо вооружённый. Эффективный – и за то люто ненавидимый в Красной Армии.

А сейчас, конкретно вот этот – обречённый.

Вели его от самого Жлобина, прячась в облаках – датчики СИДов позволяли и не такое. Кожедуб натаскивал «молодёжь» планомерно, всесторонне и по возможности на самых сложных мишенях. А Корнеев покамест по высотной «плавал» – ну вот, ему и карты в руки.

– Микитыч, – раздался в динамике насмешливый голос Боброва, ведущего второй пары. – Что там Ваня твой тянет? А то смотри, у Луганского давно руки чешутся.

– Чешутся – перечешутся, – нахмурился Кожедуб.

Бобров был старше, опытнее, успел отметиться ещё в Испанскую и, допустим, авторитетом придавить умел. Просто и Луганский, – его ведомый, – воевал с Финской... в общем, Корнееву сейчас было нужнее. С радио на СИДах дела обстояли замечательно; настолько, что лётчикам 1-й Особой пришлось выработать собственные правила связи. Ведущие пар блокировали обмен с чужими ведомыми, иначе эфир мгновенно заполнялся  мешаниной чётких, громких – но совершенно лишних в бою голосов. Даже вместо ларингофонов на СИДах использовались обычные, хотя и очень маленькие плоские микрофоны: вычислители волшебно-цифровым способом отфильтровывали посторонние шумы.

Очень хорошо – тоже не хорошо; избыток информации в бою может оказаться фатальней её недостатка.

– Иван, – произнёс Кожедуб, и умная система замкнула радиообмен на Корнеева.

– Иван? – эхом отозвался динамик.

– Тянуть больше некуда. Выходишь на шесть триста, угол возьми градусов в семьдесят...

– В общем случае, – голосом пригрустнувшего Корнеева сказал динамик, – воспрещается превышение личного биологического предела по высоте без использования полётного костюма.

– Вот и выясним твой предел, – сказал Кожедуб.

Он совершенно точно знал, что высоты Корнеев не боится. Корнеев боится нарушить инструкцию. Которую, вон, наизусть вызубрил. Кислородное оборудование на СИДах КБшные инженеры установили давным-давно. Но вот пресловутых «полётных костюмов» никому из лётчиков не выдали – не нашлось костюмов в наличии. И теперь отличник боевой и политической подготовки товарищ Корнеев мучительно пытался воспитать в себе хулигана.

Кожедуб взглянул на экран: на всё про всё оставалось четверть часа. Затем «рама» покинет район облачности и взять её чисто, в один заход, станет сложнее. Допустим, можно расстрелять с предельной – но ведь смысл боевого обучения совсем не в том...

– Микитыч! – проорал динамик в самое ухо. Бобров, скотина, насобачился так орать, что радиофильтр не сразу успевал подрезать громкость. Кожедуб ткнул пальцем в экран, блокируя несрочные сообщения.

– Иван, – сказал он жёстко, – всё, Ваня. Сейчас. Не сможешь вынести блистер – руби гондолу целиком. Всё нормально, я тебя веду. Принял?

– Принял, – обречённо ответил Корнеев, – слушаюсь. Отметка его СИДа дёрнулась и резко пошла вверх. «Рама» дёрнулась тоже: фрицы то ли услышали характерный резкий визг разгоняемых ионных движков, то ли заметили чужую машину в просветах редеющего яруса, то ли просто привыкли шарахаться от любой тени.

«Что-то затевается», в очередной раз подумал Кожедуб, «слишком они тут... разлетались они слишком».

Разведывательная активность немцев и в самом деле заметно возросла, но в последнее время визиты «рам» не так наверняка, как это обычно случалось прежде, сопровождались артиллерийскими или бомбовыми ударами. Перемена в поведении врага всегда означает только одно: что-то он затевает. А если враг что-то затевает, то уж наверное ничего хорошего. На то он  и враг. Поэтому лучше всего – не давать ему времени на коварные замыслы, а наоборот, всё время подкидывать новые и новые текущие проблемки. Пусть мелкие – зато непрерывно. Нехай разгребает; авось и не увидит леса за деревьями.

Экран тихонько пискнул: Корнеев вышел на вектор атаки. Кожедуб шёл чуть сбоку, готовый рубануть фрица под углом.

– Давай, Ваня, – сказал он, вытягивая губы к микрофону.

– Принял! – возбуждённо закричал Корнеев.

Чтобы стать настоящим бойцом, некоторые правила необходимо забыть. Некоторые.

На цель Корнеев вышел почти идеально, в семьдесят. Но в последний момент дрогнул, зарыскал по вектору.

Кожедуб совершенно точно знал причину: его ведомый вспомнил, что угол обстрела по вертикали из блистерной установки наблюдателя составляет семьдесят шесть градусов.

Что на целых шесть градусов больше семидесяти. Ой, тэту! ну який страх, який страх...

И ведь понимал Ваня Корнеев, – не мог не понимать! – что блистер этот вынесет он куда быстрее, чем наблюдатель успеет задрать свой пулемёт. Даже быстрее, чем его СИД вообще заметят, потому что «рама», идущая на шести тысячах, атаки сверху, да ещё с такого угла просто не ожидает. И мог бы Ваня Корнеев срубить этот клятый блистер, а затем преспокойно обкусывать эту клятую «раму», отрабатывая приёмы высотной работы... Корнеев дёрнул носом, выплюнул куда-то вниз бессильную короткую очередь – и отвалил с вектора.

А не хватило куража. Самую малость.

Кожедуб чертыхнулся и, не дожидаясь язвительных комментариев со стороны Боброва, вскинул машину. Перегрузка привычно хлопнула по глазным яблокам – предохранители Иван Никитович подкрутил давным-давно. Не тот человек был Иван Никитович, чтоб предохраняться от перегрузок. Он быстро проверил системы огня: боеприпасы союзников всячески экономили, на СИДы устанавливали отечественное авиационное вооружение. Кое-какие датчики, – например, перегрева и количества боеприпаса, – удалось приспособить к земным пушкам и пулемётам.

Ярус облаков заметно редел. Кожедуб в пару касаний прокинул на сенсорном экране желаемый вектор атаки; хмыкнул – ай да, между прочим, схулиганим?.. На самой «горке» выбрал газ, выравнивая машину, плотнее упёрся коленями. Корнеев отвалил с вектора и встал на сотню метров ниже. Кожедуб швырнул машину вперёд; сдвоенные ионники дурниной взвыли. Он, – как всегда в такие моменты, – закрыл глаза, чувствуя, как вибрирует в нём искорка того самого, неизбежного, невыносимо звонкого куража. Во тьме плясали счастливые всполохи. Он дождался момента, когда всполохи слились в единое пятно, в центре которого замерла искорка, и,  распахивая веки, оттолкнул штурвал от себя.

СИД встал вертикально; Кожедуб повис на ремнях.

Белизна под ним разошлась, как по заказу. Внизу, метров на триста, ровно ползла зеленоватая рамка «Фокке-Вульф 189».

«Гадина фанерная» строилась почти полностью из металла. Судя по тусклому блеску, винт тоже был не деревянный. Значит, машина попалась из новых серий: раньше самолёты этой модели производили в основном в Чехии – теперь военный бизнес азартно расширяли французы. СИД завис над гондолой «рамы» под прямым углом. Кожедуб машинально дёрнул тумблер постановки радиопомех: зачем давать вражескому пилоту возможность раньше времени огорчить его командование?.. Чужой самолёт на фоне родной земли смотрелся неуместно. Кожедуб выжал гашетку – так же коротко, как его ведомый перед этим. Но куда точнее.

Очередь выхлестнула блистер и разорвала в клочья его содержимое; вряд ли немецкий стрелок успел хотя бы понять, что произошло. Пилот успел: завилял на курсе, дёрнулся было уйти в вираж – так их учили. Кожедуб дал газу; СИД рванулся к земле, к искалеченному чужому самолёту. Ещё одна очередь – правая балка. Ещё, ещё – винтомоторная группа.

«Рама» полыхнула. Всё.

Он пронёсся мимо распадающегося на куски самолёта, так близко, что смог заметить кровь на стёклах очков немецкого пилота. Метров через триста Кожедуб начал выводить машину из штопора, – на СИДах это было совсем легко, – затем выровнялся и снял блокировку радиообмена.

– Всё форсишь? – неодобрительно поинтересовался Бобров. Судя по интонации, страшно завидуя.

Кожедуб с вошедшим уже в привычку форсом, не дожидаясь, пока техники подкатят «табурет», спрыгнул на пол. Металл ангара встретил лётчика одобрительным гулом; от СИДа тянуло спокойным рабочим теплом. Говорили, будто ионные движки отравляют воздух вокруг себя каким-то хитрым невидимым ядом, но у пилотов 1-й Особой признаков нездоровья пока не наблюдалось, несмотря на повышенное внимание айболитов. Вентиляция в ангаре действительно работала прекрасно, да и в дюзы головы совать дурней особо не находилось... ну да, кроме вон того паренька.

– Смотри-ка, Володя, – сказал Кожедуб неспешно подходящему Боброву, – друзяка твой тут как тут.

– Где? А, Мишка... толковый парень, хоть и мазута.

– Слышал, он же до ранения танком командовал... А чтой-то ты с мазутой дружбу водишь? Пере-квалифи-цироваться решил, между прочим? крылышки надоели?

 – Крылья – это, Микитыч, навсегда, – сказал Бобров, ласково оглаживая плоскости СИДа. – Просто мы же с Мишкой оба на гражданке по паровозам были, вот и вся история.

– Ну? А я и не знал.

Бобров рассмеялся:

– Что думал, я тоже в шлемофоне родился? У меня, брат, десятка плюс ФЗУ [16]16
  десять классов и школа фабрично-заводского ученичества – весьма солидное образование по тем временам. По нынешним – так и вовсе. Командир штурмовиков Окто в присутствии Сталина сидеть отказался наотрез, так и стоял навытяжку. И довольно деревянно стоял, хотя на первый взгляд показался парнем шустрым, даже очень.


[Закрыть]
, я на Луганском два года слесарил...

– Не было такого, – замогильным голосом сообщил Сергей Данилович Луганский, ведомый Боброва, неслышно выходя из-за панели. – И впредь на себе слесарить никому не позволю.

Серёга тоже малость нервничал: четвёртый вылет на СИДе – и ни одного результативного. «Не складалось», бывает в лётной работе и такое. Вот и цеплялся Луганский к словам.

– Да не на тебе, на Луганском паровозоремонтном!.. – кинулся было в разъяснения Бобров, но заметил смешки товарищей, спохватился и рассмеялся тоже.

– Ладно, Володя, пойдём, – сказал Луганский, устало отирая виски, – тут товарищу Кожедубу... пошушукаться надо бы.

«Пошушукаться» надо было. У стойки с ноги на ногу переминался виноватый Корнеев. Отчитывать его при посторонних, – даже самых что ни на есть боевых товарищах, – Кожедубу и в голову бы не пришло. Но и замолчать вопрос никак не получалось, потому что вопрос был – как иной безнадзорный прыщик: сами по себе крохотулечка, а дай волю – вырастет в натуральную гангрену.

– Ну, Ваня, что думаешь? – в лоб спросил Иван Никитович.

– Я не струсил, – твёрдо сказал Корнеев.

Конечно, ты не струсил, подумал Кожедуб. Ему было совершенно ясно, что обвинений в трусости Корнеев... не боится. Чувствует Ваня, что именно в малодушии никто его не обвинит.

– Ты не струсил, – медленно сказал Иван Никитович. – Ты никогда не трусишь, и все это знают. Ты гораздо хуже поступил. Он с удовольствием поймал недоверчивый взгляд Корнеева. Зацепил я тебя, подумал Кожедуб, вот теперь будешь слушать. Хоть полминуты послушаешь, а дольше мне не надо. Дольше – тебе самому надо, потому что сейчас судьба твоя решается. Раз за разом, вылет за вылетом я тебя с собой таскаю – а результата нет. На меня косятся уже; потому что я, Иван Никитович Кожедуб, лётчик от бога, и инструктор тоже дай боже, долой ложную скромность, но вот с тобой у меня никак не получается, а надо, чтоб получилось, потому что ты, Иван Сидорович Корнеев, между прочим, не только мой друг, но и лётчик отличный...

– Ты отличный лётчик, Ваня. Но СИДы никак не освоишь. Корнеев нахохлился и молчал. Но слушал очень внимательно.

– Потому что ты отличный лётчик, – продолжал Кожедуб, – ты всё и  всегда учишь «от зубов», ты всё и всегда делаешь правильно. Как робот. Видел роботов?

Корнеев недоумённо кивнул: кто ж их в лагере не видел. Да и в Балашихе насмотрелись.

– Они... точные, Ваня. Они очень точные. Не думал, зачем союзникам живые пилоты, когда у них такие мировые роботы есть?

– Нет... не приходило в голову.

– И мне не приходило. До недавнего.

Он размашисто шагнул к «табурету», подумал – сесть?.. – нет, глупо; пнул железяку носком унта.

– Понимаешь, Ваня, СИД – он ведь сам по себе уже робот, согласен?

– Сложно спорить, – признал Корнеев, против воли вовлекаясь в поток.

– Вот и я думаю: робота в робота сажать – перебор. Когда задача чётко поставлена, робот ещё справится. Автопилот видел ведь... ну да, не мне тебе объяснять. А если задача всё время меняется? Или вообще не вдруг поймёшь, какая должна быть цель?

С противоположного конца ангара послышался довольный смех. Ведущий и ведомый повернули головы: Бобров помогал Калашникову выдернуть застрявший в проволочной обмотке штангенциркуль.

Мысли в голове Ивана Никитовича, – тяжёлые, грубые, неказисто оформленные, но прямые и упрямые, как голова самого Кожедуба, – мысли в его голове находили каждая свою цель, вставали на положенные места, собираясь в нерушимую конструкцию. До начала разговора Кожедуб сам не был уверен, что именно должен сказать Корнееву и, быть может, сорвался бы на укоры или ругань, призывы к комсомольской чести – совершенно бессмысленные сейчас призывы, потому что именно честь заставляла Корнеева до буквы следовать требованиям Устава... да, теперь Иван Никитович знал, что должно сказать ведомому.

Он бросил взгляд на смеющегося Боброва, Калашникова, измерительный прибор в руках «мазуты»...

– Точное в точном, – сказал он Корнееву.

– Что?

– СИД – точная машина. И робот – точная машина. Вроде бы вместе должны быть вдвое точней...

– Исключено, – без малейших раздумий сказал Корнеев. – В натурных задачах точность абсолютной не бывает, всегда имеется погрешность, ошибка. А две ошибки друг друга совсем не факт, что скомпенсируют.

– Вот... – сказал Кожедуб. – Вот. А что скомпенсирует? Теперь Корнеев задумался.

– Можно провести серию экспериментов, чтоб статистически ошибку устранить. При увеличении объёма данных средняя ошибка стремится к нулю, ты же помнишь, нам курс читали по стрельбам.

– «Курс», – хмыкнул Кожедуб. – Две лекции... Между прочим, нет у нас  возможности объём увеличивать. Потому что каждая «серия» – это сбитый лётчик. Твой боевой товарищ, между прочим. И потерянная машина.

– Ну... тогда надо изменить условие эксперимента. Если погрешность измерения носит систематический характер, то такую ошибку невозможно устранить повторными измерениями. Систематическую ошибку следует устранять посредством использования поправочных таблиц либо изменением условий...

«Вот зубрила», подумал Кожедуб.

– Ровно этим мы и занимаемся, – сказал он ласково.

– Чем?

– Изменяем условия. Устав переписываем.

– Устав нельзя переписывать! – уверенно сказал Корнеев, но, к его чести, тут же спохватился. – То есть можно... но не нам.

– А больше некому, Ваня, – сообщил Кожедуб. – Тебя, допустим, не удивляет, что мы на СИДах ходим парами, а не тройками, как Устав предписывает?

– Ну-у... так на СИДах аппаратура согласования и взаимной штурманской поддержки совсем другая. Только попарно позволяет.

– Выходит, Устав технике не соответствует? Выходит, отстал в чём-то?

– Отстал, – легко согласился Корнеев. – Так это частный случай. Мы и дальности открытия огня корректируем, и взлётно-посадочный регламент, и метеоминимум. Согласно возможностям техники.

– А ты их хорошо знаешь, эти возможности?

– Пока нет, но...

– Между прочим, и товарищ Ай-яй-яй не знает.

– Здрасте пожалуйста! Как это инструктор не знает, чему...

– Вот тебе и здрасте, – сказал Кожедуб, с удовольствием отмечая, что от зажатости Корнеева не осталось и следа. Как все убеждённые коммунисты, Иван Никитович терпеть не мог «начальствовать», предпочитая демократический стиль общения. – Он до... до прибытия сюда к нам вообще гражданским пилотом был. Да вот так. Подгонял грузовой челнок, задержался на «Палаче» – и попал.

– А как же он тогда нас учит? – возопил ошеломлённый крушением авторитетов Корнеев.

– Да вот так, – повторил Кожедуб, перекатывая носком унта электрический кабель. Овальная в сечении оплётка перекатывалась неохотно. – Там у них наверху, говорят, ещё целая пилотажная группа – а прислали гражданского «извозчика». Вот и думай, кто нас учит – и у кого нам учиться. И чему.

– А товарищ Эклипс? Тоже гражданская, что ли?

– Не, вот у Эклипс всё натурально, ты ж её за штурвалом видел: будь здоров деваха. Она раньше бомбером была, воевала с какими-то их повстанцами. Хотя, знаешь, женщин у них в армии не особо...  – А что ж тогда она нас не учит? Или пусть тех, настоящих сверху пришлют.

Сам-то Кожедуб, допустим, старался учиться всегда и у всех – учился он и у Юно. Благо, дружба с Половинкиным позволяла в рамках компанейского общения вызнавать у девушки разные секреты и тонкости пилотирования. Но объяснять это Корнееву было бы преждевременно: Корнеев жаждал «официальных» источников знания.

Нет, чудо лопоухое, подумал Кожедуб, эдак ты у меня совсем в жизни разуверишься...

– А ты сам как думаешь? – поинтересовался он доверительно

– назидательным тоном, словно подвёл наконец Корнеева к пониманию чего-то важного. – И заодно вот какой вопрос раскрой: почему нас 1-й Особой называют?

– Погоди, Иван, я всё ж таки не пойму...

– Верно. Сообразил, вижу. Потому что те, кому Устав переписывать можно – на нас сейчас смотрят.

– На нас?

– Больше-т' не на кого, Ваня. Только мы с тобой одни на целом свете. И биологический предел по высоте кроме нас сейчас проверить некому, и все остальные... пределы. И ошибки эксперимента научиться компенсировать. А иначе – можно было и роботов посадить. Могём, Ваня?

– Могём, Иван, – эхом отозвался Корнеев.

– Так что забудь про Устав. Важен не Устав, а результат. Ты всё хочешь сделать, как «правильно», но иногда правильно – это «поперёк всему». Уставы пишут, чтобы получать гарантированный, предсказуемый результат. Только нам об этом думать и не надо: у нас сейчас и результат подрос, и пределы этого роста предсказать никто не сумеет. Вот и получается, что мы не просто так на СИДах летать учимся – мы свой собственный Устав пишем.

– Получается...

– Получается, – сказал Кожедуб, с трудом удерживаясь от того, чтобы снова назвать ведомого «зубрилой». – Ты вон хоть на Калашникова посмотри.

– Кого? А, Мишку... а что с ним?

– А ему товарищ Карбышев зарядил разобраться – Мишка и разбирается. Не, ты посмотри.

Кожедуб кивнул в сторону Боброва с Калашниковым.

– Да не соленоиды это! – донёсся с того конца ангара возмущённый вопль Калашникова. Парень всегда заводился, когда сталкивался с какой-то фундаментальной загадкой природы. – То есть соленоиды, но не магнитные. То есть иногда и магнитные тоже, но не совсем!..

– Что ты мне огород городишь? – кричал в ответ Бобров. – Сказано тебе: соленоид, значит, соленоид и есть.

– Мало ли, что «сказано», Володя! «Сказано»... ерунда это всё, что сказано! Ничего! Разобраться ж надо: магнитного поля нет – а взаимодействие  налицо!

Может, и правда, подумал Кожедуб, насмотрится Корнеев – да и заразится энтузиазмом и презрением к «сказано».

– Пойдём, что ли, и правда посмотрим, что у него там за соленоиды такие, – начал было Иван Никитович, но в этот момент кадровая дверь ангара тихо пшикнула и поехала в сторону.

В образовавшуюся щель ужом ввинтился некий малахольный субъект; Кожедуб мгновенно и безошибочно распознал в субъекте адъютантскую повадку.

– Это что ещё за гусь?.. – недоумённо пробормотал Иван Никитович. Наружность гражданина оказалась ему совершенно незнакомой.

– То не гусь, – тихонько рассмеялся всезнайка Корнеев, – вот то – гусь. Через низкий порожек окончательно раскрывшейся двери величаво, хотя и с очевидной запинкой перешагнул большого роста человек с генеральскими звёздами. Человек опирался на палку; заметно было, что физической слабостью он тяготится. Адъютант потянулся поддержать, но генерал раздражённо отмахнулся палкой; брезгливо обвёл ангар круглыми очочками, вытянул трубочкой сочные губы.

– Генерал-майор Власов, – сказал Корнеев. – А, нет, смотри-ка, уже лейтенант...

– Ты-то его, допустим, откуда знаешь?

– Газеты надо читать, – с превосходством заявил Корнеев. – Помнишь, о прорыве спорили?

– Ну?

– Вот тебе и ну. Наши концентрируют, точно тебе говорю. Перед Новым или, может, после – но факт: будем коридор рубить.

– Хорошо бы, – сказал Кожедуб после небольшого размышления. – С Брянска на Клинцы, затем Гомель... Думаешь, 2-ую воздушную для этого сформировали?

Корнеев рассмеялся: наконец-то он поменялся местами с ведущим.

– Извини, Иван, я последнее заседание Ставки прогулял. Но думаю, что не только 2-ую воздушную. Думаю, много чего собирают. Власов-то из лучших, на самом хорошем счету. В «Правде» писали, что...

– Это ещё что такое? Поч-чему серьга в ухе?! – донеслось с противоположного конца ангара.

Генерал-лейтенант Власов, хоть и «из лучших», к технике союзников ещё явно не приморгался. Даром что переводчики из новых, отпечатанных уже на Земле партий действительно были великоваты – пластину расчётного устройства и батарею приходилось носить в нагрудном кармане гимнастёрки, а на ухо вешать только выносной микрофон с динамиком.

– А куда её ещё вешать?.. – сказал Бобров, неприличным жестом указывая себе за спину.

Кожедуб ухмыльнулся: увлечённые спором бывшие железнодорожники  прозевали приближение начальства. Впрочем, начальство было чужое... да и Мишка у товарища Карбышева в любимчиках ходит; отбрешутся.

– Смирно! – с придыханием потребовал адъютант. – Распустились тут, гуляй-малина!..

Бобров с Калашниковым наконец повернулись, оценили обстановку и неохотно вытянулись во фрунт.

Бывает такой мужской тип: годов чуть не до полста и выглядит моложаво, и держит себя молодо – а затем в один миг ломается, обвисает, теряет остроту восприятия и будто бы смысл жизни. Вот и в Окто чувствовалось что-то такое... приближался инопланетянин к той неизбежной точке, за которой от образцового воина в белоснежных доспехах останется только призрак. Хотя, конечно, всё равно в доспехах. Настоящие доспехи – они навсегда. Окто быстрым чётким движением снял шлем.

– Подтверждаю, – сказал штурмовик, встряхивая отросшими жёсткими кудрями. – Оборудование с «Палача».

Интересно, что он там разглядывал через свой «визор»? Рентген у него в шлем встроен, что ли?.. С их уровнем миниатюризации вполне возможно: излучающую трубку встраиваем вот в этот гребень наверху, а приёмник для отражённых лучей... Хотя отставить: почему сразу «рентген»? потому что «видит невидимое»? Ненаучно рассуждаете, товарищ Берия, обывательски. «Невидимость» объекта может проистекать из самых различных его свойств; значит, и компенсировать недостатки человеческого глаза следует различными инструментами. Может, в визор шлема встроен самый обыкновенный микроскоп. И подлинность оборудования Окто проверяет безо всякого рентгена, а, например, просто читая крохотную гравировку.

Нет, всё-таки отставить: так я до утра могу гадать, и ничего не выгадать. А разгадывать, понятно, надо; технологию воспроизводить – надо тем более; очень уж похвально Мясников отзывается об этих тактических шлемах... Но для того, чтобы хотя бы приблизиться к пониманию инопланетных технологий, надо набрать колоссальный объём знаний, которых у нас пока нет; и невозможно даже сказать, будто мы охотимся за клочками информации – нет, информации у нас полно, у нас явный переизбыток информации, только мы не знаем, что с ней делать; потому что даже если союзники предоставят нам полный комплект проектно-производственной документации на личную броню,  – как она там называется... «Фазан»? «Катар»?.. – и тогда мы не сумеем наладить производство, мы даже нормально проект прочитать не сумеем, потому что задач, – срочных, немедленных, чрезвычайных, – настолько много, что груз выворачивается из рук...


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю