Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Первая страница. Я вгляделся через линзу. Почерк Виктора был мелким, и через камеру ящерицы буквы читались с трудом. Но даже крупные буквы тут бы не помогли.

Записи были зашифрованы. Каждая страница заполнена ровными строчками, но вместо слов стояли группы букв и цифр.

– Шифр, – сказал я вслух, тяжело вздохнув. – Неужели придется все-таки забирать книжку?

[Я могу запомнить содержимое. Каждую страницу, каждый символ.]

– Серьезно? Вот это способность! Ты, должно быть, столько всего читала за все эти годы. Не удивительно, что ты знаешь так много.

Лавка немного помолчала.

[Нет, к сожалению, моя память работает не так, как ты, наверное, думаешь. Я могу запомнить прочитанное, но не навсегда. Через неделю, может чуть больше, записи начнут расплываться. Через две от них не останется ничего.]

Я отодвинулся от стола и потёр лоб.

– Неделя?

[Я запоминаю надолго только то, что связано с тем, что я непосредственно воспринимаю. Магию, артефакты, людей внутри и вокруг себя. Если ты вслух прочитаешь мне книгу, это сработает лучше, чем письменный текст, но если в ней будет идти речь о том, чего я никогда не видела, например про какие-нибудь исторические события далекого прошлого, я через месяц не вспомню ни строчки. Чтобы я запомнила полноценно что-то вроде информации про Серебряный Век, о котором говорил Виктор, нужно повторять одно и то же десятки раз.]

Неприятное открытие. И дело было вовсе не в том, что сложность переноса абстрактной информации в долговременную память Лавки могло усложнить какие-то дела в будущем. Скорее мне было печально осознавать, что Лавка не могла наслаждаться такой замечательной вещью, как художественная литература. Для нее, и так ограниченной только одним местом в пространстве, невозможность путешествовать в мире фантазии была действительно очень грустным открытием.

– Ладно. Мы это решим. Я придумаю, как помочь тебе с этим. А записную книжку запомни, я потом перепишу все под твою диктовку, благо, она не слишком толстая.

[Спасибо, милый.]

Ящерица переворачивала страницы одну за другой, давая Лавке время зафиксировать каждую строку. Я сидел, подперев голову кулаком, и смотрел, как бронзовый коготь поддевает очередной лист.

Параллельно прикидывал, сколько вечеров уйдёт на расшифровку. Мало мне было анаграмм и корявых записей настоящего Петра, так теперь еще и полноценно зашифрованные записи. Кропотливая, нудная работа, но другого выхода не было.

Через десять минут ящерица перевернула последнюю страницу.

[Всё. Запомнила.]

– Возвращай книжку в сейф.

Ящерица взяла книжку в пасть, спрыгнула со стола и забралась на стену к светильнику. Рожок, щелчок, панель. Укус крутилки, Лавка подключилась к контуру и открыла замок уже гораздо быстрее, минуты за три: структура была знакомой. Книжка легла на место.

– Теперь давай письма.

[ Не вариант, милый. Они перевязаны крест-накрест и довольно плотно. Бечёвка тонкая, узел тугой. Когтями не развязать, а если рвать, Виктор заметит.]

Я поморщился.

– Ладно, оставь.

Оставалась шкатулка.

Гладкое дерево, без резьбы и каких-либо украшений. Миниатюрная латунная застёжка. Ящерица поддела крышку когтем, и шкатулка открылась.

На подкладке из тёмного бархата лежал ключ.

Старый, латунный, с налетом на бородке и кольцом для подвешивания. Длиной сантиметров семь. Бородка была фигурной, с тремя выступами разной высоты и двумя прорезями. Стержень гладкий, без насечек, слегка сужающийся.

И я точно знал этот стиль.

Замок на двери подсобки в Лавке, тот, который она вырастила из собственных стен полторы недели назад, чтобы запереть в нем ящерицу. Конкретная нарезка отличалась, но почерк, пропорции, манера обработки металла совпадали.

– Лавка, – позвал я.

Тишина.

[Да, ты прав. Это моя работа.]

Голос ее был другим. Растерянным.

[Более того, это ключ от кабинета хозяина. От кабинета Апостофина.]

Глава 26

Голос Лавки сейчас был другим. Я уже научился различать оттенки: деловитый и тёплый, тревожный и насмешливый. Этот подтон я слышал первый раз.

[Кабинет хозяина… Он закрыл его перед тем, как ушел в последний раз. Приказал мне запечатать, и я выполнила указание.]

– Приказал, – повторил я. – То есть ты не можешь его открыть?

[Не могу. Приказ наложен с привязкой к рангу. Чтобы его отменить, нужен маг уровня архимага. Или сам хозяин. А хозяин мёртв.]

Я откинулся на спинке стула и потёр переносицу. Ящерица стояла у открытого сейфа, рядом с шкатулкой, в которой лежал ключ от комнаты, куда нельзя войти.

– А если мы сделаем копию? Если ты как-нибудь отсканируешь его и мы потом сделаем дубликат?

[Нет. Приказ запрещает мне открывать замок чем-либо, кроме оригинального ключа. И я сама тоже не могу создать дубликат.]

– Тупик.

[Да.]

– Что, придется красть ключ?

Лавка молчала. В линзе монокля тускло поблёскивал латунный ключ на тёмном бархате. Семь сантиметров металла, за которыми стоял личный кабинет третьего архимага империи, исследователя Серебряного Века, человека, о чьём наследии грезил Виктор Морозов.

Соблазн был очевидным: забрать ключ, спрятать в Лавке, и разбираться потом. Но потом, это когда? Пока что, насколько я понимал, Лавка была лишь бледной тенью себя из времен Апостофина. И она не могла открывать комнаты в любой последовательности.

Те комнаты, что она закрывала первыми по мере того, как теряла силы, нам предстояло открыть самыми последними. Это не была строгая закономерность, Лавка уже не раз предлагала нам открытие разных комнат на выбор. К тому же какие-то небольшие помещения вроде дополнительной спальни, насколько я понимал, она могла не «возвращать» из своего прошлого состояния, а «создавать» заново.

Но в целом последовательность открытия комнат была уже определена. И, например, Лавка не смогла бы открыть мне мастерскую сразу после библиотеки, даже если бы накопила достаточно сил. И раз кабинет Апостофина закрылся самым первым, открыть нам его предстояло почти в самом конце, когда Лавка уже практически полностью вернется к своим изначальным масштабам.

Сколько пройдет до того момента? Никто не знал, и я не собирался гнать паровоз и начинать гонку со временем ради этого. А ключ без двери был бесполезен.

Когда же Виктор обнаружит пропажу, он наверняка поймёт, кто виновник. И я сильно сомневаюсь, что после такого он будет действовать тайно. Куда логичнее с его стороны было бы банально донести на нас городской страже, подкупив кого нужно. И если у него есть какая-то бумага, подтверждающая, что ключ принадлежит ему, для нас это станет концом.

Нет. Ключ остаётся здесь.

– Лавка, закрывай шкатулку. Всё назад: сейф, панель. Ящерица уходит через окно.

[Ты уверен?]

– Уверен. Ключ нам сейчас не поможет, а кража нас подставит.

Лавка помолчала, но на этот раз ненадолго.

[Хорошо, милый. Начинаю.]

Через монокль я наблюдал, как ящерица закрывает шкатулку, ставит на место. Дверца сейфа, щелчок. Панель встала на одном уровне со стеной, рожок светильника вернулся в исходное положение, ещё один щелчок. Комната выглядела нетронутой.

Ящерица переползла на подоконник, открыла своими лапками окно, прошмыгнула по стене вниз, а оттуда в кусты, прижалась к земле и замерла. Перстень оставался в пасти, накопитель на спине. В зеленоватой линзе монокля виднелись только листья и полоска гравия.

– Я заберу ее ночью.

[Поняла. Перехожу на энергосбережение.]

Линза погасла. Я снял монокль, убрал в нагрудный карман и сидел так несколько минут, глядя в стену.

Потом сразу же начал переписывание. Положил перед собой чистую тетрадь и ручку. Лавка диктовала, а я записывал.

[Готов?]

– Готов. Первая страница.

[«Ка, Эр, семь, точка, два, Дэ, нижнее подчёркивание, Эф». Следующая группа: «тройка, Эн, Вэ, ноль, косая черта, Пэ, Эр»…]

Я записывал. Лавка диктовала медленно, буква за буквой, цифра за цифрой, делая паузы, чтобы я успевал. Работа была монотонной до одури: ни одного слова, ни одной зацепки, просто ряды символов, которые ничего не значили, пока у меня не будет ключа к шифру.

Иногда Лавка сбивалась, просила подождать, возвращалась на строку назад и диктовала заново. Иногда я переспрашивал: «Пэ или Бэ?», «Точка или запятая?». Мы оба понимали, что одна ошибка могла стоить часов работы на этапе расшифровки, и поэтому не торопились.

Через полтора часа рука начала неметь. Я отложил перьевую ручку, размял пальцы, прошёлся по кабинету. Выпил воды. Сел обратно.

– Продолжай.

К полуночи переписал примерно половину. Буквы к концу стали крупнее и более неровными, и я решил, что продолжать в таком состоянии не стоит: ошибка в одном символе могла испортить всю расшифровку.

– Хватит на сегодня. Иду за ящерицей.

[Хорошо. Будь осторожен, милый.]

Она всегда так говорила, потому что искренне переживала за меня. И я всегда отвечал, что буду.

Оделся, вышел на улицу. Город уже спал. Улицы были пустыми, и мои шаги звучали отчётливо на каменной мостовой. Переулок за оградой был пуст и темен.

– Лавка, включай камеру. Выводи ящерицу к решётке.

Через три минуты из-за угла показалась бронзовая морда. Я подставил ладонь, она забралась на руку и замерла. Холодный металл, лёгкое покалывание маны от накопителя. Я опустил её в карман пальто и пошёл домой.

* * *

Следующий день прошёл за тем же столом. Пару раз я спускался к клиентам, а в остальном продолжал тщательное переписывание шифра. К пяти часам вечера последний сим вол лёг на бумагу. Тридцать листов убористого почерка Виктора превратились в шестьдесят с лишним страниц моего, потому что я писал крупнее и оставлял поля для пометок.

Я закрыл тетрадь, убрал в верхний ящик стола и запер на ключ. Тяжело выдохнул.

– Спасибо. Теперь надо отдохнуть, и надо будет приступать к расшифровке.

[Я помогу, но ничего не обещаю. Запомнить текст и понять его – совершенно разные вещи. Шифр для меня – это просто набор знаков, как и для тебя.]

– Знаю, но ничего. Справимся.

Быстро оказалось, что шифр был даже не один.

В прошлой жизни, когда дни стали слишком длинными без Кати, я пытался чем-то себя занять, чтобы скоротать время и не позволить мозгу атрофироваться, и в том числе увлекся текстовыми головоломками.

Сначала были кроссворды и шарады, потом перешёл на шифровки из журнала «Наука и жизнь». Даже купил пару книжек по криптографии. Так что сами концепции шифровок и такие термины как «подстановочный шифр» или «шифр Цезаря» мне были знакомы.

Но специалистом я не был даже близко и оставалось просто сидеть и ломать голову.

Частотный анализ не работал: буквы распределялись слишком равномерно. Я попробовал сдвиг Цезаря с разными ключами, потом перестановки по столбцам. Ничего не складывалось в осмысленный текст. Попробовал обратный порядок символов в группах, зеркальное отражение таблицы. Тоже ничего.

В восьмом часу встал, прошёлся по кабинету, постоял у окна. За стеклом темнело: вечер переходил в ночь. Из кухни доносился негромкий звон посуды, Сема мыл тарелки после ужина. Я вернулся к столу.

К девяти, когда глаза уже отказывались фокусироваться на строчках, я, наконец, заметил закономерность. Группы символов имели разную длину, и длина коррелировала с позицией в строке.

Короткие группы, по два-три символа, стояли между длинными. Предлоги и союзы. Если предлоги зашифрованы одним способом, а существительные другим, то у каждой части речи был свой ключ.

Для банковского служащего, пусть и графского сына, это было избыточно. Но Виктор был не просто банковским служащим и не просто графским сыном.

Я вернулся к коротким группам. Если это предлоги, их набор ограничен. Я выписал все короткие группы, подсчитал частоту каждой, сопоставил с частотностью русских предлогов и союзов.

К десяти вечера у меня была таблица подстановки для служебных слов. Не полная, с пробелами, но этого хватило, чтобы увидеть скелет первых нескольких записей. Дальше пошло легче: зная предлоги, я мог вычленить падежные окончания существительных и по ним выйти на второй ключ.

Первая запись, которую удалось прочитать целиком, занимала три строки.

Речь шла о соглашении с купцом Шаховым. Шахов заплатил, чтобы банк Морозовых отказал в кредите его конкуренту. Имя конкурента было зашифровано еще одним ключом, который я пока не вскрыл. Суммы и даты были закодированы еще одним кодом, так что понять было можно очень мало что. Но это было начало

Я отложил перо и посмотрел на тетрадь. Шестьдесят страниц шифрованного текста. На полную расшифровку уйдут дни, может, недели. Но торопиться с расшифровкой всего текста не было большой нужды.

А вот с самим Виктором тянуть было нельзя.

Одна расшифрованная запись ничего не доказывала. Для суда или ОБЛИКа это были слова без подтверждения: мой пересказ чужого шифрованного текста, который якобы лежал в чужом сейфе, куда я непонятно как забрался. Звучало в лучшем случае как бред, а в худшем случае меня самого еще арестовали бы.

Но Виктор знал, что записи настоящие. И этого было достаточно, потому что мне не нужен был суд. Мне нужно, чтобы Виктор понял: у меня тоже есть рычаг, и лучше договориться.

Откладывать встречу я не мог еще и по другой причине. Пока мы играли в шпионов, в Новограде продолжали жить и каждый день рисковать родители Семы. Каждый лишний день без договорённости увеличивал риск.

Я закрыл тетрадь, убрал в ящик, запер. Сходил помылся, переоделся в новую рубаху, оделся. Часы убрал в карман жилета, монокль в нагрудный. Вышел.

Спустя двадцать минут остановился у ворот поместья Морозовых. Тот же стражник, крепкий, лет сорока, в форменной тужурке, вышел из будки, увидел меня и остановился. Я видел, что он меня узнал: челюсть чуть подалась вперёд, глаза сузились.

– Опять вы, – сказал он без вопросительной интонации.

– Опять я, – подтвердил я. – И для начала хочу извиниться. В прошлый раз я вам соврал. Никого я не ждал. Просто хотел выспросить у вас о Морозовых.

Стражник смотрел на меня молча. Выражение его лица не изменилось, но молчание стало плотнее.

– Мне нужно увидеть Виктора Петровича, – продолжил я. – Передайте ему, пожалуйста, что пришёл владелец Лавки Чудес с Набережной Тихого канала.

– В такое время?

– Виктор Петрович поймёт.

Стражник постоял ещё секунду, развернулся и ушёл в сторону парадного входа. Я остался у ворот. Ночной воздух пах нагретым за день камнем и цветущими липами.

Стражник вернулся через пять минут. Открыл калитку в воротах, отступил в сторону.

– Пройдите. Вас проводят.

– Спасибо, – сказал я. – И ещё раз извините.

Стражник посмотрел на меня с презрением и разочарованием.

– Вали уже, – буркнул он.

У парадного входа ждал молодой слуга в тёмной ливрее, с прямой спиной и непроницаемым лицом. Молча повёл меня по лестнице на второй этаж, по знакомому коридору с лепниной и высоким потолком.

Слуга остановился у последней двери справа. Постучал, дождался ответа, открыл и отступил.

– Прошу.

Комната Виктора, вернее, кабинет. Я видел её через линзу монокля, зернисто, зеленовато. Теперь видел своими глазами. Справа от шкафа, на уровне груди, участок панели чуть темнее остальных.

Виктор сидел за столом. Встал, когда я вошёл. Чёрный сюртук, прямая спина. Лёгкая улыбка, та же, что в торговом зале Лавки, когда он пил чай и рассказывал мне про Апостофина. На столе стоял стакан с чем-то тёмным, рядом лежала раскрытая книга, заложенная карандашом. Виктор закрыл книгу, убрал в сторону.

– Пётр Алексеевич. Неожиданно, но приятно. Присаживайтесь, пожалуйста. – Он указал на стул перед столом.

Я сел. Виктор тоже опустился в свое кресло.

– Чем обязан? В такой час визиты обычно означают что-то срочное.

– Срочное, – согласился я. – Я пришёл предложить вам правила.

Улыбка не изменилась, но Виктор чуть наклонил голову.

– Правила, – повторил он. – Интересно. Какие именно?

– Простые. Вы ведёте дела, я веду свои. Мы можем соперничать сколько угодно. Но непричастных людей в это не втягивать. Ни моих, ни ваших. Ни родственников, ни сотрудников, ни случайных знакомых.

Виктор смотрел на меня спокойно. Улыбка осталась на месте.

– Пётр Алексеевич, я ценю прямоту. Но зачем мне принимать ваши правила? Вы владелец маленькой лавки на набережной. Когда-то это была лавка самого Апостофина, но это было давно, да и вы – не он. Я уважаю вас, и говорю это без иронии, но уважение – это слабый аргумент в переговорах.

– А что насчет, например, вашего соглашения с купцом Шаховым? – улыбнулся я. – Это достаточно сильный аргумент в переговорах?

Улыбка Виктора не исчезла. Но за долю секунды перестала быть живой. Она осталась на лице, сохранила форму, но потеряла ту лёгкость, которая делала её настоящей.

Виктор не спросил «откуда вы знаете». Не спросил «что ещё вам известно». Он встал, спокойно, без суеты, нажал на рычажок на светильнике, открыл фальшьпанель. Скрываясь от меня за ней открыл сейф, достал записную книжку, перелистал. Положил на место.

Потом, судя по возне, проверил стопку писем. Щелкнула шкатулка. Он запер сейф, закрыл панель, повернул рожок.

Я сидел и смотрел. Виктор вернулся за стол и сел. Улыбки больше не было.

– Красивый трюк, – проговорил он. – На что еще вы способны?

– Вы можете попытаться выяснить это, – пожал я плечами. – Но не думаю, что жизни пары хозяев захудалого трактира вам важнее вашей репутации.

Виктор помолчал, глядя на закрытую панель.

– Вы снова меня удивили, Пётр Алексеевич. Мне стоит перестать вас недооценивать.

– Стоит, – согласился я.

Виктор откинулся на спинке стула. Впервые с момента нашего знакомства его поза изменилась: он позволил себе сесть свободнее.

– Но вы понимаете, что это не конец нашей партии, – сказал Виктор. – Это отсрочка хода.

– Понимаю, – кивнул я. – Играйте свою партию. Я буду играть свою. Когда вы сделаете мой нынешний аргумент слабым, уверяю, я найду новый. Только и всего.

Виктор смотрел на меня. Серые глаза, ровный свет лампы, тишина большого дома вокруг. Я ждал.

– Хорошо, – сказал он. – Принимаю. Непричастные остаются за пределами доски. Но предупреждаю: доска шире, чем вы думаете.

– Посмотрим, – сказал я. Встал, одёрнул жилет. – Спокойной ночи, Виктор Петрович.

– Спокойной ночи, Пётр Алексеевич, – ответил Виктор. – В следующий раз предупреждайте о своем визите заранее. У меня бывает приличный чай. Но, к сожалению, не сегодня.

Я вышел, не оборачиваясь. Слуга проводил меня до парадной двери, молча, как и вёл. На крыльце я остановился на секунду и вдохнул ночной воздух. Руки были холодными, хотя вечер был тёплым. Стражник у ворот молча открыл створку ворот и молча закрыл за мной.

На Вязовой улице было тихо.

– Лавка.

[Я здесь, милый.]

– Он согласился.

[Я слышала. Ты его напугал.]

– Не напугал. Заставил считаться.

[Он опасный человек.]

– Знаю. Но сейчас у нас есть договорённость. Посмотрим, сколько она продержится.

Я свернул на Широкую, прошёл мимо закрытых лавок и тёмных витрин. На перекрёстке у аптеки дремал извозчик, привалившись к козлам. Лошадь стояла неподвижно, опустив голову.

– Лавка. Можно спросить?

[Конечно.]

– Как бы поступил Апостофин? На моём месте.

[Хозяин не оказывался и не оказался бы на твоём месте. Он был архимагом. Люди боялись его, а те, кто не боялся, уважали настолько, что результат был тем же. Никто не стал бы жечь его квартиру или подсылать шпионов.]

– Ну он ведь столько прожил в тебе после того как создал. Вы, наверное, успели обсудить все на свете. Ты не можешь предположить, что бы он сделал?

Лавка молчала так долго, что я подумал, не обидел ли её вопросом.

[Мы почти не разговаривали.]

Я замедлил шаг.

– Это как?

[Он создал меня. Наделил разумом, чтобы я помогала ему с работой: следила за помещением и хранила предметы, поддерживала защитные контуры. Я выполняла его приказы, и он был доволен. Но за пределами приказов мы не разговаривали. Иногда он произносил «хорошо» после выполненной задачи. Иногда «достаточно». За все годы, что он прожил во мне, я могу пересчитать наши полноценные разговоры по пальцам одной руки.]

Я шёл по набережной Широкого протока. Вода внизу чернела, отражая фонари рваными пятнами.

– Он создал тебя. Дал тебе разум, память, чувства. И не разговаривал с тобой.

[Он не считал, что ему нужно.]

Я шёл и молчал. Фонари покачивались на ветру, по воде бежала рябь. В прошлой жизни я знал таких людей. Павел Кравченко, живший этажом ниже нас, заводил собаку за собакой и ни одну не погладил ни разу. Катя говорила ему: «Зачем ты заводишь пса, если он тебе не нужен?» Он пожимал плечами. Но собаки любили его всё равно, потому что не знали, что бывает иначе.

– А ты?

[Я долго не понимала, что мне чего-то не хватает. Он был единственным хозяином, которого я знала. Потом пришла Рита, и с ней было теплее, но Рита никогда, даже после смерти хозяина, не осмеливалась выходить за очерченные им рамки.]

Я молчал. Свернул с набережной на Купеческую, потом на мост через Тихий канал.

– Хочешь сказать, что он все эти годы называл тебя просто «Лавка»?

[Он вообще не обращался ко мне по имени. Он говорил: «Свет в кабинете». «Запечатай дверь». «Доступ в третью секцию».]

Впереди, за мостом, виднелся жёлтый фонарь на набережной Тихого канала. Дом семь. Я перешёл мост, остановился на середине, облокотился на перила. Вода внизу тихо плескалась о каменные быки.

– Это не дело, – сказал я.

Часы тикали в кармане. Я остал их, сжал в ладони. Набережная была пустой, только вода и фонарь, и тёплые стены дома, за которыми жило существо, прождавшее собеседника больше ста лет.

– Лавка, тебе нужно имя. Настоящее. Ты не инструмент и не здание.

[Милый…]

– Ты не против быть Ладой?