Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

– И у меня его нет, – сказал я.

[ Нет. Но через нашу связь я могу создать искусственное. Для начала не такое мощное, как врождённое, но рабочее. Ты, разумеется, не станешь боевым магом и не будешь двигать горы. Но ощущать ману, видеть её без монокля, минимально ею управлять, этого хватит.]

– Как это делается?

[Я перестрою часть нашей связи. Расширю канал, через который ты проводишь мою энергию, когда я чиню предметы через тебя. Сделаю его постоянным. Для этого мне нужен доступ к твоему сознанию, а значит, тебе придётся уснуть. Глубоко. На пару дней.]

– Неплохо, – протянул я.

[Может чуть больше. Тело будет в порядке, я прослежу. Но сознание будет занято, и разбудить тебя не получится.]

Я помолчал. За прилавком Ася перебирала флаконы, расставляя их по полкам. По моей половине диалога было мало что можно понять.

Стать магом. Хоть пока и не полноценным. Видеть то, что скрыто. Чувствовать то, что не чувствуют обычные люди. Какие могли быть сомнения?

– Давай, – просто ответил я.

* * *

Мы доработали день. Я оставил Асе инструкции, хотя она и так уже все отлично знала. Всё-таки работала в этой лавке на три месяца больше, чем я.

– Я не маленькая, – сказала Ася, когда я закончил.

– Знаю. Но я буду спать, и подстраховать тебя будет некому, не забывай об этом.

– Пётр, да я три месяца торговала одна, пока ты не появился. Справлюсь.

– Торговала в убыток.

– Да иди ты, – насупилась она.

Я улыбнулся, кивнул ей, поднялся по винтовой лестнице, вошёл в спальню. Затем разделся, лёг, натянул одеяло до груди.

[Готов?]

– Готов.

[Сейчас уснёшь. Не сопротивляйся.]

Меня окружило тепло. Мягкое, обволакивающее, поднимающееся от матраса, от стен, от самой ткани здания. Веки потяжелели.

– До встречи.

[До встречи, милый.]

Я успел подумать, что это похоже на наркоз, и уснул.

* * *

Первым вернулось обоняние. Я ещё не открыл глаза, но уже чувствовал: что-то изменилось. Запах дерева был прежним, знакомым. Но к нему добавился другой слой: не запах в обычном смысле, а ощущение присутствия чего-то, что пронизывало доски пола, стены, потолок. Как если бы воздух стал гуще и обрёл текстуру.

Видимо, это и была мана, о которой говорила Лавка.

Я открыл глаза.

Комната выглядела так же: кровать, тумбочка, шкаф, узкое окно, через которое падал дневной свет. Но поверх привычной картинки лежала ещё одна. Не золотистые нити, как через монокль, нет. Полнее. Объёмнее.

Монокль показывал один слой реальности, узкий, чёткий, ограниченный рамкой линзы. Это было другое. Сейчас я воспринимал ману не глазами, а всем сразу.

Слух уловил тихий гул на грани слышимости, пульсирующий, с ритмом, который совпадал с биением моего собственного сердца.

Кожа ощутила лёгкое покалывание, как от статического электричества, только мягче. Сильнее у головы, которая была ближе к стене (там, где сеть Лавки была плотнее), слабее у ног к центру комнаты.

Вкус: тёплый, медный, едва уловимый на кончике языка.

А еще я чувствовал саму Лавку. Ее стены будто пульсировали. Я чувствовал её нервную систему: густую сеть, которую раньше видел только через монокль, а теперь воспринимал целиком, всем телом.

Она была повсюду, в каждой доске, в каждом гвозде, в каждом стыке между кирпичами. Живая. И я был внутри неё, как клетка внутри организма, и впервые осознавал масштаб целого.

Сел на кровати. Голова была тяжёлой, тело ватным, а во рту пересохло. Но новое восприятие не зависело от самочувствия: оно работало фоном, непрерывно, без усилий. Отключить его было нельзя. Можно было только привыкнуть.

[Доброе утро, милый. Хотя правильнее сказать «добрый день». Ты проспал почти трое суток.]

– Трое? – повторил я хрипло.

Не ожидал, что это настолько затянется.

[Два дня и семнадцать часов, если точно. Процедура прошла хорошо. Как ты себя чувствуешь?]

– Как будто меня разобрали и собрали заново.

[Примерно это и произошло. Привыкнешь за день-два. Восприятие маны будет фоновым, оно не отключается. Со временем научишься его фильтровать.]

Я встал. Ноги держали, хотя и неуверенно. Оделся: привычный костюм-тройка, жилет, часы в карман, монокль в нагрудный. Пошел на кухню.

Здесь всё было как и раньше. Но теперь я чувствовал ману в каждом предмете: слабую, остаточную, впитанную от стен Лавки. Набрал воды в кружку: вода тоже имела привкус маны, чистый, прохладный, с лёгкой вибрацией. Поставил на плиту. Пока грелась, нашёл банку с молотым горьким, заварил. Горький с маной ощущался иначе, появилось послевкусие, которого раньше не было.

Спустился в торговый зал.

Ася стояла за прилавком и, увидев меня, расплылась в широкой улыбке.

– Доброе утро, спящая красавица, – сказала она.

– Три дня спал, – ответил я. – Действительно как принцесса Диснея.

– Чего? – не поняла она.

– Не важно.

– Ты храпел. Лавка говорит, что не храпел, но я слышала через стену, между прочим!

[Он не храпел. Он просто дышал интенсивно.]

– Синонимы! – отрезала Ася, явно тоже это услышав. Похоже, обещанная трансляция на других людей тоже была успешно активирована.

Это радует, теперь мне не придется работать передатчиком.

Я прошёл через зал, на ходу отмечая изменения: новым восприятием каждый артефакт на полке звучал иначе, пульсируя маной.

А в туалете я впервые посмотрел в зеркало. И замер.

На лице красовались нарисованные углём круглые очки (толстые рамки, дужки уходят за уши, старательно), кошачьи усы (шесть штук, по три с каждой стороны, аккуратные, ровные, с небольшим изгибом на концах) и слеза под левым глазом, крупная, чёрная, выразительная. Работа была тщательная, даже изящная: линии ровные, симметрия соблюдена. Кто-то рисовал не торопясь, с удовольствием, с художественным вкусом, прекрасно зная, что я не проснусь.

Я вышел обратно в зал.

– Ася.

– Да? – Невинный голос. Невинные глаза. Уголки губ, впрочем, дрожали.

– Это что за художества? – я обвел лицо пальцем пару раз.

На этом моменте она не выдержала. Хохот был такой, что Лиза на стене вздрогнула. Ася согнулась пополам, держась за прилавок, и смеялась до слёз. Она пыталась что-то сказать, но получалось только «ты бы видел…» и снова хохот.

И, неожиданно, к смеху колдуньи присоединилось тихое хихиканье Лавки.

– И ты, Брут? – поинтересовался я у потолка.

[Я была сообщницей. Признаюсь без раскаяния.]

– Предательница.

[Она была очень убедительна. И ты действительно выглядел смешно.]

– Три дня я лежал без сознания, доверив вам свою жизнь и здоровье, а вы нарисовали на мне усы.

– Не сразу, – простонала Ася сквозь смех. – Только на второй вечер. Я терпела двое суток! Два дня смотрела на твоё спящее лицо и сдерживалась! И решилась, только когда получила одобрение от Лавки.

[Это правда.]

– О, ну раз честно терпела, тогда конечно, – сказал я.

Ася снова захохотала. Лавка «хохотнула» уже не только «вслух», но и всем «телом»: короткая вибрация прошлась по стенам.

Они явно очень быстро сблизились после того как начали общаться без моего участия, и розыгрыш был доказательством. Лавка, которая три месяца назад швыряла в Асю хрустальными шарами, теперь была её сообщницей в рисовании усов на спящем хозяине.

Не скажу, что мне нравился итог, но это определенно был прогресс.

Я пошёл умываться. Уголь оттирался плохо, пришлось мылить лицо дважды и тереть полотенцем до красноты. Стоя над раковиной, глядя на своё мокрое отражение, я подумал о том, что обеих нужно будет проучить. Но не сейчас. Потом. Когда не будут ждать, хе-хе.

Глава 18

После умывания и второй кружки горького я сел за прилавок и попросил Асю рассказать, что было за эти три дня.

Она присела на край стула напротив, закинула ногу на ногу и начала загибать пальцы.

– Торговля шла нормально. Расходники уходят стабильно, я даже ходила докупать. Проволока вообще летит, два мотка за два дня. Вчера продала лупу тройную за тысячу двести антиквару с Парадной, ты его знаешь, седой такой, с тростью. Позавчера двое студентов купили набор колб и три флакона экстрактов. Ну и в целом я, наверное, тысяч на шесть продала.

– Хорошо. Что-нибудь крупное?

Ася помолчала. Потом:

– Утром пришёл мужчина, принёс амулет на продажу. Сказал, что достался от тётки и ему не нужен. Я осмотрела, Лавка подтвердила: настоящий, защитный, третьего класса. Рабочий, без повреждений, хорошей работы.

[Отличной работы.]

– Отличной работы, – поправилась Ася. – Он хотел семь тысяч.

– И?

– Я заплатила десять.

Я посмотрел на неё с некоторым недоумением, но разгадка быстро догнала:

– Лавка сказала, что реальная стоимость около пятнадцати-двадцати. По нему было видно, что он бы согласился и на меньше чем семь. Я могла бы предложить три или пять и он бы согласился.

– Но не предложила.

– Нет. Заплатила даже больше. Как ты говоришь: обе стороны довольны, обе получили больше, чем ожидали.

Я одобрительно кивнул:

– Ты молодец.

Она чуть покраснела. Едва заметно, на скулах, и тут же отвернулась к полке, делая вид, что поправляет флакон.

– Ой, ладно. Не преувеличивай, – пробормотала она.

Я не преувеличивал.

* * *

Ближе к вечеру к нам зашел неожиданный гость, Вольский – оценщик, которому мы помогли усмирить механическую птицу и по чьей наводке ко мне потом пришел Котов.

С новым восприятием я чувствовал его ману: минимальную, необходимую для выполнения его работы, но куда более стабильную и целостную, чем у меня, только получившего свои силы.

– Пётр, – сказал он, протянув руку. – Рад, что застал вас. Мне сказали, вы были нездоровы.

– Отлеживался, – ответил я. – Чем могу помочь?

Вольский огляделся. Полки, артефакты, Ася у прилавка, Лиза на стене (он задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало бы, но ничего не сказал). Потом снова посмотрел на меня.

– После истории с Котовым и портретом его бабушки… я убедился, что вы, скажем так, мастер деликатных магических вопросов.

– У вас что-то случилось? – поинтересовался я.

– Ну, не совсем у меня…

– Садитесь, – сказал я. – Рассказывайте.

Он сел на гостевой стул, положил руки на колени.

– У меня есть подруга. Ольга Старостина. Мы давно знакомы, она заходит ко мне почти каждый день, мы пьём чай, обсуждаем антикварные вещи. Хороший человек, порядочный, умный. Пару недель назад она попросила меня неофициально оценить предмет, который купила через перекупщика. Перо Доказательства.

Я поднял бровь. Название было мне незнакомо, но интонация Вольского подсказывала, что речь о чём-то серьёзном.

[Редкий и крайне опасный артефакт. Человек, написавший Пером обязательство, магически связывается с написанным. Там много условий и условностей, но, грубо говоря, если написать «Я отдам тому, кто дал мне Перо, все свои деньги», – то написавший будет обязан это сделать. Если не исполнит, Перо убивает. Механизм смерти неизвестен. Из известных мне случаев использования Пера, никто, кто отказался выполнять написанное, не выжил.]

Ася, слышавшая Лавку, побледнела. Я сохранил лицо, хотя «ноль выживших» звучало паршиво. Благо, кроме нас двоих, Лавку никто больше не слышал. Она предусмотрела этот момент.

– Знаю, что это такое, – сказал я Вольскому. – Продолжайте.

– Я оценил, подтвердил подлинность, предупредил об опасности. Объяснил всё, что знал: как работает, чем грозит, почему с такими вещами не шутят. Ольга выслушала спокойно и сказала, что понимает и что Перо ей нужно для «личных дел». Я не стал расспрашивать: она взрослая женщина, имеет право на свои секреты. Но с тех пор…

Он замолчал и нервно потёр ладонью залысину.

– Она перестала заходить, – догадался я.

– Ни разу не зашла, а прошло уже две недели. Раньше не было дня, чтобы она не заглянула. Я послал записку, она ответила коротко: «Всё хорошо, занята». Но мы дружим пятнадцать лет, Пётр. Я уверен, что-то не так. Ольга не глупая и не жестокая женщина. Она бы не стала использовать Перо для чего-то подлого или противозаконного. Но я беспокоюсь. И не могу прийти к ней сам: она наверняка поймет, почему я пришел, и, если дело нечисто, может просто отговориться или еще чего. А вот незнакомый человек…

– Назовите адрес, – кивнул я.

Вольский продиктовал. Я записал в тетрадь.

– Схожу, посмотрю. Обещать ничего не могу, но посмотрю.

– Спасибо, Пётр. – Он встал, пожал мне руку. – Я ваш должник.

Он ушёл. Ася проводила его взглядом.

– Пойдём сегодня?

– Нет. У меня планы на вечер.

– Какие?

– Личные.

Она прищурилась, но не стала допрашивать. Учится.

* * *

После закрытия я отправился к Еве. Вечер был тёплый, фонари горели, от канала тянуло прохладой.

Я шёл по набережной и впервые чувствовал город новым восприятием. Мана была везде: в камне мостовой, в самих фонарях, в деревьях и воде каналов. Прохожие тоже несли ману: у каждого человека она была своя, неповторимая.

Но я заставил себя не отвлекаться и сосредоточиться на цели.

Ева открыла дверь в переднике, заляпанном краской, с кистью в руке. Волосы собраны в небрежный пучок, на щеке мазок синего.

– Пётр! Я думала, ты забыл про приглашение, которое с таким трудом из меня выбил! – заявила она с порога.

– Не забыл. Просто были дела. Вот, пришел посмотреть твои работы, – с улыбкой ответил я.

– Да, да, заходи. Только я вся в краске, просто ужас. Дай мне десять минут, приму ванну, приведу себя в порядок, а потом покажу всё. Проходи в гостиную, садись. Там чай на столике, ещё горячий должен быть. Ну… наверное.

Она выпорхнула из прихожей, снова даже не удосужившись убедиться, что я закрыл входную дверь, и исчезла в глубине квартиры. Хлопнула дверь ванной. Зашумела вода.

Я остался один. Прошел в гостиную. Посреди комнаты на этот раз стояло аж три незаконченных картины на мольбертах. Вот уж правда, творческий человек.

Но, к ее сожалению, искусство интересовало меня не слишком сильно. И уж точно куда меньше, чем явившийся в видении камин. Который я осматривал в прошлый раз обычными глазами и ничего не нашёл.

Теперь глаза были другие.

И я подошёл ближе. Осмотрел его со всех сторон. Новое восприятие работало само, без усилий: мана в стенах квартиры была слабой, фоновой. Обычное жилое здание, ничего магического, в отличие от Лавки. Камин выглядел так же: камень, кладка, зольник, решётка. Обычный старый камин, пускай большой и хороший. Даже теперь в нем не было ничего странного.

Хм. А что если?..

Я наклонился, извернулся, засунул голову внутрь. Кладка дымохода уходила вверх. Осмотрел все максимально внимательно, и увидел…

Один кирпич в кладке дымохода излучал ману. Слабо, едва заметно, я бы никогда не уловил, если бы не искал осознанно. Он просто был будто чуть теплее остальных, на ощупь и на тот новый «вкус», которым я теперь воспринимал магию.

Я прислушался. Вода в ванной всё ещё шумела.

Протянул руку. Кирпич сидел плотно, без зазоров. Надавил пальцем. Ничего. Надавил сильнее, сместив точку нажатия к правому краю.

Щелчок. Негромкий, механический, из стены слева от камина.

Я отдёрнул руку и отступил на шаг. Часть стены, обшитая деревянными панелями, медленно, с тихим скрипом, отошла от фиксаторов.

Потайная дверь.

Из щели потянуло холодом и ещё слабым, но отчётливым запахом маны. Не свежая, живая мана как у Лавки, а другая: застоявшаяся, спрессованная временем.

Из ванной доносился плеск воды. У меня было, может, пять минут.

Я подошел и положил руку на потайную дверь. А затем протиснулся в проём.

За дверью оказался маленький кабинет, не больше четырёх шагов в длину и трёх в ширину. Ни окон, ни вентиляции.

У дальней стены стоял стол, простой, без ящиков. Перед ним стул с прямой спинкой. На стене полка: пустая, если не считать трёх глиняных чернильниц, высохших настолько, что чернила превратились в бурую корку на дне.

На столе же лежала раскрытая книга.

Переплёт был кожаный, потемневший от времени, с тиснёными символами на корешке. Ни один из символов я не смог прочитать. Страницы, на которых книга была раскрыта, пожелтели настолько, что текст почти слился с фоном. Посередине разворота, прямо на сгибе, лежал перстень.

Серебряный. Массивный. С печаткой, в которую был вставлен изумруд. Камень был крупный, чистый, глубокого зелёного цвета. Даже в тусклом свете, проникавшем из гостиной через приоткрытую потайную дверь, он поблёскивал. И излучал ману.

[Милый, осторожнее. Я теперь куда лучше воспринимаю ману через тебя, но я не могу гарантировать, что тут нет никаких ловушек или чего-то подобного.]

Я подошел, аккуратно провел рукой над книгой. Никакой реакции. Медленно взял перстень со страницы. Повертел, рассмотрел.

Работа была простая, но явно мастерская: ровная полоса серебра без вычурных завитков, надёжное гнездо под камень, ни следа неровностей или заусенцев. Ни гравировки, ни надписей. Ювелир знал своё дело и не пытался произвести впечатление.

Перстень отправился в карман жилета.

Потом я попробовал взять книгу. Осторожно подвёл пальцы под переплёт, чуть приподнял.

Прямо на моих глазах рассохшаяся бумага начала крошиться, распадаться на хлопья, стоило мне нарушить положение, в котором книга пролежала неизвестно сколько лет. Я поспешно опустил её обратно, но часть разворота уже превратилась в труху. Мелкие бурые частицы осели на стол, на мои пальцы и на рукава пиджака.

Очень жаль. Но бумага, пережившая десятилетия в замкнутом пространстве, не обязана была терпеть человеческие руки.

Больше в кабинете смотреть было не на что. Всё ценное здесь лежало на виду, и я его уже забрал.

Я вышел из кабинета и потянул потайную дверь за прикрученную к ней полку. Она закрылась с тем же негромким щелчком, и деревянные панели встали на место так плотно, что найти шов взглядом было невозможно.

В гостиной я отряхнул пиджак от книжной трухи и копоти, проверил манжеты, расправил галстук. Сел на диван, налил себе чаю из чайника, который Ева оставила на столике. Чай был еле тёплый. Я сделал глоток и откинулся на подушки, ожидая хозяйку.

Ева вышла из ванной минут через десять. Мокрые волосы до плеч, чистое серое платье без пятен краски, босые ноги.

– Ну что, готов смотреть мои шедевры? – с энтузиазмом спросила она.

– Всегда готов, – сказал я, ставя чашку на столик.

– Только честно. Если что-то ужасно, так и скажи. Я взрослая девочка, переживу!

Я кивнул, подозревая, что услышать «ужасно» она готова примерно так же, как кошка готова упасть в воду. Но спорить не стал.

Шедевров оказалось много. Ева писала маслом, акварелью, углём, иногда, судя по текстуре, всем сразу на одном холсте. Работы висели на стенах, стояли вдоль стен, на мольбертах, прислонённые к книжным полкам, лежали стопками на подоконниках. Часть была закончена, часть нет, а некоторые, судя по всему, находились в таком состоянии, когда автор ещё не решил, готовы они или нет.

– Вот, – она повернула ко мне первый холст. – Портовая набережная на закате. Видишь мачты?

Мачт я не видел. Были оранжевые и сиреневые пятна, линия горизонта, размытая до неузнаваемости, и нечто вертикальное в правом углу, которое при должном воображении можно было принять за мачту. Или за фонарный столб.

– Вижу, – сказал я. – Свет хороший.

В живописи я разбирался примерно так же, как в балете: мог отличить хорошее от плохого, но объяснить почему не сумел бы. Зато мог оценить качество подрамника, натяжку холста и добротность красок.

– А вот это я писала три ночи подряд, – Ева подтащила к свету большой холст, держа его обеими руками. – Старый порт со стороны Литейного. Видишь, как свет ложится на воду?

Свет на воду ложился убедительно. Я сказал это, и Ева расцвела.

– Правда? А вот Федоров сказал, что вода у меня мёртвая. Представляешь? Мёртвая! Я чуть не запустила в него этюдником.

– Федоров не прав, – сказал я, не имея ни малейшего представления о том, кто такой Федоров.

Следующие два часа прошли в этом же режиме. Ева показывала, объясняла, размахивала руками, проливала чай на пол и не замечала. Рассказывала истории про каждую третью картину, перескакивала с темы на тему, забывала, о чём говорила, и начинала сначала.

В какой-то момент вскочила, чтобы повернуть очередной холст к свету, и при этом задела мольберт, который слегка качнулся, но не упал. Я заметил, что мольберт привинчен к полу. Видимо, опыт.

Я слушал, кивал, задавал вопросы, когда пауза затягивалась, и в целом вёл себя так, как ведут себя все гости художников: с терпеливым интересом. С настоящим Петром Ева была знакома шапочно, из общей компании, и это очень облегчало задачу: не нужно было помнить общие разговоры, общих друзей или общие вечеринки. Достаточно было слушать. А Ева в основном говорила сама, и делала это с удовольствием.

Между делом она рассказала, что продала две акварели на прошлой неделе, получила заказ на портрет от какого-то купца и собирается начать серию видов Грозова с воды.

– С лодки буду рисовать. Надо найти лодочника, который не будет грести, когда я скажу «замри». Знаешь такого?

– Не знаю. Но могу поспрашивать, – ответил я.

– Ой, правда? Было бы чудесно!

К концу второго часа мы перешли с чая на горячее вино, которое Ева готовила на кухне в кастрюльке, щедро добавляя корицу и гвоздику. Вино было сладкое, пряное и крепкое.

– Кстати, – сказала она, когда я уже надевал туфли в прихожей. – Знаешь, приходи ещё. Серьёзно. Ты стал куда приятнее в общении. Раньше ты всё время молчал и смотрел исподлобья, и с тобой было тяжело. А теперь нормальный разговор получается. Что с тобой случилось?

– Повзрослел, видимо, – ответил я.

– В двадцать два? – она хмыкнула. – Ладно, пусть повзрослел. Приходи ещё.

– Приду.

* * *

В Лавку я вернулся уже в одиннадцатом часу ночи. Ася сидела за прилавком с книгой.

– Как прошло? – спросила Ася, не отрывая глаз от страницы.

– Достаточно продуктивно.

Я поднялся наверх, в кабинет. Сел за стол, зажёг настольную лампу, достал перстень из кармана и положил перед собой.

При свете изумруд выглядел ещё лучше. Глубокий, насыщенный зелёный, без мутных включений, без трещин. Пять граней, каждая отполирована до блеска. Серебро кольца чуть потемнело от времени, но не более того.

Я достал из кармана часы и положил рядом. Рубин поблескивал на крышке. Тот же стиль огранки, я был почти уверен.

[Ты тоже это видишь, милый?]

– Вижу, – кивнул я. – Один мастер, или одна традиция.

[Перстень излучает ману того же типа, что и рубин в часах. Определить природу я не могу, но сходство очевидно. Часы привели тебя к камину через ритуал поиска, а за камином лежал перстень. Связь есть.]

Я поднял перстень в правой руке, часы в левой, и медленно поднёс их друг к другу.

На расстоянии ладони оба камня начали светиться. Рубин загорелся тёмно-красным, изумруд ответил густым зелёным. Мана усилилась: покалывание в пальцах стало отчётливее, гул в ушах набрал тон, на языке появился привкус, одновременно медный и чуть горький.

Я подождал, но ничего больше не произошло.

Сдвинул ближе. Камни почти касались друг друга. Свечение стало ярче, но и только. Никакого видения, никакой вспышки. Два артефакта видели друг друга, признавали родство, но делать что-либо дальше отказывались.

Я развёл руки. Свечение угасло. Камни стали самыми обычными.

[Я не понимаю, милый. Они явно связаны, причем очень глубоко. Но что они делают и как заставить их работать, даже не знаю.]

Я убрал часы обратно в карман, перстень положил в верхний ящик стола, к записным книжкам Воронова. Вот почти уверен, что перстень, как и часы, был «артефактом наследия», но это ничего не давало.

Я встал и сходил вниз за расходниками и мелом.

Логика была простая. Если ритуал поиска сработал с часами и показал камин, за которым лежал перстень, то ритуал с перстнем мог показать третий артефакт. Или хотя бы дать подсказку. Или еще что.

Я достал монокль из нагрудного кармана и вставил в глаз.

[Готова, милый. Проецирую контур.]

Через монокль на полу кабинета проступили тонкие светящиеся линии: идеальная окружность, вписанные символы, разметка для мела. Лавка проецировала контуры ритуального круга прямо на половицы, и мне оставалось только обвести их.

В прошлый раз мне потребовалось двадцать минут, на этот раз справился за пять. Монокль и Лавка оказались лучшим чертёжным инструментом, который у меня когда-либо был.

Я снял монокль, проверил круг. Ровный, без разрывов, символы на местах.

Положил перстень в центр. Потом повторил все то же что в прошлый раз с насыщенными маной предметами и проводкой ладонью по кругу. Круг отчетливо вспыхнул маной, Лавка подтвердила, что все произошло также как в прошлый раз.

Но когда я взял перстень с пола, ничего не произошло. Никаких образов не появилось. Перстень лежал в кулаке и молчал. Я простоял минут пять, потом открыл глаза.

[Он молчит, это странно.]

Я положил перстень на стол, вернулся в круг и взял часы. Может быть, повторный ритуал с ними даст что-то новое: другое видение, уточнение, следующий шаг. Проделал все еще раз. Круг явно сработал, но на этот раз и часы тоже не показали ничего.

Я стёр мел тряпкой, убрал перстень и часы. Потёр переносицу.

Тупик. Оба артефакта молчали. Ритуал поиска сработал один раз, при условиях, которых я не знал, или только тогда, когда ему было что показать. Записи Воронова, возможно, содержали ответ. Но я разобрал от силы треть его заметок. Других путей, однако, не было.

[Не расстраивайся, милый. Ты нашёл второй артефакт за несколько недель. Это уже немало.]

– Я не расстраиваюсь, – ответил я. – Скорее планирую.

Лавка промолчала, но половицы под моим стулом стали чуть теплее. Я усмехнулся.

* * *

На следующий вечер, после закрытия, мы с Асей отправились по адресу, который дал Вольский.

Дорога заняла почти полчаса. Сначала знакомые улицы, потом мост через канал, потом район, куда я раньше не заходил. Улицы здесь были у́же, фонари реже, дома ниже и темнее.

Не трущобы: штукатурка на фасадах держалась, стёкла в окнах были целы, мусора на мостовой не было. Но ощущение жизни, протекающей здесь, было другое. Бельё сушилось между домами на верёвках. Дети играли прямо на мостовой. Из окон пахло варёной капустой и жареным луком.

– Бедный район? – спросила Ася, оглядываясь.

– Скорее просто небогатый, – поправил я. – Бедные районы выглядят иначе.

– Ты откуда знаешь?

– Знаю.

Она покосилась на меня, но расспрашивать не стала. Ну не говорить же ей, что я в прошлой жизни на всякое насмотрелся.

Дом нашёлся на углу короткого переулка. Четырёхэтажный, фасад когда-то был, кажется, жёлтым, теперь стал почти серым. Водосточная труба была оторвана на уровне второго этажа, но аккуратно примотана проволокой. Парадная дверь была тяжёлая, без замка. Лестница была узкая, с истёртыми ступенями и деревянными перилами, отполированными тысячами рук.

На площадке третьего этажа я остановился и осмотрелся. Дверей когда-то было три. Но две из них замурованы: проёмы заложены кирпичом и заштукатурены. Штукатурка свежая, заметно белее стен.

Ася тоже увидела.

– Она замуровала соседние квартиры?

– Похоже, выкупила весь этаж и объединила, – сказал я. – В небогатом районе три квартиры на этаже, должно быть, стоят не так уж дорого.

Я подошёл к единственной оставшейся двери и постучал. Три коротких удара, пауза.

Тишина. Потом шаги за дверью, медленные, шаркающие.

– Кто? – голос был женский, настороженный.

Я сразу понял, что, если пойду по пути убеждения, то ничего не добьюсь. Нужен был другой рычаг.

– Ольга Викторовна, – сказал я громче. – За вами остаток по оплате за Перо!

Тишина. Потом щёлкнул замок. Лязгнула цепочка. Дверь распахнулась.

– Я заплатила полную сумму! – заявила женщина в дверях. – Полную! Каждую копейку!

Голос был резкий, почти визгливый, но на лице стоял не гнев, а скорее испуг. Похоже, Вольский был прав, и Перо Ольга купила у далеко не самого проверенного дилера.

Но первое, что я увидел, заставило меня на секунду забыть о Пере.

Ольга Старостина выглядела не очень: запястья торчали из рукавов домашнего платья, которое висело мешком, скулы выступали остро, глаза ввалились, кожа была почти буквально серой. Ногти на руках, которыми она вцепилась в дверной косяк, были поломаны. Волосы, вероятно когда-то уложенные, висели в беспорядке, слипшиеся.

При этом ни синяков, ни ссадин, ни следов чужих рук. Никто её не бил. Что бы с ней ни происходило, оно шло изнутри.

Рядом я услышал, как Ася тихо, едва слышно выдохнула.

– Простите, – сказал я ровным голосом. – Я солгал. Никакого остатка нет. Перо вам продали не мы. Меня прислал Алексей Кириллович Вольский. Он беспокоится о вас.

Страх в её глазах резко сменился злостью.

– Это не его дело! И не ваше! – она потянула дверь на себя. – Уходите.

Я поставил ногу в проём. Аккуратно, не грубо, чтобы дверь не закрылась до конца. Но ее сил сейчас было слишком мало, чтобы меня пересилить..

– Ольга Викторовна, – сказал я негромко, глядя ей в глаза. – Я вижу, в каком вы состоянии. Перо Доказательства является смертельно опасным артефактом. Если вы написали им что-то и что-то пошло не так, я могу попытаться помочь. Если всё идёт так, как вы хотели, скажите, и мы уйдём.

Она смотрела на меня, прижав дверь к моей ноге. Глаза метались: ко мне, к Асе, обратно ко мне.

– Кто она?

– Моя помощница. Ефросинья, – представил я.

– Она тоже войдет?

– Если вы впустите нас, да, конечно. Но ни я, ни она никому ничего не расскажем. Обещаю. Если хотите, мы можем сами написать этим пером расписку.

За моей спиной раздалось отчётливое возмущённое сопение.

– Ты мог бы хотя бы спросить, прежде чем обещать за меня, – прошипела Ася мне в спину.

– Учту на будущее, – ответил я, не оборачиваясь.

Ольга смотрела на нас, и я видел, как в ней борются два желания: захлопнуть дверь и выговориться. Рука на косяке дрожала. Губы были сжаты в тонкую линию. Потом она отступила на шаг, и дверь открылась шире.

– Заходите, – тихо сказала она.

Квартира оказалась действительно очень большой. Три объединённые квартиры, перегородки частично снесены, частично перестроены, образовали пространство из множества комнат.

Диван в гостиной был старый, с протёртой обивкой цвета пыльной розы. В гостиной стояли два стула с гнутыми ножками, табурет, тяжёлый дубовый стул из другой эпохи. Занавески на окнах не совпадали ни между собой, ни с обоями. На подоконнике стояли пустые цветочные горшки без цветов.

Барахолка. Всё куплено с рук, по случаю. Человек, сумевший выкупить три квартиры и нанять каменщика для перепланировки, обставлял это пространство тем, что попадалось под руку и стоило копейки. Похоже, пространство ей было важнее наполнения. Ну, либо пока что не было денег на полноценные ремонт и меблировку.

Ольга провела нас в гостиную и указала на диван. Мы сели. Она осталась стоять, прислонившись к дверному косяку, обхватив себя руками. Платье болталось на ней, и это было заметно в движении: ткань провисала по всей фигуре. Ещё недавно оно сидело плотнее.

– Чай будете? – спросила она.

– Если нетрудно, – ответил я.

Она ушла на кухню. Ася наклонилась ко мне.