Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Третья: ничего. Оператор залёг на дно, как и после предыдущего осмотра. Может быть, анализировал неудачу с моноклем, может быть, ждал, а может быть, готовил другой ход.

Ожидание было частью игры, и я относился к нему терпеливо. Шестьдесят лет за верстаком учат ждать. Часовой механизм не поторопишь.

На четвёртую ночь Лавка разбудила меня в час ночи.

[Милый. Она проснулась. В кабинете.]

Я не пошёл смотреть. Лежал в кровати, в темноте, и слушал.

[Осматривает кабинет. Стол, полки. Повернула голову. Записку тоже нашла.]

Пауза.

[Камеры зафиксированы на записке. Читает, видимо.]

Я ждал, считая собственное дыхание. Вдох, выдох. Вдох.

[Деактивация. Замерла прямо у записки, не вернулась на прежнее место.]

Вот и всё. Оператор прочитал, и ящерица даже не потрудилась отползти обратно: её просто выключили, резко, прямо там, где стояла. Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Спал в ту ночь крепко, впервые за две недели.

* * *

На следующий день, ближе к вечеру, в Лавку вошёл человек.

Я сидел в уголке с дневником Воронова. Когда поднимал голову, услышал напряженный и полный злобы голос Аси:

– Добрый день. Чем могу помочь?

Короткая пауза. Секунда, две.

– Добрый день, – спокойно ответил голос. И обратился ко мне. – Пётр Алексеевич.

Виктор стоял у прилавка, и выглядел также безупречно как и в прошлый раз. Ни тени смущения, ни неловкости, ни попытки изобразить раскаяние. Он оглядывал полки с таким видом, словно собирается что-то приобрести.

Сема застыл у дальнего стеллажа с тряпкой в руке, не понимая, почему Ася так напряглась. Сама колдунья стояла за прилавком, выпрямив спину и сжав челюсти.

– Добрый день, Виктор, – я встал с места.

– Я получил ваше приглашение, – кивнул он.

Он обвёл взглядом торговый зал. Потом снова посмотрел на меня.

– Какой у вас есть чай? – спросил он.

Глава 23

Ася уже явно набирала воздух для фразы, которая не была бы вежливой.

Я видел это по тому, как расправились её плечи, как побелели пальцы на краю прилавка, как приоткрылись губы. Ещё секунда, и Виктор услышал бы о себе, о поджоге, о ящерице и о том, куда ему следует отправиться со своим чаем.

– Ася, – сказал я, не повышая голоса. – Возьми Сему и поднимитесь наверх.

Она посмотрела на меня. Челюсти сжались, на скулах проступили желваки.

– Поднимитесь наверх, – повторил я чуть строже.

Ася развернулась, бросила Семе «пошли» и двинулась к лестнице. Сема отложил тряпку и пошёл следом, бросив на Виктора один взгляд, не враждебный, скорее запоминающий. Шаги загрохотали по ступеням, наверху хлопнула дверь.

Мы остались вдвоём. Вернее, втроем.

Лиза в раме на стене замерла неподвижно. Обычная картина, ничего больше.

– Присядьте, – сказал я и указал на клиентский стул у прилавка. – Чай у меня чёрный, крупнолистовой. Другого нет. Пожалуйста, садитесь.

– Подойдёт, – ответил Виктор и сел.

Спина прямая, руки на коленях. Серые глаза следили за мной ровно, без напряжения.

На полке за прилавком стояла жестяная банка, купленная на прошлой неделе в лавке на Купеческой набережной. Рядом чайник и две чашки. Пока закипала вода, молчал. Виктор тоже молчал. Тишина была рабочей: двое людей, каждый из которых знал, что разговор будет непростым, и не торопился начинать.

Залил чай, подождал три минуты, разлил по чашкам, подал одну Виктору. Сел напротив, оттащив свой стул из угла ближе к середине зала. Виктор взял чашку, отпил.

Ни одного лишнего движения: поднял, поднёс, опустил. Каждый жест был точным и завершённым, и это само по себе говорило о многом. Так двигаются люди, которых с детства учили, что за ними наблюдают.

– Хорошо, – начал я. – Вы здесь, я здесь, чай заварен. Рассказывайте. Чего вы хотите на самом деле? Потому что всё зашло слишком далеко для одного монокля. И, думаю, после ситуации с вашей ящерицей-шпионом я заслуживаю объяснений.

Виктор поставил чашку.

– Вы правы. Не в монокле дело. Вернее, не только в нём. Скажите, вы знаете, кто такой Сергей Михайлович Апостофин?

Я держал лицо ровно.

– Слышал имя, – сказал я. – Но знаю о нем слишком мало.

Виктор кивнул. Если ожидал другого ответа, то не показал.

– Апостофин Сергей Михайлович. Третий и пока что последний в истории империи архимаг.

Он сделал паузу, позволяя мне переварить.

[Хозяин никогда не называл себя архимагом. Не любил это слово. Говорил: «Титулы для тех, кому нечем больше похвастаться».]

– Много лет Апостофин проработал на правительство, – продолжил Виктор. – Закрытые исследовательские программы. Область специализации: Серебряный Век.

Он посмотрел на меня, проверяя, нужно ли объяснять. Я решил не изображать полного невежду.

– Эпоха до Первого Рассвета, – сказал я. – Слышал, но подробностей не знаю.

– Подробностей не знает почти никто, – ответил Виктор. – Серебряный Век закончился глобальным катаклизмом. Природу катаклизма до сих пор не установили: то ли война, то ли эксперимент, вышедший из-под контроля, то ли естественный процесс. Цивилизацию пришлось отстраивать почти с нуля. Магическая наука того времени сильно отличалась от нынешней. Реликты, дошедшие до наших дней, зачастую не поддаются анализу. Принципы, на которых они работают, неизвестны.

[Он знает, о чём говорит, милый. Хозяин показывал мне реликты Серебряного Века. Они и правда ни на что не похожи. Он запирался с ними в кабинете на целые дни.]

– Апостофин изучал реликты, пытался их понять, – говорил он. – За десятилетия он собрал и исследовал больше, чем все остальные специалисты вместе взятые. Его считают одним из крупнейших, возможно, крупнейшим в мире знатоком Серебряного Века.

Виктор отпил чай.

– А потом, – продолжал он, – в какой-то момент ушёл. Оставил службу, перебрался в Грозов, открыл лавку. Эту лавку.

Он обвёл взглядом стены, полки, потолок. Взгляд был оценивающий, с профессиональным интересом, который Виктор не пытался скрыть.

– Прожил остаток жизни здесь. После его смерти осталась племянница, потом умерла и она, потом четверть века пустоты. А потом появились вы, – добавил он.

– Это биография, – сказал я. – Не ответ на мой вопрос.

Виктор слегка улыбнулся. Впервые за весь разговор, и от этого мне не стало теплее.

– Терпение, Пётр Алексеевич. Биография нужна, чтобы вы поняли масштаб. За более чем полвека Апостофин накопил колоссальный объём материалов: записи, схемы, образцы, полноценные реликты Серебряного Века. Когда он ушёл на покой, часть архива передали правительству. Но, как считает большинство исследователей уже самого Апостофина, далеко не все. Значительная часть наработок и реликтов отсутствовала. Не была уничтожена, в этом сходятся все, кто изучал вопрос. Но спрятана. Намеренно, при жизни, в месте, которое до сих пор не нашли.

– Тайник, – сказал я.

– Тайник, – подтвердил Виктор. – Предполагали, что он здесь. В Лавке. При жизни Апостофина её осматривали трижды. Официально, с его согласия. Ничего не нашли.

[Верно. Приходили люди в форме, с оборудованием. Хозяин приказывал мне не мешать. Я не мешала. Но и не знала, что они ищут.]

– Теперь считается, что тайник где-то еще? – поинтересовался я.

– Верно. И также предполагается, что вход открывается с помощью одной из его личных вещей, которые он мог превратить в подобие ключей. У меня есть… личный специалист по Апостофину. Человек, посвятивший этой теме значительную часть жизни. Он опознал монокль создателя Лавки в каталоге аукциона Дивалина.

– А я его перекупил, – подытожил я.

– К моему сожалению.

– И вы сначала послали ко мне вора, потом попытались запугать и подожгли мою квартиру, а когда это не сработало, заслали ящерицу-шпиона. Всё ради монокля.

– Всё ради того, что за ним стоит, – поправил Виктор.

– Ради возможности получить то, что за ним стоит. Вы даже не уверены, что тайник существует.

Виктор чуть наклонил голову.

– Достаточно уверен, чтобы инвестировать время и ресурсы. Да. Достаточно уверен.

Констатация факта, произнесённая тем же тоном, каким он говорил о погоде или чае. Виктор не оправдывался за поджог, не объяснял ящерицу. Эти вещи произошли, и он считал их оправданными масштабом цели.

– Отдадите монокль? – спросил он.

– Нет.

Слово повисло между нами. Виктор кивнул, не удивившись.

– Тогда может быть отдадите мою ящерицу? Она была не дешевой, – спросил он.

– Вы сами-то хотя бы на секунду допускаете мысль, что я соглашусь? – Я хмыкнул.

– Жаль, – сказал он. – Я был с вами откровенен, Пётр Алексеевич. Рассказал то, что обычно не рассказываю. Полагаю, это заслуживает ответной любезности.

– Ваша откровенность не подарок, а плата, – ответил я. – Вы пришли, потому что ваш шпион был раскрыт и других вариантов не осталось. Откровенность была вынужденной. Я вам ничего не должен.

Виктор отпил чай. Поставил чашку. Провёл пальцем по краю, медленно, по кругу.

– Справедливо, – сказал он негромко. – Сейчас у вас нет уязвимых точек. Нет родных, нет собственности, кроме этой Лавки. Нечем зацепить. Но люди обрастают связями, Пётр Алексеевич. Это происходит неизбежно. И когда это произойдёт, я найду рычаг.

Голос не повысился, интонация осталась ровной. Виктор не угрожал в прямом смысле, но он описывал будущее, которое считал неизбежным. Самое скверное заключалось в том, что он уже был прав. У настоящего Петра не осталось семьи, Ася тоже была одна-одинешенька.

Но теперь с нами жил Сема. Родители парня жили в Новограде, и они уже могли стать рычагом в руках человека, который жёг чужие дома, не моргнув и глазом. Что будет дальше, я никак не мог предсказать, но и эту угрозу я уже не мог игнорировать.

– Посмотрим, – сказал я.

Виктор допил чай, поставил чашку и поднялся. Одёрнул сюртук, провёл ладонью по лацкану.

– Ещё одна просьба, – сказал он. – Если не монокль, то хотя бы содействие. Ваша Лавка, насколько мне известно, обладает определёнными магическими свойствами. Растёт, расширяется, меняет планировку. Возможно, вы сумеете запрограммировать её на поиск скрытых помещений Апостофина. Если что-то обнаружится, я готов заплатить за информацию. Щедро.

Я постарался не подать виду, что после его слов испытал большое облегчение. «Запрограммировать» было ключевым словом. Виктор, явно также отлично знавший историю жизни Апостофина, знал о расширениях, о росте. Знал, что Лавка обладает магической природой. Но говорил о ней как о механизме, как о сложном инструменте, который можно настроить на выполнение задачи. Он не знал, что Лавка живая.

– Я подумаю, – ответил я.

Виктор посмотрел на меня. Кивнул. Ни разочарования, ни нетерпения: он получил «подумаю» вместо «нет», и это было лучше, чем ничего.

– Чай был хороший, – сказал он. – Благодарю.

Затем он направился к двери, открыл, вышел. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Через витрину я смотрел, как чёрный сюртук удаляется по набережной, ровным размеренным шагом, пока не скрылся за поворотом.

* * *

На кухне, за маленьким столиком у окна, я пересказал Асе и Семе суть. Не всю: о Серебряном Веке промолчал. Виктор ищет наследие человека, который построил Лавку. Монокль, по его версии, является ключом к тайнику. Виктор не отступит.

Ася слушала молча, обхватив кружку обеими руками. Сема сидел прямо, как на допросе.

– Он угрожал? – спросила Ася.

– Не прямо. Но он сказал, что рано или поздно найдёт рычаг давления. Когда я обрасту связями, – ответил я.

Ася скривилась, но промолчала. Сема нахмурился, и я видел, что он думает о том же, о чём думал я, когда Виктор произносил эти слова.

– Пётр Алексеевич, у меня родители, – тихо сказал он.

– Именно, Сема, – кивнул я. – Поэтому прямо сейчас ты напишешь им письмо, в котором скажешь, чтобы они были как можно осторожнее в ближайшие дни. Не пугай их лишний раз, просто скажи, что я повздорил с одним клиентом, у которого связи в Новограде, и я хочу перестраховаться. А тем временем нам надо будет как можно быстрее выяснить, кто этот Виктор. Настоящее имя, семья, положение, связи. Пока мы не знаем, с кем имеем дело, мы играем вслепую. А когда узнаем, надо будет попытаться найти на него компромат, чтобы сыграть в сдерживание.

– Как выяснить? – спросила Ася.

– Ева, – ответил я, особо не думая. – Среди моих старых знакомых шанс найти человека, который знает Виктора, выше, чем где бы то ни было.

– Пойдешь прямо сейчас?

– Да.

Сема посмотрел в окно. За стеклом вечерело, свет стал густым и мягким.

– Пётр Алексеевич, уже поздно. Может, утром?

[Милый, он прав. Утро вечера мудренее.]

Голос Лавки прозвучал для всех. Я покачал головой.

– Во-первых, Ева – явно вечерне-ночная пташка, если приду к ней до часу или двух, она может мне даже не открыть, потому что будет спать. А во-вторых, в прошлый раз, когда я отказал Виктору, он сжёг мою квартиру в тот же вечер. Новоград, конечно, куда дальше, чем Весенняя улица, но я не хочу выяснять, на сколько мы можем затянуть с решением этого вопроса. Чем раньше я пойму, с кем мы столкнулись, тем быстрее смогу прикрыть всех, включая твоих, Сема, родителей.

Ася замолчала. Сема тоже. Аргумент был неприятным, но возразить было нечего.

Я встал из-за стола, одёрнул жилет, проверил часы и монокль.

– Закройте Лавку. Никого не впускайте. Вернусь до ночи.

* * *

До Литейного района было минут сорок пешком. Вечер выдался тёплым, ветер стих, и город в закатном свете сделался мягче: гранит набережных порозовел, вода в канале лежала неподвижно, отражая небо с лёгкой рябью.

Фонари ещё не зажглись, но внутри стеклянных колб уже мерцало что-то почти живое, готовясь к темноте. Я шёл быстро, не останавливаясь. Город вечером пах иначе, чем утром: камень остывал и отдавал накопленное за день тепло, смешиваясь с запахом воды и чем-то цветочным от палисадников.

В прошлой жизни, в Петербурге, я любил такие вечера. Выходил из мастерской, шёл по набережной Мойки, покупал у лоточницы горячий пирожок и ел его на ходу, обжигаясь. Катя говорила, что это дурная привычка, есть на ходу. Катя говорила много правильных вещей, и я по большей части не слушал, а теперь каждую из них помнил с болезненной точностью.

Поднялся на третий этаж дома Евы, подошел к двери.

На ней, приколотая канцелярской кнопкой, висела записка. Лист из блокнота, размашистым почерком: «Если меня кто-то ищет, я у Лары на Парковой».

Лара. Имя было мне знакомо из рассказов самой Евы. Лара была кем-то вроде старшей сестры для всей юной богемы Грозова, а очень богатые родители позволяли ей не беспокоиться ни о чем кроме устройства званых вечеров и занятия кулинарией.

[Милый, может быть, всё-таки завтра?]

– Нет, – сказал я тихо, на случай соседей за стеной. – Парковая. Знаешь, где это?

[Западная часть города, за Берёзовой аллеей. Минут двадцать отсюда, если не плутать.]

– Пошли.

Двадцать минут оказались ближе к тридцати: район за Берёзовой аллеей я знал плохо, улочки петляли, и дважды пришлось возвращаться. Парковую нашёл по липам вдоль тротуара. Дом Лары в уточнении адреса не нуждался.

Его было слышно за квартал. Музыка, голоса, смех доносились из открытых окон второго и третьего этажей. Свет горел во всех окнах, и за занавесками мелькали тени. Парадная дверь была приоткрыта, на лестнице пахло табаком и чем-то сладким, то ли вином, то ли выпечкой.

Поднялся на второй этаж, постучал. Бесполезно: за дверью орала музыка и кто-то очень громко смеялся. Постучал сильнее, кулаком. Подождал. Ударил ещё раз. Наконец дверь распахнулась.

Открывшая мне женщина была моих лет или чуть старше: двадцати шести – двадцати семи. Полная, широкоплечая, с пышными кучерявыми волосами, перехваченными лентой. Лицо круглое, раскрасневшееся от жары. Платье яркое, широкое, с закатанными рукавами. В одной руке бокал с чем-то красным, в другой надкусанное печенье.

Она посмотрела на меня, наклонила голову, и по лицу прошло узнавание.

– Воронов? Петя Воронов?

– Он самый, – кивнул я. – Добрый вечер.

– Ну ничего себе! Заходи, заходи!

Схватив меня за рукав, она потащила внутрь. Квартира, вернее два объединённых этажа, были набиты людьми. Два десятка, может больше. Молодые, разношёрстные: кто-то в костюмах, кто-то в рабочих блузах, заляпанных краской.

Табачный дым клубился под потолком, музыка гремела из угла, где стоял большой граммофон с медным раструбом. На стенах висели картины, явно не для красоты, а потому что их некуда было больше повесить: вперемешку, рамы наползали друг на друга.

– Народ, смотрите, кого принесло! – крикнула Лара, протаскивая меня через гостиную. – Петя Воронов! Живой!

Несколько голов повернулись. Кто-то кивнул, кто-то помахал, бородатый парень в расстёгнутом жилете поднял бокал. Энтузиазма было немного: Воронов явно даже в лучшие времена занимал не центр этого мира, а дальнюю орбиту.

– Ты куда пропал? – Лара всё ещё тащила меня за рукав. – Полгода тебя не видно, не слышно. Ева говорит, ты лавку открыл? Серьёзно?

– Серьёзно.

– Магическую, что ли?

– Да, магическую.

– Ну даёшь, Воронов.

Она подвела меня к группе у окна: трое мужчин и женщина, все с бокалами. Представила: «Помните Петю? Он теперь лавку держит, магическую, на Тихом канале. Представляете?»

Реакция была вежливой и не более. Один спросил, какую именно. Другой кивнул. Женщина улыбнулась и сказала «как интересно» тоном, из которого следовало, что интересно ей не было.

– А как здоровье? – спросил один из мужчин, коренастый, с коротко стриженной бородой.

– Лучше, – сказал я, потому что это был универсальный ответ.

– Ну и хорошо, – кивнул бородатый и вернулся к своему разговору.

В дальнем углу комнаты я заметил Еву. Она стояла у стены рядом с двумя мужчинами в рабочих блузах и что-то горячо доказывала, размахивая рукой с зажатой в пальцах сигаретой.

Увидев меня, махнула свободной рукой, улыбнулась и тут же вернулась к спору. Подходить было бессмысленно, да и не особо интересно.

Кто-то сунул мне в руку бокал с вином. Лара, проходя мимо, крикнула: «Пирог на кухне, попробуй, сама пекла!» и исчезла в соседней комнате.

Я отпил вино, терпкое и тёплое, и начал обходить комнаты. Останавливался у групп, кивал, слушал полминуты, двигался дальше. В первой комнате обсуждали какую-то выставку. Во второй играли в карты на низком столе, заваленном бутылками. В третьей кто-то читал вслух стихи, и слушателей было трое, не считая мужчины, уснувшего в кресле с бокалом в руке, каким-то чудом не расплескав из него вино.

Богемная тусовка. Слово мне не нравилось, но по-другому это назвать язык не поворачивался. Художники, скульпторы, музыканты, поэты, люди, чьи занятия я затруднялся определить. Каждый был увлечён собой, своим спором, своим бокалом. Спрашивать о Викторе здесь, наугад, среди полузнакомых людей, было, конечно, можно, но у меня был на примете куда более подходящий источник информации.

Сама Лара. Хозяйка дома, центр сети, человек, через которого проходят все. Если кто-то в этом городе знает молодого человека в дорогом чёрном сюртуке, то именно она.

Я нашёл её на кухне. Кухня была большая, заставленная посудой, с длинным столом, на котором теснились бутылки, тарелки с закусками и два пустых противня. Лара доставала из духовки третий. Пирог с яблоками, если судить по запаху, который был прекрасный.

– Лара, – начал я, прикрывая дверь за собой. Шум вечеринки стал глуше, на кухне можно было разговаривать, не повышая голоса.

Она обернулась. Кудри выбились из-под ленты, на щеке была полоска муки.

– О, Петя! Пирог будешь? Горячий, вон прямо из духовки.

– Буду, – сказал я, потому что от пирога не отказываются, и потому что разговор лучше начинать не с вопроса.

Лара отрезала кусок, положила на тарелку. Пирог был обжигающим, яблоки кислыми, тесто рассыпчатым. Хороший пирог.

– Вкусно очень, – похвалил я. – Не думала добавлять корицу?

– Ты теперь и в кулинары заделался? – без всякой злобы, с искренним удивлением спросила девушка.

– Ну не то, чтобы. Просто подумал, что это могло бы добавить изюминку.

– Я подумаю. Расскажи мне все-таки, что с тобой было. А то Ева, конечно, рассказывала, но ты ведь ее знаешь…

– Знаю, – кивнул я, – Ну, в общем…

Мы разговорились. Лара оказалась явно куда более приземленной, чем подавляющее большинство ее гостей. Я не знал наверняка, но был почти уверен, что она выбрала такой вариант приобщения к творчеству, потому что ей нравились люди искусства, но сама она не обладала особыми талантами в этой сфере, либо же просто не особо горела желанием эти таланты развивать.

Ничего предосудительного в этом не было даже близко, скорее наоборот. Лара действительно была старшей сестрой для всех местных творцов-оболдуев, и это по-своему умиляло.

– Слушай, Лара, – сказал я, когда разговор уже встал на ровные рельсы. – Мне нужна помощь. Точнее, информация.

Она посмотрела на меня с любопытством, облокотившись на край стола, и отпила из своего бокала.

– О чём?

– Ты ведь знаешь половину Грозова, – сказал я. – Или половина Грозова знает тебя. Мне нужно узнать об одном человеке.

– О ком?

– Молодой. Примерно мой возраст, может чуть старше. Светлые волосы, серые глаза, правильное лицо с высокими скулами. Одет всегда безупречно: чёрный сюртук, из тех, что стоят целое состояние. Говорит негромко и вежлив настолько, что это само по себе производит впечатление. Зовут Виктор.

Лара перестала жевать. Посмотрела на меня иначе: без весёлости, внимательно. Поставила бокал на стол, медленно и аккуратно.

– Виктор, – повторила она. – Светлые волосы, чёрный сюртук, вежливый до невозможности?

– Именно он.

Лара помолчала. Потом ответила, и голос её стал на полтона ниже:

– Надеюсь, ты его никак не обидел?