Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 16

Пожарные закончили через полчаса.

Я стоял через дорогу, привалившись к каштану, и смотрел, как двое в форме сматывают шланг. Второй этаж дома четырнадцать был чёрным: оконные проёмы без стёкол, закопчённые стены, обугленный наличник.

Старший пожарный, грузный мужчина с обожжёнными бровями, подошёл ко мне, наметанным глазом определив владельца.

– Ваша квартира, верно? – спросил он.

– Верно, – ответил я без энтузиазма. – Вы смогли определить, что случилось?

– Поджог, – буднично сказал он. – Причём не обычный. Следов горючего состава нет. Ребята из контроля подтвердят, но я и так вижу: магический. Кто-то работал дистанционно.

Магический поджог. Дистанционный. Я кивнул.

– Акт заберёте в жилищной конторе завтра после полудня, – продолжил он. – Заявление на возмещение, если есть страховка, там же. Сочувствую.

Он ушёл. Я остался смотреть на дом.

Часы в кармане тикали ровно. Лавка слушала, но молчала, и я знал почему: она ждала, пока я заговорю первым.

– Это Виктор, – тихо сказал я.

[Да. Кто же ещё…]

– Он действует быстро. Я отказал ему днем, и вот, квартира уже горит.

[Он явно хочет показать, что его слова – не пустой звук. Пожелание «не пожалеть» оказалось не пожеланием.]

Голос Лавки был очень тихим.

Личных вещей в квартире на самом деле было немного, и они не стоили того, чтобы из-за них переживать. Но сама квартира, которую я еще с утра собирался продать минимум за полмиллиона… Теперь от неё осталась обгорелая коробка, и я сильно сомневался, что хоть кто-то купит ее в таком виде.

Но шестьдесят лет жизни учат принимать потери. Факт есть факт, и горевать бессмысленно. Я выдохнул, оттолкнулся от дерева и пошёл к набережной.

Ася ждала внизу, за прилавком. При виде меня, входящего в лавку без обещанной коробки и с далеко не радостным выражением лица, она сразу поняла, что что-то не так.

– Что такое? – вышла она навстречу.

– Квартира сгорела, – пожал я плечами, уйдя в угол и сев на стул.

– Сама?

– Нет, конечно. Поджог. Причём магический.

Ася сжала кулаки. Костяшки побелели.

– Я его найду, – сказала она сквозь зубы. – Этого Виктора. Найду и спалю!!!

– Ася.

– Он сжёг нашу квартиру!

Забавно, что квартира в её понимании стала «нашей», но после произошедшего уже не было смысла поправлять.

– Да. И он это сделал дистанционно, без каких-либо следов, за несколько часов. Человек, который способен на такое, даже если сам не маг, не по зубам колдунье третьего ранга. Без обид.

Она открыла рот, закрыла. Злость на её лице сменилась пониманием ситуации. Потом она выдохнула и тоже села на стул за прилавком.

– И что мы будем делать? – тихо спросила она.

– Разбираться с последствиями. Потом думать.

Я поднял голову к потолку, к Лавке.

– Вопрос по безопасности. Ночью к тебе залез вор, и ты не среагировала. Что помешает Виктору послать кого-то ещё? Или поджечь лавку также, как и квартиру?

[Залез, потому что я спала. Перестройка забирает всё внимание, я предупреждала. В бодрствующем состоянии это невозможно. Мои стены, милый, крепче камня. Двери и окна выдержат таран. Стёкла так же прочны, как стены. Поджечь меня тоже нельзя, ни обычным способом, ни магией: я поглощаю огонь, который касается моих внутренностей. Не идеально, но достаточно, чтобы любая попытка кроме полномасштабного нападения провалилась. Когда я не сплю, я крепость.]

– Значит, – сказал я, – пока ты бодрствуешь, нам ничего не грозит.

[Внутри моих стен. За их пределами я бессильна.]

– Это я знаю. Тогда пока что мы забываем про расширение комнат. Еще вопрос. Есть другие способы потратить энергию кроме физического расширения?

Она выдала ответ только через несколько секунд:

[Есть. Расширение возможностей. Это не требует сна. Работает в фоне, параллельно с обычной деятельностью. Правда занимает от одного до нескольких дней, в зависимости от сложности, но зато я остаюсь в полном сознании.]

– Какие именно возможности, можешь сказать?

Я почувствовал, как Лавка на секунду задумалась, перебирая варианты.

[ Первое, что приходит в голову: проецировать голос не только тебе, но и любому, кто находится внутри меня. Сейчас меня слышишь только ты. Ася, клиенты, гости – все зависят от твоего пересказа. Если я расширю канал, меня смогут слышать все, кто стоит в моих стенах.]

Я даже не стал спрашивать о других опциях. Слишком устал быть ретранслятором. Каждый разговор между Асей и Лавкой проходил через меня, и к десятой реплике голова начинала гудеть.

– Значит, это и сделаем в первую очередь.

* * *

До отбоя я составил список неотложных дел. Первое: нужно купить продукты. Кухня была, плита была, посуда была, а вот еды у нас не было. Второе: жилищная контора (акт о пожаре, документы на квартиру). Третье: страховая. Четвёртое: банк. Пятое: попытаться не сойти с ума в процессе.

Денег после аукциона оставалось чуть больше трёх тысяч. Я взял тысячу и пошёл на рынок. Торговцы уже начали сворачиваться, время шло к восьми вечера, но я успел набрать всего необходимого.

Покупал экономно: мешочек крупы, масло, соль, десяток яиц, связку лука, буханку хлеба, кусок сала, горсть сушёных трав. Мясо (фунт говядины, дешёвый отруб, но свежий) и пучок моркови. На всё ушло триста двадцать рублей.

Вернулся, поднялся на второй этаж, зашёл на кухню. Разложил продукты в шкафу. Поставил воду на плиту. Почистил морковь, нарезал лук, обжарил мясо на чугунной сковороде (нашлась в шкафу, видимо, тоже из запасов Лавки). Запах жареного лука и мяса поплыл в коридор.

Ася появилась через десять минут. Встала в дверях кухни, потянула носом.

– Это ты тут готовишь? – радостно спросила она

– Нет, это плита сама.

– Пахнет как… – она замолчала, подбирая слова.

– Как ужин, – подсказал я. – Садись давай.

Она села. Я поставил на стол две тарелки, разложил жареное мясо с морковью и луком, нарезал хлеб. Простая еда, но сытная, горячая и домашняя, а от того по умолчанию вдвое более вкусная.

Мы ели молча. Окно кухни выходило во двор, и вечерний свет падал на стол мягкой полосой. Лавка гудела на грани слышимости, и мне казалось, что я различаю в этом гудении удовольствие.

Она чувствовала запах еды. Она просила когда-то купить калач, чтобы пахло. Теперь пахло мясом, луком и свежим хлебом, и Лавка была сыта не маной, а ощущением жизни внутри своих стен.

После ужина Ася собрала тарелки, вымыла в раковине, поставила в шкаф. Потом обернулась.

– Спасибо, – сказала она без привычного сарказма. – Было очень вкусно.

– Привыкай к домашней еде, – ответил я. – И учись наконец-то готовить сама.

Она фыркнула, но затем еще раз благодарно кивнула и ушла к себе. Я остался, допил горький, вымыл кружку. Потом спустился вниз, проверил замок на двери, на всякий случай, и поднялся в спальню.

На завтра у меня была назначена война с системой.

* * *

Бюрократия, похоже, была универсальной константой вселенной. Неважно, какой мир, какая эпоха, какая магия: стоило человеку попасть в неприятность, система немедленно обкладывала его бумагами, очередями и чиновниками с усталыми глазами.

В прошлой жизни я оформлял страховку после затопления мастерской и потратил на это три недели. Здесь, по крайней мере, не было ксерокопий. Зато были гербовые печати, которые нужно было ставить в определённом порядке, и «направления», без которых ни одна контора не принимала ни одного документа. Радовало хотя бы, что очередей было немного.

Начал с жилищной конторы, на Медном переулке. Длинная очередь, деревянные скамьи, запах чернил и старой бумаги.

Мужчина передо мной принёс жалобу на соседа, чей кот «портит фасад здания способом, несовместимым с нормами общественного приличия». Женщина за ним оспаривала начисление за водоснабжение.

Клерк за стойкой с вечно недовольным лицом (выражение, которое, видимо, выдавали вместе с должностью), выдал мне акт о пожаре, три страницы мелким шрифтом с печатью, и направление в страховую контору.

Страховая располагалась на Парадной, в здании с колоннами. Ещё одна очередь, ещё одна скамья, ещё один клерк, постарше, с жиденькими бакенбардами и очками на кончике носа. Он долго листал реестр, водя пальцем по строчкам с выражением человека, который точно знает, что ничего хорошего не найдёт, но обязан проверить.

– Квартира по адресу Весенняя, четырнадцать, дом три? Страхового полиса на данный адрес не зарегистрировано, – выдал он.

Я ожидал этого. Воронов, по всей видимости, не озаботился страховкой. Молодой, двадцать два года, вряд ли думал о таких вещах.

– Без полиса возмещение не предусмотрено, – продолжил клерк. – Могу предложить консультацию по оформлению нового полиса на другой объект.

– Благодарю. Не нужно.

Следующий визит: жилищная инспекция (другая контора, другой конец города, ещё одна очередь). Инспектор, женщина с усталым лицом, сообщила, что жар от пожара повредил перекрытия, потолок в квартире над моей деформирован, а пламя из окон испортило оконные рамы соседям сверху. Ущерб оценивается в тридцать тысяч рублей.

– Компенсация ложится на владельца квартиры, в которой произошёл пожар, – сказала она. – Если только вы не докажете, что поджог совершён третьим лицом.

– Поджог подтверждён пожарными.

– Подтверждён факт. Не установлен виновник. Для снятия ответственности с владельца необходимо либо заключение следственного отдела с указанием виновного лица, либо показания не менее двух свидетелей.

– У меня есть свидетельница, которая подтвердит, что меня не было дома в момент пожара.

– Кто?

– Ефросинья, моя работница. Мы тогда были вместе в лавке.

Инспектор покачала головой.

– Работница. Заинтересованное лицо. Её показания не могут быть приняты как основание. Нужен свидетель, не связанный с вами трудовыми или родственными отношениями, и таких нужно два.

Я вышел на улицу. Постоял. Подумал. В лавке в тот вечер были клиенты, но их имён я не знал и, насколько помнил, никто из тех, кто приходил ближе к вечеру, даже ничего не купил.

Продолжая думать, направился в банк. Мраморная лестница, медные перила, запах денег (особый запах, который есть в каждом банке каждого мира: смесь бумаги, металла и чьих-то несбывшихся надежд). Очередь была короткой: к оценщику недвижимости ходили нечасто.

Оценщик, сухой мужчина с пергаментной кожей, долго изучал документы. Перекладывал листы слева направо, делал пометки карандашом, один раз хмыкнул (при виде суммы ущерба, полагаю). Потом положил ладони на стол и посмотрел на меня поверх очков.

– Трёхкомнатная, второй этаж, Заречье. В нормальном состоянии: от четырёхсот до пятисот тысяч. В текущем состоянии, после пожара, банк готов предложить двести тысяч, – заключил он.

Вместо пятисот. Потеря в триста тысяч одним ударом. Я мог торговаться, давить, просить пересмотреть, но знал, что это бессмысленно: оценщик называл рыночную цену, а не своё мнение.

Я откинулся на спинку стула, задумался.

Можно было отказаться, искать покупателя самостоятельно, тратить недели и месяцы. Можно было попробовать восстановить квартиру и продать дороже, вложив деньги, которых не было. Можно было увязнуть в бюрократии, в очередях, в инспекциях, в попытках выжать лишние пятьдесят или даже сто тысяч.

И каждый из этих путей отвлекал ресурсы от лавки, от дела, которое кормило. Классическая ловушка: тратить время на спасение того, что уже потеряно, вместо того чтобы строить то, что ещё цело.

Или можно было срезать потери и направить ресурсы туда, где они нужнее.

– Двести тысяч, – кивнул я. – Тридцать из них переведите напрямую в счёт ремонта соседям. Остаток чеком.

Оценщик кивнул в ответ.

Оформление заняло ещё час. Подписи, печати, гербовые бланки, заверение, копия, направление, ещё одна подпись. Я вышел из банка с чеком на сто семьдесят тысяч в кармане и ощущением, что меня обокрали дважды.

В лавку вернулся уже к закрытию, вымотанный до состояния, когда ноги несут по привычке, а голова думает одну мысль по кругу.

Колокольчик звякнул. Ася подняла глаза от прилавка.

– Ну, как сходил? – спросила она.

Я сел на стул, достал чек, положил на прилавок.

– Сто семьдесят тысяч. Квартиру продал банку за двести, тридцать ушло на ремонт соседям. Страховки не было.

Ася посмотрела на чек.

– Сто семьдесят, – расстроенно повторила она. – Из пятисот…

– Из пятисот. Да.

[Пётр.]

Голос Лавки вернулся, стоило мне переступить порог (заряд маны кончился, пока я ходил). Тёплый и очень виноватый.

[Это из-за монокля. Если бы ты его не купил…]

– Если бы я его не купил, – перебил я, – ты бы лишилась памяти о своем создателе, а я полезного инструмента. Монокль стоит своих денег. Мы это уже обсуждали.

[Но квартира…]

– А что квартира? – хмыкнул я. – Она была строчкой в бухгалтерии, не домом. Дом, – я обвёл рукой стены, полки, прилавок, – здесь. И он цел.

Лавка замолчала. Потом тихо ответила:

[Ты хороший человек, Пётр.]

– Я практичный человек. Это полезнее.

Ася слушала наш разговор, точнее, мою половину, и молчала. Потом встала, ушла наверх и вернулась через десять минут с двумя кружками горячего чая и тарелкой хлеба с маслом. Поставила передо мной.

– Ешь, – сказала она. – Ты уже совсем бледный.

– Мясо пока не научилась, да? – улыбнулся я.

– Не все сразу. Ешь давай.

Я ел. Хлеб был свежий, масло холодное, чай крепкий. Максимально простая еда, но после целого дня в конторах, она ощущалась праздником.

Вспомнил, как после затопления своей мастерской, когда я в очередной день также вернулся домой, вымотанный донельзя, Катя молча поставила передо мной тарелку борща. Ни слова сочувствия, ни вопросов. Просто борщ. Иногда это всё, что нужно.

Мы сейчас сидели втроём: я за прилавком, Ася напротив, Лавка вокруг нас. Лиза на стене покачивалась в медленном танце. На полках поблёскивали артефакты.

Потеря в триста тысяч. И при всём этом, сидя здесь, в тепле, с чаем в одной руке и хлебом с маслом в другой, я не чувствовал себя проигравшим.

Выглядел я на двадцать два, но мне было семьдесят восемь. Я терял мастерскую дважды, бизнес трижды, потерял жену, дочь, здоровье.

Виктор думал, что сломает меня. Что же, он просто не знал, с кем имеет дело.

* * *

Неделя прошла без происшествий. Лавка работала, клиенты приходили, деньги текли тонкой, но стабильной струйкой.

Мы продали набор линз за две с половиной тысячи (купленных на аукционе за восемьсот), шкатулку-накопитель за тысячу двести (обошлась в четыреста), горшок для цветов с самополивом и магией подпитки роста за четыре тысячи (обошелся в полторы), и еще немало другого добра. Касса потихоньку пополнялась.

А в конце недели я отправился на новый аукцион.

Распродажа имущества покойной баронессы Штиглиц проходила в её особняке на Купеческой набережной. На это мероприятие надо было заранее подавать заявки, я успел в последний момент и теперь собирался хорошенько потратиться.

Баронесса, судя по частичному каталогу, опубликованному в газете, была женщиной со вкусом: среди лотов значились редкие медицинские приборы, коллекция минералов, несколько артефактов неустановленного происхождения. Именно то, что нужно для пополнения полок.

Деньги были: чек обналичен, касса пополнилась от продаж, бюджет на аукцион я выделил в сто пятьдесят тысяч. Достаточно, чтобы набить полки.

К самому особняку пришел за полчаса до начала. У входа уже собралась толпа. Несколько знакомых лиц с аукциона Дивалина. Я встал в стороне, у ограды, и листал каталог, делая пометки карандашом.

Услышал шаги. Кто-то остановился рядом.

– Доброе утро.

Голос был знакомым. Я поднял глаза.

Мужчина в котелке. Тот самый. С аукциона Дивалина, где мы торговались за монокль. Тот, кто, по словам Виктора, послал в лавку воришку.

Он смотрел на меня и улыбался со спокойным, сытым удовлетворением человека, который знает то, чего не знаешь ты.

– Доброе утро, – ответил я.

– Хороший каталог, правда? – он кивнул на бумагу в моих руках. – У баронессы был отменный вкус. Жаль только, что вам сегодня ничего купить не удастся.

Он произнёс это легко, почти весело. Потом приподнял котелок на прощание, развернулся и пошёл к входу, где встал в очередь.

Я стоял у ограды с каталогом в руке, провожая его взглядом. Виктор не остановился на достигнутом.

Вор был пробой. Поджог был ударом. Это было начало осады.

С этими мыслями я и зашёл в дом баронессы.

Котелок или не котелок, осмотр никто не отменял. До начала торгов оставался час, и я намеревался потратить его с пользой. Часы в кармане тикали ровно: Лавка была на связи, бодрая и внимательная.

Особняк баронессы Штиглиц был старым, с высокими потолками и паркетом, который скрипел под ногами. Коллекция размещалась в четырёх залах: посуда и серебро в первом, мебель и ковры во втором, Артефакты и магические приборы в третьем, разное в четвёртом. Я начал с третьего.

[Лот двенадцать. Подзорная труба, латунь, тройной объектив. Зачарование на дальнюю фокусировку. Стартовая цена триста, реальная – тысяча восемьсот.]

Это я запомнил.

[Лот девятнадцать. Набор измерительных призм в бархатном футляре. Шесть штук, кварцевое стекло. Редкость. Стартовая пятьсот, реальная – четыре тысячи. Обязательно бери.]

Тоже запомнил.

Мы шли от витрины к витрине, и Лавка читала каждый предмет с привычной уверенностью. Уже после пятнадцати минут я насчитал около сорока лотов, которые стоили покупки.

В четвёртом зале, среди всякого разного, обнаружилась коллекция минералов в стеклянных ящичках. Лавка замолчала на полминуты, изучая.

[Это не просто камни. Половина из них – накопители маны. Пустые, но рабочие. Баронесса, видимо, собирала их как украшения, не зная, что они магические. Стартовые цены смешные. Если купишь всю коллекцию, мы выиграем раз в двадцать.]

Я сделал пометку в каталоге. Когда закончил осмотр, вернулся в первый зал, где расставляли стулья для торгов. Котелок сидел в третьем ряду, положив руки на колени, и смотрел перед собой. Перстень на мизинце поблёскивал. Он даже не повернул головы, когда я прошёл мимо.

Зал заполнялся: антиквары, перекупщики, несколько богато одетых дам (коллекционерки, судя по цепким взглядам), мужчина с записной книжкой (журналист, судя по всему). Человек тридцать – тридцать пять. Достаточно, чтобы торги были живыми.

[Милый, что ты собираешься делать?]

– Торговаться, – ответил я.

[Он же будет перебивать всё!]

– Именно на это я рассчитываю.

От авторов:

Дорогие друзья! Самое время выбрать Лавке имя, и мы хотим попросить Вас о помощи. Предлагайте Ваши варианты в комментариях, и мы выберем среди них. Заранее спасибо за участие!

Глава 17

Аукционист поднялся на кафедру: худой, с острым подбородком, в пенсне. Другой человек, не тот, что был на аукционе Дивалина, но порода та же.

– Лот первый. Столовый сервиз, фарфор, двадцать четыре предмета. Стартовая цена – четыреста рублей.

Сервиз мне был не нужен. Но я поднял руку.

– Четыреста, – зафиксировал аукционист.

Котелок поднял руку.

– Пятьсот.

– Шестьсот, – сказал я. Голос у меня был ровный, заинтересованный, но без нажима.

– Семьсот.

Я помедлил. Сделал вид, что раздумываю. Посмотрел в каталог, словно сверяясь с пометками. На самом деле я смотрел на котелка боковым зрением: у него пальцы на колене чуть подрагивали от азарта и нетерпения.

– Восемьсот, – сказал я.

– Девятьсот.

– Тысяча, – спокойно перебил ставку я.

– Тысяча сто.

Я медленно, с видимым сожалением, опустил руку. Сервиз стоил от силы шестьсот. Котелок купил фарфор вдвое дороже. И это был только первый раунд, хех.

Лот второй: каминные часы, бронза. Стартовая – двести. Часы были неплохие (профдеформация: я оценил механизм за пять секунд, приличная работа, но не выдающаяся), стоили ну максимум рублей четыреста. Мне были, разумеется, не нужны. Но я поднял руку с тем же деловитым интересом.

Котелок перебил. Я поднял. Он снова. Мы торговались шагами по сто, и я внимательно следил за его дыханием. На тысяче он дышал ровно. На тысяче двухстах дыхание чуть участилось. Я остановился, и снова он купил.

Лот третий: письменный прибор, серебро. Стартовая цена всего триста. Поднял руку, торговался до восьмисот и отступил. Прибор стоил пятьсот.

Лот четвёртый: набор столовых ножей. Совершенно бесполезный. Стартовая сто пятьдесят. Я поднял руку с выражением человека, увидевшего настоящее сокровище. Раскрыл каталог, провёл пальцем по строчке, сделал пометку. Маленький спектакль для одного зрителя. Котелок, не глядя, перебил. Я довёл до шестисот и отступил с видимым сожалением, даже вздохнул.

К пятому лоту зал начал замечать. Пошли перешёптывания за спиной, косые взгляды. Толстый антиквар с лорнетом (знакомый по аукциону Дивалина) наклонился к соседу и что-то сказал, прикрыв рот ладонью. Сосед усмехнулся.

Котелок тоже начал замечать. К седьмому лоту (ваза, фаянс, совершенно никчёмная, которую я взвинтил до двух тысяч) он повернул голову и посмотрел на меня. В маленьких глазах, утопленных в складках, мелькнула злоба.

Он понял, что я делаю. Но понять и остановиться, когда у тебя инструкция от начальника, это разные вещи. Инструкция говорила: перебивать Петра. Инструкция не предусматривала, что Пётр начнёт перебивать себя сам.

Дальше началось настоящее представление.

Я ставил на всё подряд: на вазы, на подсвечники, на ковры, на стулья, на серебряные ложки. Каждый раз с одинаковым спокойным выражением, с каталогом в руках и пометками карандашом.

Со стороны казалось, что я знаю о каждом лоте что-то, чего не знают остальные. Котелок не мог рисковать: а вдруг этот подсвечник действительно стоит пять тысяч? Вдруг в этих ложках скрыто зачарование?

Он перебивал. И каждый раз я сдавался ровно на один шаг раньше, чем он.

В этом был весь фокус.

После шестидесяти лет опыта я уже мог угадать, когда человек блефует, по движению кадыка. Мог понять, когда он готов сдаться, по тому, как меняется дыхание. Мог определить, когда нервничает, по пальцам, плечам или же лёгкому наклону головы.

Котелок был не дурак, нет. Он был опытный торговец, с хорошим бюджетом, явно куда больше моего, и чёткой задачей. Но он был моложе и горячее, как бы это ни звучало.

Лот одиннадцатый: медная жаровня. Я вступил в торги с видом знатока, прищурился, изучая гравировку (гравировки не было, просто царапины). Котелок, не проверяя, перебил. Я довёл до полутора тысяч, он до двух. Я отступил, покачав головой с притворным разочарованием.

Лот пятнадцатый: набор салфеточных колец, серебро. Стартовая сто. Я поднял руку, Лавка в часах хмыкнула, Котелок перебил. Тысяча двести. Он уже откровенно бесился, не понимая, что ему делать, и я пользовался этим, загоняя его куда дальше от реальной стоимости, чем в начале.

Лот восемнадцатый: бронзовая чернильница. Стартовая – двести. Я поднимал по сто, спокойно. На тысяче двухстах заметил, как он сглотнул: верный признак потолка. Я поднял до тысячи трёхсот. Он, скрипнув зубами, ответил. Тысяча четыреста. Я опустил руку.

[Ты знаешь, что делаешь. Но будь осторожен. Если он поймёт систему полностью, начнёт пропускать.]

На двадцать втором лоте котелок попробовал играть зеркально. Он начал не просто отвечать, а поднимать резко и высоко, рассчитывая повторить мой трюк: слить противнику очевидный хлам за неадекватные деньги.

Я позволил ему вести, начав отвечать в его стиле, поднимая лишь по сотне. Он поднял сразу на пятьсот. Я поднял ещё на сто. Он поднял на тысячу, и я заметил: голову держит чуть выше обычного, подбородок вперёд, плечи развёрнуты. Торжество. Он думал, что ловит меня.

Пять тысяч он назвал с таким энтузиазмом, что было даже немного завидно. Но я видел, что на этот раз это был блеф. Он рассчитывал, что я машинально перебью еще раз, и после этого он откажется. Но я просто оставил руку лежать на колене.

– Продано, – сказал аукционист.

Котелок остался с очередными часами за пять тысяч, которые реально стоили не больше полутора. Он попытался улыбнуться, но получилось плохо.

На двадцать пятом лоте он попробовал снова, в этот раз тоньше. Начал торговаться за бронзовый канделябр, набавляя мелкими шагами, по двести, изображая сомнение. Копировал мою технику. Неплохо.

Но копия всегда проигрывает оригиналу: он сомневался по шаблону, а я сомневался по-настоящему (точнее, изображал настоящее сомнение, а это другой уровень мастерства).

Я перебил до двух тысяч, увидел, как он нервно облизнул губу (верный признак того, что контроль ускользает), и отступил.

Зал уже не перешёптывался, а откровенно за нами наблюдал. Несколько человек пересели ближе к нам. Женщина во втором ряду следила за торгами, сцепив руки на коленях, и при каждом «продано» чуть качала головой. Толстый антиквар с лорнетом откровенно наслаждался. Журналист (или оценщик) писал в записную книжку, не отрываясь.

Лоты с сорокового до шестидесятого были уже не мелочью, а действительно вполне дорогими предметами с начальными ставками по несколько тысяч. Вот только это означало лишь то, что цену на них можно было взвинтить до самых небес.

И, когда после очередного удара молоточка по кафедре я повернулся на котелка, понял, что он уже был откровенно красным от той особенной злости, которая накапливается, когда ты понимаешь, что проигрываешь, видишь как, но не можешь остановиться.

Он уже потратил больше пятисот тысяч, хотя общая реальная стоимость купленного составляла, по оценке Лавки и моим прикидкам, тысяч семьдесят. В среднем он переплатил в семь с лишним раз.

Аукционист объявил шестьдесят первый лот: дорожный несессер с расширенным пространством, кожа, латунные замки. Начальная цена – семь тысяч.

Я поднял руку.

Котелок посмотрел на меня, буквально трясясь всем телом. Потом встал, одернул сюртук, снял котелок, пригладил волосы, надел обратно. И пошёл к выходу.

Секунда тишины. Потом вдруг кто-то захлопал. Один человек, где-то справа. За ним второй. Третий. Через пять секунд хлопал весь зал.

Аплодисменты были негромкие, деловые, без восторженных криков. Это были аплодисменты людей, которые сами умеют торговать и знают, чего стоило то, что только что увидели.

Я не встал, не поклонился, не улыбнулся. Сидел на своём месте, с каталогом на коленях, и ждал, пока аплодисменты стихнут. Это произошло быстро: развлечение кончилось, началась работа.

Без котелка аукцион пошёл иначе. Конкуренция за лоты не исчезла, но напряжение ушло. Воздух в зале стал легче. Я покупал спокойно, без фокусов. Коллекцию минералов, все тридцать два ящичка, за восемь тысяч. Лавка, когда услышала цену, замолчала на три секунды, а потом тихо произнесла:

[Красивое, элегантное воровство.]

Я замечал, что несколько покупателей боролись со мной мягче обычного. Не из страха, скорее из уважения, ведь человеку, который только что провёл мастер-класс по торговле, принято уступать на полшага. Я этим не пользовался. Если кто-то хотел лот больше, чем я, я отступал. Репутация строится не на победах, а на том, как ты побеждаешь.

Женщина в шляпе перебила меня на серебряном подсвечнике. Я уступил без борьбы. Она кивнула мне через зал, коротко и уважительно, я кивнул в ответ. Молчаливый обмен любезностями. Торговое сообщество работало по своим правилам, и сегодня я в эти правила вписался.

Но при этом, когда меня что-то интересовало, никто уже не пытался торговаться просто чтобы попробовать свои силы, что играло мне на руку. Аукциону от этого, правда, были убытки, но с учетом того, сколько потратил котелок благодаря мне, аукционист даже не думал возмущаться.

[Лот сто сорок три. Линза Фишера, двойная рефракция. Пётр, это редкость. Бери за любые деньги. Но до трёх тысяч!]

Взял за тысячу восемьсот.

К концу аукциона я потратил чуть больше ста тысяч и купил двести двенадцать наименований. В другой ситуации это обошлось бы тысяч в сто пятьдесят. Разница в пятьдесят тысяч, которую я сэкономил, частично объяснялась отсутствием Котелка, частично тем, что другие покупатели мне вежливо уступали.

Финансовый итог дня: из ста восьмидесяти тысяч потрачено сто. Осталось восемьдесят, которые стоило отложить на выкуп товаров у клиентов.

Грузовой экипаж я нанял прямо у особняка. Возчик, молчаливый бородач в фартуке, помог загрузить ящики и не задал ни одного вопроса.

Я сидел рядом с возчиком и улыбался.

Из-за пожара я потерял, будем честны, триста тысяч. А котелок из-за меня – четыреста с гаком. Плюс пятьдесят тысяч экономии в качестве «платы за представление», плюс репутация, заработанная на глазах у тридцати антикваров и коллекционеров.

Последнее нельзя было посчитать в рублях, но за шестьдесят лет я усвоил: репутация конвертируется в деньги надёжнее любого банковского чека. После этого аукциона меня будут знать. Не как новичка, не как странного молодого человека в костюме-тройке, а как профессионала.

Где-то потеряешь, где-то найдёшь. Квартира сгорела, а лавка стала богаче. Виктор потерял деньги, его человек – лицо. Я был не против такого обмена.

Лавка встретила меня сиянием витрины и запахом тёплого дерева. Ася вышла на порог, увидела ящики и выразилась коротко:

– Опять?

– Ага, опять. Только в этот раз вдвое больше.

– Двести… – потянулась она к накладной.

– Двести двенадцать. Давай заносить.

Мы закрыли лавку (вывесили табличку «приёмка товара») и начали таскать, на этот раз с помощью возчика, которому я заплатил.

Следующие пять часов мы распаковывали, раскладывали и вносили товары в каталог. Лавка подсказывала, что куда ставить, чтобы и смотрелось лучше, и ей было удобнее. Ася записывала в тетрадь, уже не спрашивая, что к чему.

Проблема обнаружилась к последней четверти разгрузки: вещей было больше, чем места. Полки заполнились почти под завязку, а на полу еще оставалось несколько неразобранных ящиков. Торговый зал, и без того небольшой, стал откровенно тесным.

– Некуда уже девать, – констатировала Ася, стоя с ящичком минералов в руках.

[Пётр. Я могу расширить торговое пространство. Вытянуть зал вглубь, добавить стеллажи. Но это серьёзная перестройка. Мне придётся уснуть на двое суток, если не больше. Вход будет закрыт, но наглухо, никто не влезет. Но вам придется снять отель или квартиру на это время.]

Я покачал головой.

– Нет, – ответил я.

– Что «нет»? – переспросила Ася.

– Лавка предлагает расширить зал, но для этого нужно уснуть на двое-трое суток. В целом тоже может быть вариантом, но не сейчас. Мы потерпим тесноту, а вместо этого начни то расширение, после которого сможешь общаться с Асей.

Ася поставила ящичек на пол рядом с прилавком.

– Потерпим, – согласилась она, принимая такой выбор.

[Хорошо. Тогда тесноту оставляем. Но, Пётр, энергии от новых артефактов много. Мне хватит не только на это.]

– Что еще можешь предложить? – улыбнулся я.

Пауза. Лавка видимо подбирала слова. Потом выдала:

[Скажи мне, Пётр. Ты бы хотел, наконец, стать магом?]

– С этого момента поподробнее, – проговорил я, опускаясь на стул.

[Маги рождаются с предрасположенностью. Это не талант, а физиология: у магов от рождения есть структура в сознании, через которую проходит мана. Без этой структуры ты можешь выучить теорию, но не сможешь практиковать. Колдовство работает иначе, там другие принципы, но магия требует именно этого: врождённого «окна».]