Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 13

– Здравствуй, – сказал я просто.

– Ты что тут делаешь? Как… – она понизила голос до шепота, будто на площадке ниже стоял кто-то, кому было нельзя слышать наш разговор. – Как ты вообще эту квартиру нашел? Про нее никто из наших не знает! Я так старательно скрывала, где на самом деле живу… – она расстроенно вздохнула, будто бы уже позабыв о своем вопросе. – Не хочу, чтобы сюда тоже начали ходить, топтать, болтать, пить… я не против всего этого, но убирать-то мне придется, понимаешь⁈

– Ну, скажем так, это было наитие, – улыбнулся я загадочно. Девушка явно была немного себе на уме, к тому же, судя по добравшемуся до моих ноздрей аромату, в кружке у нее был не чай, а что-то алкогольное, так что она вряд ли стала бы докапываться. – Как там, кстати, наши? Я выпал из жизни в последнее время.

– Ой! – она махнула ручкой с выражением вроде: «Ты обратился по адресу», – да так всего и не упомнишь! Ты заходи, ладно, раз пришел. Только разуйся.

Она вошла в квартиру, я – следом. В прихожей снял туфли, поставил на банкетку. Она, даже не удосужившись убедиться, что я закрою дверь, уже ушла куда-то в недра квартиры. Я пошел на ее голос.

Квартира номер семь оказалась неожиданно просторной – заметно больше вороновской, с высокими потолками и тремя комнатами только под одной стороне коридора, окна которых выходили на улицу. Одна дверь, ближе к входу, ведущая, вероятно, в гостевую уборную, была заперта, а затем шла широкая арка в гостиную.

– Наши, наши… тут кстати еще вопрос, кого считать «нашим», согласен? Если из тех, с кем мы оба нормально общались, то это будет разве что Федоров, да может быть Надька Феоклистова. И у этих все до тошноты скучно и ровно. А вот если брать отдельно «моих» и «твоих»… Это уже совсем другая история. Ты про кого хочешь сначала услышать?

– Про своих, – улыбнулся я, входя за ней в гостиную.

Обставлена она была не то чтобы богато, но со вкусом человека, который знал, что ему нравится, и не собирался извиняться за свой выбор: низкий диван, заваленный подушками с вышивкой, книжные полки от пола до потолка, плотные шторы цвета переспелой вишни, окна выходили уже во двор дома, на стенах – акварельные картины, по большей части незаконченные.

Посреди гостиной стоял мольберт с натянутым холстом, где только начали рисовать. Судя по пятнам на платье, она рисовала сама.

– Садись, – она махнула на диван. – Только подушку сдвинь, под ней краски.

Я сдвинул подушку, обнаружил под ней тюбик кобальта и деревянную палитру, переложил аккуратно на пол и сел. Девушка устроилась в кресле напротив, подобрав ноги.

– Так, – сказала она. – Давай начистоту, Петя. Я тебя не видела давно. Тебя вообще почти никто не видел с весны. Лара говорила, что ты совсем исчез. Милка думала, ты уехал. А ты – здесь. Про других успеется. Расскажи лучше, как ты. Где пропадал? Все волновались.

«Все волновались» в устах определённого типа людей это означало «все обсуждали». Разница принципиальная.

– Работал, – сказал я просто, пожимая плечами. – Надо же как-то жить.

– У-у-у… – протянула она. – Это скучно! Я так тебе сочувствую, ты даже не представляешь. Мало того, что родителей потерял, так еще и работать приходится!

Это было немного грубо, но вряд ли она имела в виду что-то оскорбительное. Теплый алкоголь – штука такая. Да и мне было грех жаловаться, пьяный – находка для шпиона.

Перевести разговор на нужные мне темы оказалось совсем несложно, и через пару минут я уже знал что ее звали Ева, что Хольцы устроили салон в новом месте, «ужасном, с дурной акустикой, но Марта уверена, что так и надо», что Рябинин ушёл от жены и живёт у чьей-то тёти на Портовой, что Милка выставилась в галерее, но картины не продались, потому что «она опять ушла в абстракцию, а абстракцию в Грозове покупают только сумасшедшие», что Яблоков опять влез в долги…

Я слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы в тех местах, где это делал бы человек, знающий всех упомянутых лично. Еву быстро понесло и, возможно, даже если бы я в какой-то момент прямо спросил, откуда ее знаю, она бы тоже ответила, не поняв подвоха.

А между строк я собирал картину прошлого Воронова. Штрих за штрихом, имя за именем.

Богема. Второе, может, третье поколение – родители тоже были в этом кругу. Отец – музыкант, скрипач, мать – кажется, что-то литературное, но тут Ева сама не была уверена. Семья была небогатая, но вхожая во все нужные дома. Петя вырос на этих вечерах, среди мольбертов, партитур и бесконечных споров о форме и содержании.

Потом, когда ему было лет шестнадцать-семнадцать, родители умерли и после их смерти Воронов быстро выпал из тусовки. Перестал приходить на салоны. Бросил учёбу – или его отчислили.

Жил где придётся: «У Серёжи на чердаке, потом у Анны, потом вообще неизвестно где». Подрабатывал – играл на скрипке в ресторанах, на частных вечерах, иногда на улице. Из контекста было понятно, что это не был его осознанный выбор, просто больше ничего Петр нормально делать не умел.

Воронов явно был из тех, кого жизнь выбила из колеи, и кто обратно так и не вернулся. Вернее – не вернулся до недавнего времени. До того, как начал готовить ритуал с часами.

– А потом ты просто исчез, – сказала Ева. – Всё. Как отрезало. Последний раз тебя видели у Лары, месяца два назад, и ты был, ну, совсем плохой. Худой, бледный, глаза красные. Лара хотела тебя покормить, а ты ушёл через полчаса, и все. Ну как отрезало, – повторила она.

Я кивнул. С одной стороны, мне незачем было это запоминать. Записные книжки Воронова уже давали достаточно пищи для размышлений. Но каждая деталь дополняла портрет человека, чьё тело я носил.

– Непростое было время, – сказал я. – Сейчас уже лучше.

– Вижу, – кивнула Ева, воспользовавшись паузой, хлебнула из чашки, замерла на секунду. – Ой, чего это я⁈ Будешь?

– Буду, – кивнул я.

Она встала и вышла на кухню.

Оставшись один, я поднялся и подошёл к камину, притягивавшему мой взгляд с первой минуты в комнате.

Большой, из тёмного камня, с широкой полкой. Им давно не пользовались, и вряд ли он был нужен для отопления, скорее для красоты, но все равно выглядел он очень внушительно. Но кроме этого это был совершенно обычный камин. Я осмотрел его с разных сторон – ничего подозрительного.

[Ничего. Я ничего не чувствую, милый. Ни следа маны. Ни остаточного фона, ни наведённого контура.]

Я провёл пальцами по кладке. Шершавая, прохладная. Обычный камень. Обычная каминная полка с обычной шкатулкой. Но я был уверен, то видение было не просто так. И что-то в этом камине явно было, просто с первого взгляда я не мог определить, что.

Но пытаться копать глубже при хозяйке было нельзя, тем более в первый визит. Я вернулся на диван. Ева появилась с двумя глиняными кружками, от которых снова шел пар и запах горячего вина.

– Держи. – Она протянула кружку и снова устроилась в кресле. – Слушай, кстати. Я бы никогда не подумала, что увижу тебя в костюме. Ты выглядишь как чей-то дедушка на свадьбе. Что произошло?

Я пригубил нечто напоминающее глинтвейн.

– Стал владельцем лавки, – сказал я. – Лавки магических артефактов. На набережной Тихого канала.

Ева уставилась на меня. Кружка в её руке замерла на полпути ко рту.

– Ты? – не поверила она.

– Я.

– Лавки?

– Да.

– Ты – Петя Воронов, который три года принципиально отказывался работать кем бы то ни было, пока родительские деньги не кончились окончательно, потому что «работа – это рабство для тех, кому нечем заняться», стал владельцем лавки. Торговой лавки.

– С товарами, прилавком и помощницей, – подтвердил я.

Ева молчала. Потом рассмеялась, запрокинув голову.

– Нет, ты серьёзно. Я вижу, что серьёзно. Господи, если бы Лара это услышала, она бы лопнула. Она всё время говорила, что ты кончишь на улице, а ты – лавочник. Воронов-лавочник. – Она покрутила головой. – Мир перевернулся.

– Люди меняются, – сказал я.

– Не так. Не настолько. – Ева отпила из кружки и посмотрела на меня поверх края. – Тебя подменили, Воронов? Признайся.

Фраза попала ближе, чем она думала. Я усмехнулся.

– Возможно. Но мне в новой версии нравится больше. Спокойнее живется.

Ева хмыкнула, но спорить не стала. Допила в пару глотков, поморщилась, поставила кружку на подлокотник – видимо, подставки для посуды были ниже её достоинства.

Я поднялся.

– Ладно, мне пора. Лавка сама себя не откроет, – улыбнулся я.

– Петь.

– Да?

– Про квартиру. Серьёзно. Никому не говори!

– Я могила, – я изобразил жест, означающий закрывание рта на замок.

– Я не шучу. Если кто-нибудь из наших узнает, что я здесь, начнётся паломничество. А мне нужна тишина. Я работаю.

Я посмотрел на мольберт, на разбросанные тюбики, на акварели по стенам. Она действительно работала здесь основательно, судя по количеству незаконченных вещей.

– Не скажу, – пообещал я. – Но с условием.

Ева вопросительно подняла бровь.

– Я загляну ещё раз. Через несколько дней, – сказал я.

– Зачем?

– Устроишь мне выставку своих работ, – сказал я, кивнув на мольберт.

Ева помедлила. Потом пожала плечами.

– Ладно. Но если ты придёшь с Яблоковым или с кем-то из компании, я тебя не впущу.

– А если расскажу Ларе, где ты прячешься? – я позволил себе лёгкую улыбку.

– Тогда я расскажу Ларе, что ты стал лавочником. Посмотрим, кто пострадает больше.

Я рассмеялся. Она тоже.

У двери я обернулся.

– Приятно было увидеться, Ева.

– Взаимно, – сказала она. – Хотя ты и стал странный.

Странный. Меня так уже называли, и не раз. Я начинал привыкать.

* * *

Следующим утром, ближе к одиннадцати, колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошёл наш старый знакомый. Котов.

В прошлый раз он влетел – потный, красный, с трясущимися руками и глазами человека, только что обнаружившего, что бабушка смотрит на него с портрета. Сейчас он выглядел совершенно иначе: спокойный, собранный, в чистом сюртуке, с аккуратно повязанным галстуком.

– Пётр Алексеевич, – сказал он с порога. – Доброе утро. У меня для вас новости.

– Доброе утро, Семён Аркадьевич. Присаживайтесь.

Котов сел на стул который у нас уже давно утвердился как стул для клиентов, но сначала подошел к прилавку и положил на него конверт.

– Картину я продал, – сказал он.

Ася, протиравшая полки у дальней стены, обернулась.

– Небыстро, – заметил я.

– Я устроил закрытый аукцион. Пригласил всех коллекционеров, о которых знал и на кого смог выйти через знакомых. Торги шли полтора часа. Итоговая цена сто пятьдесят три тысячи рублей.

Я мысленно присвистнул. Это было в три раза больше первоначальной оценки.

– Поздравляю, – сказал я. – Это больше, чем вы ожидали.

– Значительно больше. – Котов указал на конверт. – Здесь – чек на семьдесят шесть тысяч пятьсот рублей. Половина.

Я посмотрел на конверт. Потом на Котова.

– Семён Аркадьевич, мы договаривались, что вы заплатите по совести. Это слишком щедро.

– Это по совести, – ответил он ровно. – Без вас картина не была бы продана. Без вас я бы потерял и картину, и, вероятно, здоровье. Половина – это справедливая цена за то, что вы сделали.

Ася подошла ближе. Тряпка для полок была забыта на полке.

– Подождите, – сказала она. – Семьдесят шесть тысяч? Это же огромные деньги. Вы правда вот так просто их отдаёте?

Я бросил на неё недовольный взгляд. Она его поймала, но не отступила. Стояла и смотрела прямо на Котова.

Котов посмотрел на Асю. Не обиделся, хотя на самом деле я и не ожидал, что обидится.

– Барышня, – сказал он, – я всю жизнь работаю с людьми. И за все эти годы я усвоил одну вещь, которую большинство моих коллег не выучили до сих пор: честность – это не добродетель. Это инвестиция. Человек, которого ты обсчитал, к тебе не вернётся. А тот, с которым ты разделил прибыль по-честному, вернётся, и приведёт других.

Он помолчал. Потом добавил:

– К тому же удача не любит жадных. Это я тоже проверял.

Ася открыла рот – я видел, что на языке у неё крутился ещё вопрос, – но, поймав мой взгляд, все-таки промолчала. Учится.

Котов встал, протянул мне руку.

– Спасибо, Пётр Алексеевич. Если когда-нибудь понадоблюсь – вы знаете, где меня найти.

– И вам спасибо, Семён Аркадьевич. Если кому-нибудь из знакомых понадобится помощь с артефактами, будем рады, – улыбнулся я.

Он кивнул, надел шляпу и вышел. Колокольчик прощально звякнул.

Ася проводила его взглядом, потом повернулась ко мне.

– Семьдесят шесть тысяч.

– Семьдесят шесть тысяч пятьсот, – поправил я, вскрывая конверт. Чек был внутри – аккуратно выписанный, с печатью банка. Настоящий.

– Плюс то, что у нас было. Итого – почти сто тысяч. – Ася присела на край прилавка. – Пётр, это же целое состояние. Что мы с ним будем делать?

– Тратить. Аккуратно и с умом!

В итоге мы обсуждали бюджет до обеда.

Впрочем, главная проблема определилась довольно быстро. Товар. Полки лавки, мягко говоря, пустовали. Ася закупала расходники вроде свечей и трав на местном рынке, но этого даже близко не было достаточно, чтобы нас можно было полноценно называть «лавкой артефактов».

– Мне нужен поставщик, – сказал я задумчиво. – Насколько я понимаю, нечто настолько разнообразное можно получить, глобально, только тремя способами. Лавка, поправь меня, если я ошибаюсь. Понятно, что ты спала двадцать пять лет, но не думаю, что в этих вопросах что-то глобально поменялось. Вариант первый: через специализированные фирмы. Но такие конторы обычно торгуют только оптом, и, если уж честно, ста тысяч на опт даже близко не хватит.

[Все так, милый. Рита заказывала как раз в таких конторах, но только поначалу. И даже в те времена это были заказы на сотни тысяч, а сейчас цены выросли.]

Я кивнул ей и самому себе.

– Есть еще места, где продают… – Ася запнулась, подбирая слово, уже скорее всего понимая, как я отреагирую. – Нестандартный товар.

– Краденое.

– Я этого не говорила.

– Ася.

– Ну хорошо. Краденое. Ну и что с того? Готова спорить, половина лавок в городе так закупается.

Я покачал головой.

– Нет.

– Почему?

– Во-первых, потому что одна проверка ОБЛИКа – и у нас не лавка, а уголовное дело. А во-вторых, потому что это попросту низко. Представь, что будет, если к нам придет человек, у которого украли то, что мы продаем. Даже не учитывая жалоб и тех же проверок после жалоб, представь каково ему будет увидеть свою вещь на полке? Пока это моя лавка, у нас не будет продаваться ничего хоть немного сомнительного. И если я узнаю, что ты в тайне от меня что-то такое покупаешь «для экономии», будешь очень серьезно наказана. Мы поняли друг друга?

– Да… – Ася вздохнула, но спорить не стала. – Какой еще вариант?

– Аукционы, – сказал я. – Распродажи имущества, ликвидации коллекций, наследства. Там бывает всё: и барахло, и редкости. Цены непредсказуемые, но если повезёт – можно взять хорошие вещи за треть рыночной стоимости.

[Мне это нравится. Там могут попасться предметы, которые никто не сумеет оценить, – а я сумею.]

– Лавка одобряет, – передал я.

– Тогда нужно следить за объявлениями, – сказала Ася. – Наверняка о чем-то подобном будет писаться в городских газетах.

– Хорошо. Надо будет узнать, в каких, и начать выписывать.

– Я схожу после работы до киоска, – сама вызвалась Ася.

Похоже, ей было еще немного совестно за упоминание скупки краденого.

[Она становится лучше, правда? Меньше спорит. Больше делает.]

– Не перехвали. Услышит – зазнается.

[Я шёпотом.]

* * *

Три дня прошли тихо. Я обналичил чек, распределил деньги: часть на текущие расходы – еда, свечи, мелкий ремонт, – часть отложил на крупную закупку. Ася купила стопку газет и методично вырезала все аукционные объявления, складывая их в отдельную папку.

На четвёртый день Ася положила передо мной вырезку из «Вестника Грозова».

– Вот, – сказала она. – Посмотри.

Объявление было набрано мелким шрифтом, в траурной рамке:

«Распродажа имущества из собрания покойного Семёна Игнатьевича Дивалина (1349–1404 от Первого Рассвета). Коллекция магических приборов, антикварной мебели, предметов декоративно-прикладного искусства и прочего. Аукцион состоится в доме усопшего по адресу: Берёзовая аллея, дом 3. Осмотр лотов – с 10 часов утра, торги – с полудня. Вход свободный».

– Дивалин, – задумчиво сказал я. – Знаешь такого?

– Представь себе, даже я знаю, – кивнула Ася. – Один из крупнейших коллекционеров Грозова. Говорят, у него есть вещи, которых больше нет ни у кого в городе.

– Были, – поправил я, взглянув на объявление.

– Были, – согласилась Ася.

Я ещё раз перечитал объявление. Это было именно то, что нужно: специализированно-магический товар, который мог стоить копейки во владении несведущего и тысячи в правильных руках.

– Я еду, – сказал я.

– А я?

– Остаёшься за старшую. Лавку на замок оставлять нельзя – вдруг клиенты.

Ася нахмурилась, но не спорила. Она уже привыкла к тому, что «за старшую» – это не ссылка, а доверие.

* * *

Берёзовая аллея оказалась в западной части города, в районе, который Ася в своё время описала как «для тех, кому денег не жалко, а вкуса не хватает». Тут она была несправедлива: дом Дивалина оказался сдержанным двухэтажным особняком с фасадом из серого камня, коваными решётками на окнах и палисадником, в котором росли настоящие берёзы. Все очень аккуратно, изящно и я бы даже сказал стильно.

У входа стояла небольшая толпа – человек двадцать, может двадцать пять. Публика разношёрстная: но иного от антикваров, коллекционеров и лавочников, как я, ожидать и не стоило.

Молодой человек в чёрном костюме – видимо, представитель аукционного дома – стоял у двери с журналом регистрации.

– Добро пожаловать. Ваше имя?

– Воронов. Пётр Алексеевич. Лавка чудес, набережная Тихого канала, дом семь.

Он записал, кивнул и пропустил.

Внутри дом Дивалина оказался именно таким, каким должен быть дом человека, посвятившего жизнь коллекционированию. Прихожая была скромной, но за ней открывалась анфилада комнат, и в каждой – витрины, шкафы, стеллажи, заставленные предметами.

Участников пустили на осмотр до начала торгов. Я шёл медленно, от витрины к витрине, не торопясь. Профессиональная привычка – сначала окинуть всё целиком, потом вернуться к тому, что зацепило.

В первой комнате – мебель. Тяжёлая, дубовая, с инкрустацией. Красивая, но не моя забота.

Во второй – декоративные предметы. Вазы, подсвечники, пара статуэток. Одна из них – бронзовый грифон – была, возможно, магической: я заметил на постаменте тонкую гравировку, похожую на контурные знаки.

Третья комната оказалась сердцем коллекции.

Стеклянные витрины, подсвеченные магическими огоньками, стояли вдоль стен. В каждой – что-нибудь необычное: металлические фляги, подзорные трубы, сумки из, на вид, из крокодильей кожи, небольшие устройства, очень похожие на допотопные сотовые телефоны. Всё было разложено на чёрном бархате, пронумеровано, с карточками-описаниями мелким почерком.

Дивалин понимал, что убирать под колпаки, а что просто раскладывать и расставлять по дому. Даже беглого взгляда хватало, чтобы понять: предметы под стеклом стоили многие тысячи и, возможно, сотни тысяч. И, к сожалению, как бы это ни было красиво, мне это было не по карману.

Еще несколько комнат с витринами я быстро прошел чисто из любопытства. Судя по всему, мне нужно было искать комнаты, где не выставлялись, а просто выкладывались более простые предметы коллекции.

Очередная комната была, судя по всему, кабинетом Дивалина. Витрин тут не было, зато стоял массивный стол красного дерева, книжные шкафы, кожаное кресло. На столе – чернильный прибор, стопка каталогов, перьевая ручка.

И на стене, над столом, на специальном крючке – монокль.

Он был небольшой: круглая линза в тонкой серебряной оправе, с короткой цепочкой. Ничего примечательного – на первый взгляд. Но неожиданно мне почти что ударило по ушам ментальным криком Лавки.

[Монокль! Милый, монокль над столом! Ты видишь его? Серебряная оправа, на крючке! Ты должен его получить! Слышишь меня? Ты обязан его заполучить!]

Глава 14

Монокль висел на крючке и блестел в свете магической лампы. Спокойно, равнодушно. Серебряная оправа, тонкая цепочка, линза без единого изъяна. На ободке гравировка: мелкие символы, уходящие по кругу.

Часы в кармане жилета гудели так, что я чувствовал вибрацию даже рёбрами.

– Объясни, – сказал я одними губами.

[Это его монокль. Моего первого хозяина. Он всегда носил его на цепочке, в нагрудном кармане. Когда он умер… монокль исчез. Я не знала, куда он делся. Думала, что потерян навсегда.]

Голос Лавки был спокойным, почти деловым. Но я слышал за этим ровным тоном то, что слышал тысячу раз в голосах клиентов, когда они приносили мне дедовские часы: «Мне нужно, чтобы они шли. Мне всё равно сколько это стоит. Просто чтобы шли».

– Что он делает? – спросил я. – Чем полезен с практической стороны?

[Сам по себе показывает потоки маны. Любой сильный маг видит их и без монокля, так что большой ценности он не имеет. Для тебя, пока ты не научился видеть сам, он станет магическими глазами. Но если он связан со мной… Пётр, через него я могу показывать тебе то, что воспринимаю сама. Внутреннюю структуру артефактов. Контуры заклинаний. Дефекты. И ещё – проецировать изображения. Наложить чертёж прямо на реальность. Нарисовать ритуальный круг на полу, который ты увидишь через линзу. Это инструмент, милый. Настоящий рабочий инструмент.]

Она говорила про «инструмент», а наверняка думала про «часть семьи». Я знал эту разницу. Сам всю жизнь говорил про свои часы «это рабочий прибор», а Катя знала, что для меня это было гораздо больше.

– Я его достану, – ответил я, и выслушал поток благодарностей от Лавки.

Но до начала торгов оставалось больше часа, так что я продолжил обход.

Аукцион Дивалина был разбит на более чем тысячу с лишним лотов. Большинство составляла мелочь: статуэтки, посуда, гравюры, мебельная фурнитура. Но среди барахла попадались вещи, при виде которых часы оживали.

[Лот сорок один. Набор линз в кожаном чехле. Четыре штуки, латунные оправы. Написано, что это просто линзы, но на них просто выцвело зачарование. Стартовая цена двести, но если я их заряжу, то реальная стоимость будет около восьмисот.]

Я себе отметил.

[Лот семьдесят восемь – шкатулка с резьбой. Видишь завитки на крышке? Это не узор. Это контурная сетка. Внутри – остаточный накопитель, примерно такой же, как в той шкатулке с жемчужиной, хотя и совсем слабый. Двести пятьдесят стартовая, реальная – тысяча, не меньше.]

Запомнил.

Мы шли от витрины к витрине. Лавка читала каждый предмет с уверенностью библиотекаря, листающего знакомый каталог. Иногда ошибалась («нет, ближе, я не понимаю… ага, нет, это просто латунь, ничего интересного»), но чаще в ее голосе четко ощущалось знание дела.

В соседней комнате обнаружились полки с расходниками: видимо, Дивалин не только коллекционировал, но и немного работал с магическими предметами сам. Не удивительно при таком хобби. Зачарованный мел, медная проволока, флаконы с разными магическими экстрактами, подписанные мелким почерком.

[Вот это – настоящее сокровище. Расходники по аукционным ценам обычно идут за треть розницы. Бери всё, что сможешь унести.]

Я шёл дальше. Толстый мужчина с лорнетом задержался у подзорной трубы, что-то записывая. Один из антикваров разглядывал комод, простукивая стенки костяшками пальцев. Женщина в шляпе листала каталог, делая пометки карандашом. Все они занимались своим делом и на меня внимания не обращали. Тем лучше.

За полчаса я составил мысленный список из множества позиций. В них входило далеко не только то, что Лавка настоятельно рекомендовала купить. Аукцион в любом случае был шансом приобрести товары за цену ниже рыночной, так что не обязательно было гнаться только за тем, что могло вырасти в цене в несколько раз.

Торги начались ровно в полдень.

Аукционист, сухой мужчина в пенсне и чёрном костюме, встал за кафедру в главном зале. Участники расселись на стульях, расставленных полукругом. Я занял место с краю, ближе к выходу. Хотел видеть зал, не привлекая внимания.

Торги шли быстро. Аукционист вызывал лот, называл стартовую цену, поднимались руки. Большинство позиций уходили за две-три ставки: перекупщики работали чётко, без азарта, как на конвейере.

Я тоже поднимал руку спокойно, не дёргаясь, и в большинстве случаев конкуренция также была минимальной. Расходники никого не интересовали, их я забрал практически по стартовой. Флаконы с экстрактами ушли за двойную цену. Кто-то из перекупщиков поднял ставку на два лота, но отступил, когда я не дрогнул.

Линзы пришлось отбивать: один из антикваров, тощий, с лысиной и нервными пальцами, потянулся к ним с определённым интересом. Я перебил его на третьей ставке, решив не связываться.

Шкатулку-накопитель я взял за четыреста. Грифона за пятьсот пятьдесят: никто не опознал в нём артефакт, а бронзовая статуэтка без истории стоила именно столько. Набор резцов за семьсот.

[Резцы стоят минимум три тысячи. Ты сейчас украл их на глазах у всего зала.]

– Не украл. Купил по рыночной цене невежества, – беззвучно ответил я.

К четырехсотому лоту я потратил чуть больше шестидесяти тысяч и набрал девяносто три наименования. Самые ценные лоты, как всегда, оставляли напоследок, но мне с моим бюджетом на них было плевать, так что я без стеснения забрал почти четверть «швали». Монокль шёл под номером четыреста сорок семь. Я ждал.

– Лот номер четыреста сорок семь, – объявил аукционист. – Монокль в серебряной оправе. Происхождение не установлено. Стартовая цена – две тысячи рублей.

Я не поднял руку сразу, подождал три секунды. Тишина. Никто не торопился. Я уверенно сделал ставку.

– Две тысячи, – зафиксировал аукционист. – Кто больше?

Тишина. Аукционист оглядел зал.

– Две тысячи – раз…

– Две пятьсот.

Голос раздался слева. Я повернулся.

Мужчина. Лет пятидесяти пяти, может шестидесяти. Плотный, с круглым лицом, аккуратно подстриженными бакенбардами и маленькими глазами, утопленными в складках. Сюртук дорогой, тёмно-коричневый, с бархатным воротником. На голове котелок, который он не снял, войдя в зал. На мизинце перстень с камнем.

– Три тысячи, – сказал я.

Мужчина в котелке даже не повернул головы.

– Три пятьсот.

Методичный. Не торопится, не нервничает. По крайней мере пока.

– Четыре тысячи, – сказал я.

– Четыре пятьсот.

[Пётр…]

– Пять тысяч.

– Пять пятьсот.

Зал притих. Те, кто оставался, повернулись к нам. Аукционист переводил взгляд справа налево.

Я посмотрел на мужчину в котелке. Он сидел прямо, руки на коленях, лицо спокойное. У таких бюджет обычно определён заранее, и они не выходят за него. Вопрос: где его потолок.

– Шесть тысяч, – сказал я.

– Семь, – ответил мужчина.

Впервые он перескочил через шаг. Значит, нервничает. Или хочет показать, что не нервничает. И то и другое полезная информация.

– Восемь.

– Девять.

– Десять тысяч.

Круглое число. Психологический барьер. Мужчина в котелке помедлил, впервые за весь торг. Полсекунды, не больше, но я заметил.

– Одиннадцать, – сказал он.

Чёрт. Не сломался.

[Пётр, мы можем обойтись…]

– Тихо, – ответил ей шепотом, а затем громко сказал на весь зал. – Двенадцать тысяч!

– Тринадцать.

– Пятнадцать, – продолжал я.

Мужчина в котелке повернул голову, впервые за весь торг, и посмотрел на меня. Пытался понять, блефую ли.

Я смотрел на него спокойно.

– Шестнадцать, – сказал мужчина.

– Восемнадцать.

– Девятнадцать.

– Двадцать тысяч, – перебил я ставку.

Зал молчал. Аукционист тоже молчал: видимо, такие торги за монокль неустановленного происхождения были в его практике нечастым событием.

Мужчина в котелке побарабанил пальцами по колену. Перстень мягко стукнул по ткани. Потом:

– Двадцать и пять сотен.

Двадцать тысяч пятьсот. Он перешёл на мелкие шаги. Верный признак потолка: человек, у которого ещё есть запас, не мельчит.

Мне нужно было его сломать. Прямо сейчас.

– Двадцать пять тысяч, – сказал я.

Голос у меня был скучающий, словно я называл цену на хлеб. Но двадцать пять тысяч от тридцати четырёх, это девять тысяч остатка. Если он ответит…

Мужчина в котелке сжал губы. Потом:

– Двадцать пять… пятьсот.

Живучий, зараза.

– Тридцать тысяч, – сказал я.

Безрассудный, нерациональный, и именно поэтому эффективный рывок. Когда соперник видит, что ты скачешь через ступени, он не знает, где у тебя кончается лестница.

Мужчина в котелке не ответил.

Секунда. Две. Три.

– Тридцать тысяч – раз, – сказал аукционист.

Мужчина смотрел на свои руки.

– Тридцать тысяч – два.

Мужчина поднял голову, посмотрел на меня с выражением злобы и обиды, но ставку так и не поднял.

– Тридцать тысяч – три. Продано!

Молоток стукнул о кафедру. Я выдохнул коротко, через нос, так, чтобы никто не заметил.

Мужчина в котелке поднялся, одёрнул сюртук и вышел из зала, не оглянувшись.

[Ты его получил!]

– Получил, – тихо ответил я. Так, чтобы моих разговоров с Лавкой никто не слышал.

[Пётр… Тридцать тысяч. Это почти всё, что у тебя было.]

Голос Лавки звучал иначе. Не радостно, а виновато.

Я пожал плечами, поднимаясь с места. Больше мне здесь было нечего делать.

– Мы закупились на шестьдесят тысяч товаром, который можно перепродать втрое и монокль, который стоит больше, чем всё это вместе. Четыре тысячи в кармане, на первое время хватит. Деньги это бумажки, они возвращаются.

Лавка молчала несколько секунд. Потом, тихо, почти шёпотом ответила:

[Спасибо, милый.]

Я забрал монокль у регистрационного стола. Серебро было прохладным, линза идеально чистой. Цепочку я продел в петлю жилета. Монокль лёг в нагрудный карман.

А вот перевезти девяносто три наименования из дома покойного коллекционера на Набережную Тихого канала оказалось задачей нетривиальной.

Извозчик, широкоплечий мужик с усами и крытой повозкой, посмотрел на ящики, посмотрел на меня, назвал цену в три раза выше обычной и был совершенно прав. Мы загрузили коробки, свёртки и мешки, я сел рядом с ним на козлы (в повозке места не осталось), и мы тронулись.

По дороге я мысленно считал. Тридцать тысяч за монокль. Шестьдесят за остальной товар. Четыре в кармане минус извозчик. Итого чуть больше трёх тысяч свободных денег. Не густо, но и не пусто.

Быстро мы, конечно, не отобьемся, но то, что я закупил, не портилось и не тухло, так что рано или поздно все вложенное вернется к нам с огромными процентами.

Повозка тряслась по мостовой. Ящики позвякивали. Солнце стояло ещё высоко, но уже начинало клониться к крышам.

Ася встретила нас у двери.

– Это всё – наше? – спросила она, удивленно глядя на ящики.

– Да, наше, – спокойно кивнул я.

– Сколько тут всего?

– Около сотни наименований. Давай заносить, потом разглядывать будешь.

Следующие четыре часа мы таскали, распаковывали, раскладывали и каталогизировали. Ася работала быстро и молча, изредка задавала вопросы, но в основном справлялась сама. Она уже знала лавку достаточно, чтобы понимать, что куда ставить: расходники на нижние полки, мелкие артефакты на средние, ценные на верхние, под присмотр.