Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 20

Ася стояла неподвижно. Лицо застыло в выражении, которое я видел у неё впервые: что-то среднее между узнаванием и досадой.

– Сема, – просто ответила она.

Парень широко улыбнулся. Он был действительно очень высоким: я, стоя рядом, едва доставал ему до плеча.

– Привет, Ась, – сказал он.

Ася помолчала. Конфликта, судя по всему, не предвиделось: парень улыбался, Ася скорее растеряна, чем враждебна. Остальное можно было выяснить за столом.

– Заходите, – сказал я, доставая ключ. – Оба. Поговорим уже внутри.

Я отпер дверь Лавки и впустил их. Лиза на стене чуть повернула голову, провожая взглядом незнакомого высокого гостя. Сема прошёл мимо неё, не заметив.

Кухня на втором этаже была рассчитана на двоих: столик, два стула, и этого обычно хватало. Третий стул я принёс из кабинета, и мы расселись так тесно, что колени почти касались. Сема, с его ростом и плечами, занимал больше места, чем мы с Асей вместе.

Ася, молчаливая и напряжённая, поставила чайник на плиту. Достала три кружки. Движения были механическими: насыпала заварку, залила кипятком, поставила перед каждым. Всё это время Сема не сводил с неё глаз. Смотрел спокойно, без навязчивости, но и без малейшей попытки это скрыть.

[Какие интересные у нас гости!]

Я промолчал. Ася, услышавшая Лавку, чуть дёрнула плечом, но тоже промолчала.

– Итак, – сказал я, когда чай был разлит и все трое расселись за столом. – Меня зовут Пётр. Я владелец этой лавки. Ефросинья – моя помощница. Расскажите о себе, и откуда вы знаете ее. Если что, сразу скажу, я про вас ничего не знаю и имя ваше слышу впервые.

Сема отхлебнул чай, обжёгся, не обратил внимания и начал рассказывать. Говорил он короткими фразами, и смотрел при этом то на меня, то на Асю.

– Меня зовут Сема. Мне восемнадцать, – ничего себе… – Из Новограда, это…

– Я знаю, где Новоград, – кивнул я.

– Ну вот. Родители держат трактир, «У Петровых», на Базарной. Я там работал всю жизнь. Сначала мыл полы, потом обслуживал гостей, потом стал помогать на кухне. Три года назад к нам заселилась Ася. На чердак, в комнатку над кладовой. Платила не деньгами, а колдовством: лечила нашу корову, когда та болела, заговаривала продукты, чтобы дольше не портились, мелкие ритуалы всякие.

Ася сидела, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в стол. Щёки у неё чуть порозовели.

– Мы подружились, – продолжил Сема. И тут его голос изменился: стал мягче, теплее, хотя он сам этого, кажется, не заметил. – Я носил ей еду наверх, когда она засиживалась допоздна, и мы разговаривали. Она рассказывала про колдовство, про то, как хочет найти одно особенное место. Не говорила какое. Я слушал.

Он замолчал на секунду, потом сказал совершенно буднично, без малейшего смущения:

– Я влюбился. Понимаю, как это звучит. Ну влюбился, и всё.

[ Ай-ай-ай. Ася, какие у тебя поклонники.]

Ася стиснула чашку. Я заметил, как побелели костяшки её пальцев.

– Она ни разу не сказала, что я ей не нравлюсь, – продолжил Сема. – Но ни разу и не оттолкнула. А потом однажды утром пришла вниз, сказала: «Я уезжаю в Грозов», забрала свой мешок и ушла.

Он произнёс это без малейшей обиды.

– Я тосковал. Долго. Потом решил, что когда мне будет восемнадцать, поеду за ней. Исполнилось в феврале. Родители были сильно против. Мать плакала, говорила, что я дурак. Отец спорил неделю, потом сказал: «Если так нравится эта Ася, иди и найди её. Но если через год не найдёшь, возвращайся».

– Год, – повторил я.

– Да. Я приехал в Грозов в марте, никого не знал, денег почти не было. Работал грузчиком на набережной, потом разнорабочим на рынке. Искал. Спрашивал людей, никто не знал. А потом стою на набережной, жду разгрузку баржи, и рядом два человека разговаривают. Один говорит другому: «Ты, – говорит, – не представляешь, что за лавка на Тихом канале!» Рассказал, что колдунья Ефросинья и хозяин лавки Петр помогли ему с какой-то картиной, рекомендовал второму наведаться туда. Сюда, в смысле.

Котов. Вот совпадение. Мир иногда закручивал нити так тесно, что оставалось только принять это как данность.

– Я так к нему сразу и обратился, узнал адрес, – закончил Сема. – Пришёл. Лавка была закрыта. Решил подождать.

[Какое упорство! Ася, ну и жених! Чего ты от него из Новограда сбежала-то?]

Ася, кажется, была готова убить потолок взглядом. Я сохранял спокойное выражение лица, хотя это требовало усилий.

– Родители знают, где вы? – спросил я.

– Знают, что в Грозове. Я писал им два раза, когда появлялись деньги на почту.

– Где вы живёте сейчас?

– Нигде, – просто ответил Сема. – Последнюю комнату снимал на Портовой, но оттуда съехал три дня назад. Денег не хватило. С тех пор ночевал на вокзале и у знакомого грузчика.

Восемнадцать лет, без жилья, без денег, без знакомств, в чужом городе, вопреки воле родителей, и всё ради девушки, которая три года назад ушла без прощания.

Можно было назвать это глупостью. Можно было назвать упрямством. Я, впрочем, в двадцать лет вёл себя не многим разумнее, когда ухаживал за Катей: три месяца стоял под её окнами каждый вечер, пока она наконец не вышла и не сказала: «Ну хватит уже мёрзнуть, зайди чаю попей». Мы прожили вместе пятьдесят два года.

[Милый, мне он нравится. Настоящий. Ася, ты должна быть польщена!]

Ася поставила чашку на стол с такой силой, что чай плеснул через край.

– Чего ты хочешь, Сема? – спросил я. – Прямо сейчас, конкретно.

– Быть рядом с Асей, – ответил он, не задумываясь ни на секунду.

Ася встала, и стул скрипнул. Она стояла, вцепившись руками в край стола, и смотрела на Сему с выражением, в котором злость мешалась с чем-то, что я не сразу опознал. Потом, наконец, понял: стыд.

– Сема, – сказала она ровно и жестко. – Послушай меня. Три года назад я жила на чердаке у твоих родителей, потому что у меня не было ни денег, ни другого жилья. Я была с головой в поисках Лавки и мне было не до тебя. Ты влюбился, начал таскать мне пироги и квас, выполнять все просьбы, бегать за мной, и я… – она запнулась. – Я этим пользовалась. Мне было удобно. Ты носишь еду, помогаешь, не спрашиваешь лишнего. А я ни разу тебе не сказала правду, потому что если бы сказала, ты бы перестал помогать!

Сема слушал с совершенно серьезным лицом.

– Мне жаль, – продолжила Ася, и я отчетливо слышал, что ей действительно жаль. Признавать вину было не в характере Аси, и тем ценнее было то, что она это делала. – Мне жаль, что я тебя обнадёживала. Что не сказала правду сразу. Что пользовалась тем, что ты добрый и влюблённый, а я голодная и бессовестная. Но правда вот какая: я тебя не люблю. Ты мне даже не нравишься. Не нравился тогда и не нравишься сейчас. Ты хороший человек, Сема, порядочный, но мне от тебя ничего не нужно. Поезжай домой. Отец ждёт, мать ждёт, трактир ждёт. Забудь про меня.

Она замолчала. В кухне стало тихо. Чайник на плите потрескивал, остывая.

[Ася, ты жестокая. Но честная. Это хорошо.]

Сема некоторое время молчал. Потом кивнул, медленно, основательно.

– Я знаю, – сказал он.

Ася моргнула.

– Что ты знаешь? – спросила она.

– Что ты меня использовала. Я это понял не сразу, года через полтора после твоего отъезда. Когда немного повзрослел. Ты брала мои пироги не потому, что я тебе нравился, а потому что была голодная. Ты разговаривала со мной по вечерам не потому, что тебе было интересно, а потому что больше разговаривать было не с кем. Ты не оттолкнула меня не потому, что хотела дать шанс, а потому что оттолкнуть было невыгодно. Я всё это понимаю.

Ася смотрела на него, и выражение лица у неё менялось от удивления к растерянности.

– И тогда… – начала она.

– Это не значит, что мои чувства ненастоящие, – перебил Сема спокойно. – Мне было пятнадцать. Да, я был наивный. Да, ты этим пользовалась. Но я влюбился по-настоящему, и за три года это не прошло. Я пробовал: работал, встречал других девушек, пытался забыть. Не получилось. Значит, это настоящее. И рано или поздно, я надеюсь, ты это примешь.

Он произнёс последнюю фразу с такой спокойной уверенностью, что на секунду мне показалось, будто за столом сидит не восемнадцатилетний парень, а человек вдвое старше.

Ася открыла рот. Но ничего не сказала. Я её понимал: трудно спорить с человеком, который согласился со всеми твоими обвинениями и не изменил позицию.

[Он мне определённо нравится. Милый, оставь его!]

Я посмотрел на Асю и на Сему. Затем в потолок, где, подозреваю, Лавка веселилась от всей души.

Парень мне тоже понравился. Прямой, бесхитростный, без жалости к себе. Знает, что его использовали, и не обижается. Знает, чего хочет, и идёт за этим. Глупо? Может быть. Но глупость такого рода, если ей повезёт, превращается в упорство, а то, если ему повезёт, превращается в семью.

– Сема, – начал я. – У меня есть предложение.

Он повернулся ко мне. Ася тоже, с подозрением.

– Мне в лавку нужен помощник. Физическая работа: переносить ящики, расставлять товар, протирать полки, при необходимости сходить на рынок или на склад. Условия: проживание здесь, в Лавке, питание за мой счёт, зарплата пять тысяч рублей в месяц. Спать будешь на раскладушке в моей комнате, пока не подберём что-нибудь получше.

Сема выпрямился. Глаза загорелись.

– И, – добавил я, – сможешь добиваться Аси столько, сколько захочешь. Она работает здесь же.

Ася грохнула ладонью по столу.

– Что⁈ – возмутилась она.

– Ты слышала, – я не удержался от улыбки.

– Ты нанимаешь его⁈ Сюда⁈ Без моего согласия⁈

– Я нанимаю помощника в свою лавку, – ответил я. – Твоего согласия для этого не требуется.

– А мне, между прочим, зарплату не платят! – Ася ткнула в меня пальцем. – Я тут работаю бесплатно! По клятве! А этот… этот… – она не нашла слова и просто махнула рукой в сторону Семы, который сидел с выражением человека, наблюдающего грозу из безопасного укрытия. – Он будет получать пять тысяч⁈

– Ты связана клятвой с Лавкой, – напомнил я. – Это другая природа отношений. У тебя есть жильё, еда, и ты получаешь бесценный профессиональный опыт.

– Профессиональный опыт⁈ – Ася задохнулась от возмущения. – Ты серьёзно⁈ Я, колдунья третьего ранга, работаю за «профессиональный опыт», а он, этот, который даже не маг, будет получать деньги за то, что протирает полки⁈

– Мне напомнить тебе, почему ты была вынуждена принести ту клятву? – чуть строже спросил я.

Ася выдохнула сквозь зубы, не найдя, что сказать в ответ на этот аргумент.

– Ты это всё специально делаешь, – сказала она.

– Что именно? – вскинул я бровь.

– Всё! Специально! Чтобы меня позлить!

Я снова улыбнулся. Лавка, как чувствовал, тоже улыбалась, если здание вообще может улыбаться.

Сема сидел тихо, переводя взгляд с Аси на меня и обратно. Потом сказал:

– Я согласен. Спасибо. – Он помолчал. – Как вас по отчеству?

– Алексеевич, – ответил я. – Но можно просто Пётр.

– Пётр Алексеевич, – повторил Сема. – Когда можно начинать?

– Прямо сейчас начнём с того, что устроим тебя на ночь. А завтра утром приступишь.

Раскладушку купим завтра, а пока что Сема разложил в моей комнате под окном асин спальник. Для его роста он был коротковат, но Сема не жаловался, лёг, подложил сумку под голову и через минуту уже начал посвистывать.

Я, даже не успевший войти в свою комнату и раздеться, посмотрел на это пару секунд, потом перевел взгляд на Асю, которая стояла у двери своей комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела на дверь моей комнаты так, будто за ней происходило что-то личное оскорбительное.

– Спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи, – процедила она, вошла и хлопнула дверью так, что стены вздрогнули.

[Ничего-ничего. Пусть побесится. К утру остынет.]

– Надеюсь, – тихо ответил я.

Разделся, лёг на кровать. Смотрел в потолок и думал о том, что жизнь иногда подбрасывает совпадения, которые трудно списать на случайность. Одно цеплялось за другое, и все нити вели в Лавку.

А ей нужны были люди. Я знал это давно. Один хозяин и одна помощница на три года – это мало. А Сема был молодой, сильный, готовый работать и, судя по всему, неприхотливый. Лучшего работника найти было бы трудно.

К тому же, если бы я выгнал его, он не уехал бы. Просто снова стал бы ночевать на вокзале и искать способ оказаться рядом с Асей. А если он всё равно будет рядом, пусть лучше будет рядом с пользой.

Я повернулся на бок и уснул.

А к утру Ася действительно немного остыла. По крайней мере, перестала хлопать дверьми и вернулась к простому холодному молчанию, что по шкале Аси означало примерно «приняла ситуацию, но не простила и не забыла».

Завтракали мы втроём на кухне. Сема съел три пирога с яблоком и выпил две кружки чая, не занимая больше места, чем необходимо. Для его размеров это было удивительно, но он умел складываться, усаживаться компактно, убирать локти со стола. Похоже, сказывалось трактирное воспитание.

Ася сидела напротив, ела молча, смотрела в тарелку. Каждый раз, когда Сема пытался ей что-то передать, будь то сахарница или нож для масла, она говорила «сама» и отворачивалась. Сема не обижался.

После завтрака мы открылись. Сема, когда я все ему показал, тут же взял тряпку и пошел протирать полки, аккуратно снимая каждый предмет, вытирая под ним и ставя обратно.

Двигался он осторожно, с уважением к чужим вещам, и это мне понравилось. Ася стояла за прилавком и делала вид, что Семы в помещении нет. Получалось не очень, ведь Сема был слишком большой, чтобы его не замечать.

Ближе к полудню колокольчик над дверью звякнул, и в Лавку вошла женщина.

Я не сразу узнал Ольгу. Она была причёсана: волосы собраны в аккуратный пучок, закреплённый шпилькой. Платье новое, светло-серое, простое, но чистое и выглаженное, с белым воротничком. На лице был макияж: пудра скрывала серость кожи, помада добавляла цвета губам.

Она старалась выглядеть нормально, и почти преуспела. Почти, потому что худоба по-прежнему бросалась в глаза. Но это была уже другая Ольга. Живая.

– Пётр, – сказала она, и голос тоже был другим: ровнее, увереннее. – Я хотела ещё раз поблагодарить.

– Рад, что вам лучше, – улыбнулся я.

– Лучше, – кивнула она. – Вчера вечером сделала ещё морковный сок, сегодня утром свекольный. Купила соковыжималку, как вы советовали. И на работу вышла, сказала, что грипп прошёл. Поверили.

– Хорошо.

Ольга открыла сумочку и достала перьевую ручку с позолоченным корпусом. Положила на прилавок.

– Возьмите, – сказала она. – Перо Доказательства. Мне оно больше не нужно. Только напоминает о двух неделях, которые я хочу забыть.

– Вы уверены? – спросил я. – Это ценный артефакт.

– Уверена. Считайте это платой за помощь. За то, что вы пришли и не оставили меня в беде.

Я кивнул и убрал Перо в ящик прилавка.

[Милый! Какой подарок! Перо Доказательства, редчайший артефакт, в моих стенах! Я чувствую его силу, она восхитительна. Не такой мощный как Лиза, но мощнее всего остального, что у нас есть!]

Ольга попрощалась, пожала мне руку, ещё раз поблагодарила и ушла. Колокольчик звякнул за ней. Через витрину я видел, как она идёт по набережной: медленно, чуть осторожно, но прямо, подставив лицо утреннему солнцу.

Ася проводила её взглядом. Потом тихо сказала:

– Она выглядит лучше, чем вчера.

– Значительно, – согласился я.

– Но всё ещё плохо.

– Ей нужно время. Организм восстановится сам, если она будет следовать рекомендациям.

Ася кивнула. Сема, наблюдавший всю сцену с тряпкой в руке, спросил:

– Это что была за ручка?

– Потом объясню, – ответил я.

* * *

Интересный инцидент произошёл через час после ухода Ольги.

Сема, закончив с полками, перешёл к стенам. Протирал рамы, оконные стёкла. И вот, добрался до Лизы.

Картина висела на видном месте, между двумя полками, и на первый взгляд была обычной: танцовщица в красном платье, застывшая в пируэте. Сема, не зная ничего о её природе, приложил тряпку к раме и потянул вниз.

Лиза его оттолкнула. Невидимая сила ударила Сему в грудь, и он отшатнулся назад, уронив тряпку. Замер на секунду, потом медленно повернулся ко мне, и я увидел то, чего не ожидал: у восемнадцатилетнего парня ростом за метр девяносто дрожали губы.

– Пётр Алексеевич, – сказал он тихо. – Что… что это было?

На картине Лиза смотрела на Сему с выражением, которое я бы описал как оскорблённое достоинство. Красное платье всколыхнулось. Она явно не собиралась позволять незнакомцу лапать свою раму мокрой тряпкой.

Ася за прилавком закусила губу. Мне показалось, что она сдерживает улыбку, но я был не уверен.

Без объяснений было не обойтись. Но объяснения требовали гарантий.

– Сема, – сказал я. – Сядь. Нам нужно поговорить.

Он сел на гостевой стул, всё ещё бледный, косясь на картину. Лиза на стене сделала медленный пируэт, демонстративно отвернувшись.

Я достал из ящика нашу книжку для записей. Открыл чистую страницу, положил перед Семой.

– Если ты хочешь здесь работать, тебе нужно кое-что знать, – сказал я. – Но прежде ты должен написать обязательство, что никому не расскажешь, что я тебе расскажу. Этим Пером. Это не просьба и не формальность, это условие. Написанное им обязательство является магически обязывающим. Это значит, что каждое слово, которое ты напишешь, будет привязано к тебе магической силой. Если ты нарушишь написанное, наказание одно: смерть.

Я ожидал реакции. Страха, сомнения, вопросов. Сема посмотрел на ручку, потом на меня.

– Ладно, – просто сказал он.

– Ладно? – переспросил я.

– Ну да. Я и не собираюсь ничего раскрывать. Так что какая разница? Что писать?

Ася фыркнула за прилавком. Я внутренне усмехнулся. Прямота Семы была обезоруживающей: он не боялся смерти не потому, что не понимал угрозу, а потому что не собирался нарушать обещание, и, следовательно, угроза его не касалась.

– Я продиктую. Пиши: «Я, Семен Петров, обязуюсь никому, никогда и никаким образом не раскрывать истинной сущности Лавки Чудес и того, что мне о ней станет известно».

Сема взял Перо, примерился к странице и начал писать. Почерк у него был крупный, немного неровный. Писал медленно, старательно выводя каждое слово. Когда закончил, поставил точку и посмотрел на меня.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь слушай. Лавка, в которой ты находишься, это не обычное здание. Это живой магический артефакт. Стены, пол, потолок, всё вокруг, это единое разумное существо. Оно думает, чувствует, говорит. Картина, которая тебя оттолкнула, это Лиза, она тоже живая сама по себе. Просто относись к ней с уважением и будет вам мир. А здание, в котором мы все находимся, зовётся Лавкой и является моим партнёром.

Сема медленно повернул голову и посмотрел на стену. Потом на потолок. Потом на пол. Потом снова на меня.

– Живой? – переспросил он. – Дом?

– Существо. Разумное, чувствующее, способное думать и говорить.

[Здравствуй, Сема! Добро пожаловать в мои стены!]

Сема вздрогнул. Голос Лавки прозвучал у него в голове, и по выражению его лица было видно, что он одновременно испуган и заинтригован.

– Ого, – лишь сказал он.

Ася наблюдала за ним из-за прилавка, и на её лице, несмотря на все усилия, промелькнуло что-то, вероятно, похожее на то, что она испытала сама, когда впервые услышала Лавку. Что-то среднее между страхом и восхищением.

– Лизу без разрешения не трогай, – добавил я. – И разрешения проси не у меня, а у нее. Она не любит чужих, но со временем привыкнет.

Сема кивнул. Потом посмотрел на Лизу на стене, которая теперь повернулась к нему и разглядывала с любопытством. Осторожно ей кивнул. Лиза моргнула в ответ.

Парень с уверенным видом вернулся к работе. И периодически косился то на картину, то на колдунью.

Ася в свою очередь стояла за прилавком. Когда очередной покупатель решил узнать цену на небольшой ларец и, не удовлетворившись ответом, развернулся и вышел, она взяла артефакт и пошла ставить его обратно на верхнюю полку. Полка была высоко, Ася тянулась, привставая на цыпочки.

Сема подошёл.

– Давай помогу, – предложил он. – Я достану.

– Отстань! – отрезала Ася.

Сема пожал плечами, отступил на шаг и вернулся к своим делам. Ася, покраснев до ушей, продолжила тянуться к полке. Не достала. Покраснела ещё сильнее. Поставила артефакт на прилавок и сделала вид, что занялась чем-то другим.

[Какие они оба глупые. И какие смешные!]

Я стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на них. Кажется, у меня начинала собираться целая семья.

Глава 21

Голова металлического кота лежала на столе передо мной, и я разглядывал её, как делал это каждое утро последние две недели.

Потому что кот был сделан мастерски. Даже в виде обломка, оторванного от утраченного тела, голова производила впечатление: пластины подогнаны без единого зазора, шерсть имитирована тончайшей гравировкой, каждый ус из стальной проволоки, закручен с точностью, которую я оценил бы в сотые доли миллиметра.

Причем, вопреки моему первому впечатлению, он был сделан не из железа, а из какого-то другого металла, неожиданно легкого и прочного, но не из алюминия или титана. Лавка сказала, что это – ориалх – насыщенная маной бронза, лучший материал для магических артефактов.

Починить его я хотел с первого дня пребывания в этом мире. Это была уже профдеформация: я видел что-то сломанное и сразу же хотел это разобрать, понять как устроено, собрать и заставить работать.

Но для этого нужны были инструменты, которых в Лавке не было: набор часовых отвёрток, пинцеты, лупа на штативе, тиски, паяльник, и ещё десяток мелочей, без которых лезть внутрь было бы варварством. Да и заниматься всем этим в кабинете было неграмотно, для таких целей должна была быть мастерская.

Пока инструментов не было, кот служил объектом для медитации. Когда мне надо было очистить голову, я садился за стол, брал голову в руки и медленно поворачивал, рассматривая каждую пластину, каждый шов, каждый изгиб металла. Это успокаивало, настраивало на рабочий лад и давало ощущение непрерывности: я по-прежнему был мастером, просто временно лишённым мастерской.

[Доброе утро, милый. Опять кот?]

– Опять кот, – подтвердил я, поставив голову обратно на стол. – Когда-нибудь я его починю.

[Не сомневаюсь. Ты упрямый.]

Я усмехнулся.

За окном кабинета серело утро. Набережная Тихого канала была ещё пуста: торговцы не разложили лотки, рыбаки не вышли к парапету, и только кошка сидела на тёплом камне и умывалась. Внизу, в торговом зале, Ася готовила Лавку к открытию: я слышал, как она сдвигает витрину и щёлкает замками. Сема, судя по запаху жареного лука и горячего масла, колдовал на кухне.

Обычное утро, и мне оно нравилось.

Уже две недели прошло с того вечера, когда Сема появился у нас на ступеньках. За это время жизнь в Лавке изменилась достаточно, чтобы прежний уклад, когда нас было двое, стал казаться далёким воспоминанием.

На второй день я попросил Сему написать родителям. Он сел за стол на кухне, взял бумагу и долго думал, покусывая кончик пера, прежде чем начать. Написал коротко: «жив, здоров, нашёл Асю, нашёл работу, всё хорошо».

Я приложил свою часть на отдельном листе: представился, описал Лавку как респектабельное торговое заведение на набережной Тихого канала, спросил, не возражают ли они что я взял Сему на работу, и пожелал семье всего наилучшего. Запечатали, отправили.

Ответ пришёл через десять дней. Писал отец, почерком, похожим на Семин, только мельче и ровнее.

Нет, они не возражали. Наоборот, были рады, что сын нашёл работу и крышу. Просили одного: следить, чтобы Сема ни во что не вляпывался, потому что мальчик хороший, но доверчивый и иногда лезет куда не просят.

В конце была приписка матери, другим почерком, круглым и мягким: «Кормите его хорошо, он худеет, когда нервничает». Я сложил оба листа и убрал в стол. Родители Семы были нормальными людьми, и от этого на душе стало спокойнее.

Сема как работник оказался подарком с оговоркой: работы для него было мало. Лавка – это торговый зал, кабинет, кухня, спальни, кладовка. Товар расставлен, полки протёрты, пол вымыт, стёкла начищены: к десяти утра Сема заканчивал все мыслимые и немыслимые дела и начинал слоняться по залу, ища себе занятие.

Переставлял артефакты с полки на полку, перебирал кладовку, мыл окна, которые и без того были чистыми, полировал прилавок, который блестел с прошлого раза. Энергии в нём было больше, чем задач, и эта энергия требовала выхода.

Зато в одном он превзошёл все ожидания: на кухне. Сын трактирщиков, выросший между плитой и прилавком, Сема готовил так, что к обеду запах из кухни спускался в торговый зал и клиенты поводили носами.

Каши с маслом, пироги с капустой и яблоком, которые поднимались в печи ровно и золотисто, супы густые, наваристые, с правильным количеством соли и перца. На третий день он приготовил жаркое из свинины с овощами, и Ася, забыв о принципиальной холодности, попросила добавку. Сема в ответ аж расцвёл. Ася, осознав, что сделала, покраснела и молча ушла к себе. Но тарелку добавки потом вернула пустую.

С того дня готовил в основном он. Я не возражал: моя стряпня была сносной, но Семина превращала каждый прием пищи в событие. К тому же ему нравилось кормить людей.

На рынок он ходил сам, по утрам, до открытия, и возвращался с двумя полными сумками: мясо, крупа, овощи, зелень. Уже знал, где дешевле, знал, как выбрать, как торговаться с рыночными тётками, которые за версту чуяли неопытного покупателя и немедленно задирали цену.

Ася на кухне ему не помогала. Принципиально. Но однажды я заметил, что она стоит в дверном проёме и смотрит, как он раскатывает тесто для пирогов. Ася смотрела минуты две, потом поймала мой взгляд, фыркнула и ушла.

Его ухаживания за Асей продолжались. Без хамства, без пошлостей, без давления, без обид на отказы. Каждое утро Сема варил чай и нёс кружку Асе в комнату: стучал, ставил у двери, уходил.

Днём он всегда у неё спрашивал, не нужно ли чего: помочь с тяжёлым артефактом, сходить на рынок, подать что-нибудь с верхней полки. Вечером желал спокойной ночи и уходил к себе. Каждый день, без исключений, с постоянством, которое было бы пугающим, если бы не было таким искренним.

Ася в первую неделю посылала его каждый раз. «Отстань», «не нужно», «я сама», «уйди». Кружку с чаем один раз оставила нетронутой до вечера, принципиально. На следующее утро Сема принёс новую, свежую, и поставил рядом со вчерашней. Ася в итоге забрала обе.

К началу второй недели «отстань» превратилось в «ладно, поставь». Ещё через день она попросила Сему достать артефакт с верхней полки, потому что стремянка была занята.

Потом, однажды утром, открыла дверь, забрала кружку сама и сказала «спасибо». Негромко, не глядя в глаза, почти, между прочим. Сема весь день ходил с таким лицом, будто выиграл в лотерею. Ася заметила и сделала каменное выражение. Но «спасибо» на следующее утро повторилось.

Появятся ли у Аси чувства, я не знал. Скорее сомневался: одно дело принять чашку чая, совсем другое принять человека.

Но Сема был упорен так, как бывают упорны только по-настоящему влюблённые, а упорство, помноженное на время, иногда делает вещи, которые казались невозможными. Через полгода – год Ася могла измениться.

Торговля шла всё активнее. Прирост был не взрывным: в отдельно взятый день казалось, что ничего не изменилось. Но если сравнить неделю с неделей, разница ощущалась.

Выручка росла медленно.Появились постоянные покупатели, те, кто заходил каждые несколько дней «посмотреть, что новенького», и иногда покупали, а иногда просто стояли у витрины, разговаривали с Асей или Семой и уходили.

Один старик, бывший моряк, приходил каждый третий-четвертый день, ничего не покупал, пил чай с Семой и рассказывал истории про морские артефакты. Сема слушал с открытым ртом. Старик уходил довольный, а через неделю привёл племянника, который продал нам магический хронометр.

Новые клиенты приходили по рекомендациям, по тем ниточкам репутации, которые в торговле ценнее любой вывески.

И лучшей рекламой оказалась Ольга Старостина. По её наводке за две недели пришло больше десяти человек. Не все покупали, не все продавали, но каждый уходил, зная, что Лавка существует, и это было главное.

Одна клиентка, знакомая Ольги по работе, привела подругу, та привела мужа, а муж принёс старый компас с маной, оказавшийся навигационным артефактом конца прошлого века, который я купил за семь тысяч и продал через два дня за семнадцать с половиной.

Общее количество товаров постепенно уменьшалось, так как «артефакты нулевого класса» – по-местному, или «бытовые приборы» – на мой лад, постепенно раскупались, а на вырученные деньги мы покупали уже полноценные артефакты, которые стоили намного дороже и места, соответственно, занимали меньше.

И пять дней назад этого оказалось достаточно, чтобы Лавка накопила еще на одно расширение. Я помнил свое решение не добавлять пока новых комнат ради безопасности, но на сей раз пришлось сделать исключение и заказать еще одну спальню для Семы.

Потому что, как выяснилось уже в первую ночь, Сема храпел оглушительно. Неделю с хвостиком я просыпался ночью по нескольку раз, и был вынужден свистеть, щелкать и хлопать, чтобы он прекратил.

Ради здорового сна и моего психологического здоровья третья спальня была просто необходима. Ради максимальной безопасности, не только своей, но и Лавки, мы не стали снимать никаких отелей, а вместо этого устроили коллективную ночевку на первом этаже.

Мы втроём спустились в торговый зал со спальниками и подушками, улеглись между стеллажами. Лиза на стене смотрела на нас сверху с выражением снисходительного любопытства, потом закрыла глаза и сделала вид, что заснула вместе со всеми.

К утру Лавка выросла. Новая комната появилась как раз напротив кухни. Сема переселился и я, наконец, смог нормально выспаться.

С Лавкой Сема подружился мгновенно и крепко. Для нее он был идеальным жильцом: простой, искренний, без второго дна. Восхищался ею открыто, как ребёнок восхищается цирком. Каждое утро здоровался со стенами, благодарил за тёплый пол, гладил дверные косяки.

Однажды я застал его за разговором с лестничными перилами: он объяснял им, что натёр их маслом и теперь они будут блестеть. Лавка транслировала мне это в реальном времени, и я слышал в её голосе нежность, которую раньше замечал только когда она говорила обо мне.

[Я его обожаю!]

С какого-то момента Сема начал называть Лавку «Хозяюшкой». Произносил это ласково, уважительно. «Хозяюшка, доброе утро! Хозяюшка, спасибо за горячую воду. Хозяюшка, какой сегодня пол тёплый, спала хорошо?» Лавка, услышав это впервые, замолчала на целую минуту. Потом выдала:

[Милый, я его оставлю навсегда.]

Я не возражал. Сема заполнил в Лавке нишу, которую ни я, ни Ася не могли заполнить: нишу бесхитростной, безусловной привязанности. Я любил Лавку как партнёра. Ася уважала как соперницу. Сема обожал как дом, в буквальном, живом смысле. И Лавке это было нужно.