Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

«Спасибо».

У меня в горле по-прежнему стоял ком. Но я кивнул.

Ася вернулась через час с небольшим, с холщовой сумкой через плечо, из которой торчали свечи, моток бечёвки и угол чего-то деревянного.

– Всё нашла? – спросил я.

– Всё.

Она принялась выгружать содержимое сумки на стол Котова: четыре свечи из тёмного воска, мелок в медной оправе, моток медной проволоки, связку каких-то сухих трав, перевязанных ниткой, и три животных черепа.

Ася работала быстро и сосредоточенно. Мелком она начертила на полу перед картиной круг, на этот раз ровный. Внутри круга – ещё один, поменьше. Между ними вывела символы, которые я не мог прочитать, но которые ложились на дерево паркета с тихим шипением, оставляя чуть дымящийся след. Свечи расставила по четырём сторонам. Черепа же поставила треугольником внутри малого круга.

Руки у неё были умелые. Даже странно, что тот ритуал, что она организовала, когда я только очнулся, был таким поверхностным и смазанным.

Я поймал себя на мысли, что впервые вижу Асю за работой, в которой она была профи. И зрелище было достойное.

[Она хороша. Не говори ей, а то загордится. Хотя… нет, скажи. Пусть знает, что я оценила.]

Я решил сказать об этом позже – сейчас не время.

– Готово, – сказала Ася, поднявшись с колен. На лбу у неё блестела полоска пота. – Осталось выбрать носитель.

– Носитель?

– Предмет, в который мы переместим сознание. Подойдёт что угодно из этого дома. Желательно что-то, к чему Елизавета привязана, так сцепка будет крепче. Но в принципе годится любая вещь.

Она оглядела кабинет.

– Вот, например. – Ася указала на письменный стол. На его углу, рядом с чернильным пятном, стоял чайник. Фарфоровый, белый, с синим рисунком – цветы и птицы, стандартный узор. – Чайник подойдёт. Он в доме давно, судя по потёртостям, и его точно не продадут.

Елизавета на портрете посмотрела на чайник. Её рот раскрылся.

Крик был беззвучным – ни одного звука не вышло из холста. Но лицо Елизаветы исказилось так, что у меня по спине прошёл холодок.

В следующую секунду с громким хлопком, разбрызгав по сторонам остатки чая и шрапнель из фарфора, чайник на столе взорвался.

Глава 9

Осколки ещё не долетели до пола, когда Ася выбросила перед собой ладонь и синий полупрозрачный щит из чистой энергии вспыхнул в воздухе, прикрывая нас обоих. Два крупных осколка щёлкнули по нему и упали. Мелкие лишь застучали дробью.

– Проклятая тварь! – Ася отступила на шаг, второй рукой уже формируя у пальцев что-то фиолетовое и недружелюбное. – Я же говорила! Я говорила, что нельзя просто сидеть и болтать с картиной! Надо было сразу барьерный контур ставить, а потом уже разговаривать!

Елизавета на портрете тяжело дышала, губы сжаты, глаза горели. Но она не смотрела на Асю. Она смотрела на останки чайника, словно это была дохлая крысу.

– Убери руку, – сказал я Асе.

– Что⁈

– Руку. Убери. Фиолетовую штуку – тоже, – отчеканил я.

– Она только что взорвала чайник!

– Чайник ей не понравился. Только и всего. – Я поднял ладонь и провёл пальцем по щеке. На подушечке осталась тонкая красная полоска, поскольку один осколок всё-таки задел. Мелочь. – Елизавета, я правильно понял? Вам не подходит чайник?

Одно моргание. Да.

– Видишь? – я повернулся к Асе. – Это не нападение. Рецензия.

Ася убрала фиолетовое, но щит держала ещё секунд десять, прежде чем погасить и его. Отошла.

– Хорошо, – сказал я, повернувшись обратно к портрету. – Чайник не подходит. Давайте подберём что-нибудь другое. Вон та статуэтка на полке?

Глаза Елизаветы скользнули к полке. Два моргания. Нет.

– Шкатулка рядом? – продолжал я.

Нет.

– Подсвечник?

Нет.

– Чернильница… хотя, ладно, чернильницу вы уже уронили. Пресс-папье?

Нет.

– Книга?

Нет.

Ася за моей спиной начала постукивать пальцами по колену – мелко и раздражённо.

– Может, ей вообще ничего не нравится, – процедила она. – Может, она просто капризничает.

– Минуту.

Я посмотрел на Елизавету. Она смотрела на меня – и в её глазах читалась самая растерянность, которая бывает, когда человек не может объяснить, чего хочет, и злится на себя за это.

Хорошо знал это выражение. Видел его на лицах клиентов, которые приносили мне сломанные часы и не могли описать поломку. Они тыкали пальцем в механизм и говорили: «Вот тут что-то не то». А «не то» оказывалось вовсе не там, куда они показывали.

– Елизавета, – сказал я. – Дело не в конкретном предмете, верно? Вам не подходит ни один предмет в этой квартире.

Одно моргание. Медленное, с облегчением.

– Потому что вы больше не хотите здесь оставаться.

Пауза. Потом – моргание. Да.

За спиной зашуршало – Ася подалась вперёд.

– Тогда где? – спросил я.

Елизавета посмотрела на меня. Потом – на дверь за моей спиной. Потом – снова на меня. И моргнула. Один раз.

До меня дошло.

– Вы хотите отправиться со мной?

Да.

– В мою лавку?

Да. Быстрое, решительное.

– Это из-за… нашего разговора? – уточнил я.

Да.

Вот как. Котов, ее внук и тот, за которым она молча присматривала все эти годы, предал ее и решил продать, а я не только попытался выяснить, чего ей самой бы хотелось, но еще и выслушал ее, и посочувствовал. И этого оказалось достаточно, чтобы она сменила мнение.

Будь она человеком, я бы сказал, что это странно. Слишком уж резкая смена курса. Но в конце концов Елизавета была все-таки не полноценно живой. И ее эмоции и понимания не стоило мерить человеческими мерками.

Ася за спиной издала звук, который я бы описал как сдавленное возмущение.

– Подожди, – встала она. – Подожди-подожди-подожди. Эта штука хочет к нам? В лавку?

– Похоже на то.

– Она только что взорвала чайник! И он разлетелся фарфоровыми осколками! Один тебе лицо порезал!

– Чайник ей не нравился.

– А что ей не понравится в лавке? Полки? Прилавок? Моя голова⁈

Елизавета на портрете посмотрела на Асю. И к моему удивлению чуть улыбнулась. Одним уголком рта, снисходительно.

– Елизавета, – сказал я, – если я заберу вас с собой, мне нужно ваше слово, что вы не будете буянить в моей лавке. Никаких взрывов, никаких летающих предметов, никаких скандалов. Лавка – мой дом и моё дело. Если вам что-то не понравится, вы скажете мне – и мы обсудим. Договорились?

Елизавета посмотрела на меня серьёзно. Потом кивнула, чуть наклонив голову на портрете. Похоже, чем дальше – тем больше она оживала.

– Хорошо, – сказал я. – Ася, нам нужен носитель, которого нет в этой квартире.

– И где его взять?

– Это к тебе вопрос. Тут есть что-нибудь поблизости?

Ася поморщилась, но задумалась.

– Через два квартала отсюда есть блошиный ряд у Сенной площади. Там торгуют всякой ерундой – старые рамы, посуда, всякий хлам. Художники тоже бывают.

– Идём.

* * *

Ася шла рядом, и по её молчанию было понятно, что она формулирует претензию. Я ждал. У неё обычно уходило на это полквартала.

– Ты понимаешь, что происходит? – сказала она наконец.

– Понимаю, – кивнул я.

– Ты был с ней вежлив, поговорил по-человечески, посочувствовал, и теперь она решила, что ты – её новый любимый внук. И хочет жить у тебя. Ты это тоже понимаешь?

– Да.

– И тебя не смущает, что мы тащим в лавку полусознательный артефакт с неустойчивой привязкой и условной моралью, который полчаса назад взрывал посуду?

– Артефакт усилит Лавку. А мораль у неё не хуже, чем у некоторых живых людей.

– Это ты сейчас на кого намекаешь?

– Ни на кого. Просто констатирую.

Ася фыркнула, но дальше спорить не стала. Она вообще умела вовремя остановиться – не сразу, через два-три лишних выпада, но всё-таки умела.

Блошиный ряд оказался длинным, пыльным и шумным. Ряды столов под навесами, лотки с разложенным добром, какие-то тётки с кружевными салфетками, мужик с коллекцией медных дверных ручек, пара торговцев старыми книгами. В воздухе стоял запах горячего масла – на углу жарили что-то в большом казане.

Художников я нашёл в конце ряда. Трое, у мольбертов, продавали свои работы. Первый – пейзажист: деревья, холмы, закаты. Компетентно, но скучно. Второй торговал маленькими портретами – за полчаса, на заказ. Третий стоял чуть поодаль от остальных, у стены, рядом с тремя картинами, прислонёнными к кирпичной кладке.

Молодой – может, лет тридцать, с чернильными пятнами на пальцах и шарфом поверх рубашки, несмотря на тёплую погоду. Он рисовал что-то в блокноте и не обращал внимания на прохожих.

Я посмотрел на его картины.

Первая – натюрморт. Приличный, но без характера. Вторая – вид на канал, тоже ничего особенного.

Третья была большой – на холсте размером чуть меньше метра в высоту. Танцовщица в красном платье, пойманная в середине движения: одна нога на полу, другая – в воздухе, руки – разведены, голова откинута. Платье – тёмно-красное, тяжёлое – летело за ней, как крыло. Фон – размытый, тёплый, золотисто-коричневый.

Работа была хорошая, даже живая. Танцовщица двигалась, хотя стояла на месте. Ткань летела, хотя висела неподвижно. И лицо – размытое, полуотвернувшееся – будто было готово вот-вот повернуться на зрителя.

– Сколько? – спросил я.

Художник поднял голову.

– За танцовщицу? Пятьсот, – спокойно ответил он.

– Триста.

– Четыреста пятьдесят. Это лучшая работа за последний год.

– Триста пятьдесят.

Он посмотрел на меня, на Асю, на мой костюм-тройку. Прикинул что-то в уме.

– Ладно, – согласился он. – Хоть кто-то с глазами.

Я отсчитал деньги. Он завернул картину в грубую бумагу и перевязал бечёвкой. Я взял свёрток под мышку. Надо будет еще купить для нее раму, иначе не дело.

– Мы приехали усмирять буйный артефакт, рассчитывая на награду, а пока только одни убытки, – вздохнула Ася.

– Это только пока.

* * *

Елизавета ждала нас на портрете – в той же позе, но без злости. Когда мы вошли в кабинет, она посмотрела на свёрток в моих руках и вопросительно моргнула.

Я развернул бумагу, прислонил танцовщицу к стене напротив портрета.

Елизавета посмотрела на танцовщицу. Потом перевела взгляд на меня и улыбнулась. Той же широкой, открытой улыбкой, что и раньше.

Одно моргание.

– Годится? – спросила Ася, доставая из сумки свечи.

– Точно годится, – подтвердил я.

Ася работала быстро. Расставила звериные черепа, зажгла свечи, чуть подправила контур по каким-то одной ей известным принципам. Медная проволока легла дугой от холста к холсту. Травы зашипели, когда Ася поднесла к ним огонь.

Я стоял у двери, не мешая. Ася бормотала что-то на языке, которого я не знал. Свечи горели ровно, пламя не дрожало. Черепа на полу начали слабо светиться.

Между двумя картинами повис тонкий серебристый мост. Ниточка, соединившая два холста.

Елизавета на портрете повернулась в три четверти, на ее лицо вернулась легкая полуулыбка. Картина умирала, лишалась магии. А вот танцовщица, наоборот, дрогнула и будто бы шевельнула рукой.

Все длилось секунд пять – и закончилось. Свечи погасли разом. Черепа перестали светиться. Ася выдохнула и опустила руки.

На портрете Елизаветы осталось лицо молодой женщины – спокойное, неподвижное, нарисованное. Обычная картина. Ничего живого.

А вот танцовщица…

Я присмотрелся. Ничего не изменилось вроде бы. Та же поза, то же красное платье, тот же золотистый фон. Но мне показалось, что выражение на размытом лице стало чуть другим.

[Получилось. Ася молодец.]

– Лавка говорит, что ты молодец. И я с ней полностью согласен, – похвалил я девушку.

Ася, собиравшая свечи, замерла на секунду. Потом продолжила убирать ритуальные принадлежности, молча, но я заметил, как кончики ушей у неё порозовели.

[Когда она пыталась подчинить меня, у неё выходило неуклюже не потому что она плохая колдунья, а потому что я сопротивлялась. Вообще-то она очень талантливая.]

* * *

Котов сидел в каморке у управдома, на первом этаже, за маленьким столом с самоваром. Управдом – хмурый старик с бакенбардами – косился на него неодобрительно, но терпел его присутствие.

Когда мы спустились, Котов вскочил.

– Ну? Получилось⁈ – нетерпеливо начал он.

– Всё в порядке, – сказал я. – Картина спокойна. Можете возвращаться в квартиру, привозить семью, жить как раньше. Продавайте без опасений – покупателю ничего не грозит.

Котов посмотрел на меня, на Асю, на свёрток в моих руках. Лицо у него дёрнулось и вдруг он схватил мою свободную руку обеими ладонями и затряс.

– Спасибо! Спасибо, Пётр Алексеевич! Вы… я даже не знаю, как… Сколько я вам должен? – затараторил он.

Я аккуратно высвободил руку.

– Реагенты, которые использовала моя помощница, стоят денег. Ася, сколько?

Картину я решил не учитывать. Ася прикинула.

– Свечи, мел, проводник, травы… рублей сто двадцать. Черепа я не считаю, они многоразовые, – ответила она.

– Сто двадцать рублей за реагенты, – повторил я. – В остальном – сумма на вашей совести, Семён Аркадьевич. Я не назначаю цену за такие вещи. Кто-то платит щедро, кто-то – нет. Люди разные.

Котов помолчал. Он был из тех, кто считает деньги, это было видно, но также было видно, что он из тех, кто живет и платит по совести. Собственно, поэтому я так и сказал.

– Я обещаю вам половину, – сказал он наконец. – Половину от того, что получу за картину.

– Договорились, – кивнул я.

Мы пожали руки. Котов полез в карман, достал портмоне, отсчитал сто двадцать рублей за реагенты и ещё пять сотен сверху – «за то, что вам пришлось закрыть лавку и потерять клиентов». Я не стал отказываться. Деньги были нужны.

На улице Ася посмотрела на меня сбоку.

– А если он продаст ее за за шестьдесят тысяч, а тебе скажет, что продал за двадцать?

– Значит мы получим десять тысяч, – пожал я плечами. – Но не думаю, что он обманет. А будь по нему понятно, что он – гнилой человек, я бы точно потребовал оплату сразу. К тому же мы получили артефакт. – Я приподнял свёрток.

Ася подумала.

– Ладно, – сказала она. – С этой стороны – логично.

Мы отправились обратно в Лавку, и достаточно быстро добрались до нее.

Она встретила нас тишиной и запахом нагретого дерева.

Я развернул картину, снял бумагу, осмотрел. Танцовщица в красном платье стояла в своей позе. Ничего необычного.

Повесил её на стену – справа от входа, на свободный крюк между двумя полками. Потом куплю раму, но пока хотелось увидеть, как она будет смотреться.

И как только я отошел, чтобы оценить композицию, танцовщица на картине сделала изящный пируэт.

Быстрый, лёгкий, на одной ноге – красное платье взметнулось, размытое лицо мелькнуло анфас, профиль, анфас – и замерла. В той же позе. С тем же выражением. Только чуть повернувшись в другую сторону.

Ася сдавленно охнула.

– Добро пожаловать, Елизавета, – сказал я.

[Ох. Милый. Какая же она сильная.]

– Сильная?

[Очень. Она отдаёт мне энергию прямо сейчас, и это настоящий пир. Если бы она полностью пробудилась и осталась злой… Да, она действительно могла бы убить Котова. И его семью тоже. Даже если бы он ее продал. Он даже не представляет, как ему повезло, что ты взялся за дело.]

– Внушительно, – хмыкнул я.

[Да! А еще этого достаточно для моего первого расширения!]

– Для первого расширения? – переспросил я.

[Я могу открыть ещё одну комнату на втором этаже. Правда, на это уйдут примерно сутки – мне нужно перестроить внутреннюю структуру, и в это время дверь на второй этаж будет закрыта. Так что сегодня вам обоим придётся ночевать в квартире Воронова. Что бы ты хотел, чтобы открылось?]

– Спальню еще одну можно? Для Аси.

[Конечно!]

– Лавка говорит, что может открыть ещё одну спальню, – сообщил я Асе. – Для тебя. Но на перестройку уйдут сутки, так что сегодня ночуем в квартире.

Ася моргнула.

– Для меня? Отдельная комната? Я думала ты в первую очередь какую-нибудь библиотеку захочешь или вроде того, – захлопала она глазами.

– Неправильно думала.

Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на потолок – на Лавку. Потом – на меня.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– Не мне говори, а ей.

– Спасибо, – повторила Ася, глядя уже вверх.

[Скажи ей, что она заслужила.]

Я передал. Ася отвернулась к окну, но я заметил, что она улыбается.

Лавка отключилась – я почувствовал это как мягкий щелчок внутри, как будто кто-то осторожно закрыл дверь. Связь не оборвалась, но голос замолк. Перестройка началась.

– Ладно, – сказал я. – Идём в квартиру. Пообедаем и вернёмся доработать день.

* * *

В квартире Воронова было тихо, пыльно и привычно пусто. Но теперь это была уже знакомая пустота.

Ася села за стол и смотрела, как я режу лук и мясо на обед. Несколько минут молчала.

– Петр, – начала она

– Эм? – поднял я на нее взгляд.

– Ты знал, что так получится?

– Что именно?

– Что она захочет уйти с тобой. Когда ты с ней разговаривал – вежливо, терпеливо, по имени – ты знал, что от этого она к тебе привяжется?

Лук шипел на сковороде. Я подождал, пока стихнет, потом закинул мясные кусочки.

– Нет. Не знал, – честно ответил я.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Я разговаривал с ней вежливо, потому что она – сознание. Пускай частичное, пускай в холсте, но сознание. Вежливость ничего не стоит тому, кто её проявляет, но может быть жизненно необходима тому, кто её получает.

Ася помолчала.

– Звучит красиво, – вздохнула она.

– Звучит как здравый смысл.

– Нет. Звучит как ненадёжная стратегия. Ты был вежлив, и тебе повезло. А если бы она не оценила вежливость? Если бы просто взорвала тебе голову, как тот чайник?

– Тогда я бы не вёл этот разговор. Но я всё равно был бы вежлив.

Ася фыркнула. Но снова-таки спорить не стала.

* * *

Мы вернулись в лавку к четырем часам дня. Дверь на второй этаж была закрыта. За ней что-то тихо гудело.

– И правда перестраивается, – сказала Ася, приложив ухо к двери. – Впечатляет. Она действительно растёт.

Клиентов за остаток дня почти не было. Я разбирал записи Воронова, Ася протирала полки и каталогизировала то немногое, что осталось на них. Работали мы молча, привычно.

К шести солнце ушло за крыши, и лавка наполнилась тёплым полумраком. Магические фонари на улице зажглись – сначала ближний, у моста, потом дальние, по набережной, один за другим, как огоньки на ёлочной гирлянде.

– Заканчиваем, – сказал я. – Сегодня мы заслужили хороший вечер.

Ася подняла брови.

– В каком смысле?

– Сходим куда-нибудь. Поужинаем. Отметим.

– Что отмечать-то? – не поняла Ася.

– Хорошо сделанную работу. Первое усмирение артефакта. Первое расширение лавки. Твою первую комнату.

Ася хмыкнула. Но отказываться не стала.

И закончив, мы вышли на улицу.

Грозов вечером менялся. Не то чтобы становился другим городом – скорее раскрывался с новой стороны. Улицы пустели, но не вымирали. Фонари давали ровный, тёплый свет. Вода в каналах блестела от него, будто написанная маслом.

Мы шли вдоль набережной, и я расспрашивал Асю о мире. Как устроена империя, кто правит, какие законы, как живут обычные люди. Ася отвечала – сначала коротко, потом увлекаясь, забывая свой обычный колючий тон.

Императрица Елизавета Четвёртая правила уже сорок три года. Магия была частью государственной системы. Без дара жило большинство населения, и они относились к магам примерно так, как мои современники к людям с необычными навыками: с уважением, опаской и периодической завистью.

Колдунов было мало, и становилось все меньше.

– Почему? – спросил я у Аси, когда зашла эта тема.

– Потому что колдовство – не дар. Дар – это магия. Колдовство – это практика, передающаяся от мастера к ученику. А мастеров осталось мало, потому что ОБЛИК хорошо делает свою работу. – В голосе Аси проскользнула горечь. – Каждый год закрывают ещё кого-то. Нелицензированная практика, незаконный ритуал, нарушение регламента.

– Ты поэтому нелицензированная?

– Я нелицензированная, потому что лицензию мне никто не даст. Для этого нужен поручитель с рангом не ниже пятого. А колдунов пятого ранга в Грозове – трое. И ни один не станет ручаться за беглянку.

Она сказала это спокойно, без жалости к себе. Я не стал расспрашивать про «беглянку». Она сама расскажет, когда решится.

Мы нашли ресторанчик на набережной – маленький, с верандой над водой и бумажными фонариками на перилах. Нам подали рыбу, запечённую в тесте с травами, и салат. Горький оказался неожиданно хорош – крепкий, с дымной нотой.

– Ты сегодня много вопросов задаёшь, – заметила Ася, когда я спросил про систему образования.

– У меня пробелы в знаниях, – напомнил я.

– У тебя не пробелы. У тебя пустые страницы. Ты вообще ничего не знаешь о нашем мире, Пётр. Вообще ничего. Ни как работает магия, ни кто правит, ни что такое ОБЛИК, ни сколько стоит хлеб. Единственное, что ты умеешь – это разговаривать с людьми и чинить вещи.

Я отпил горького.

– И этого пока хватает, не находишь? – чуть улыбнулся я.

– Пока – да. – Она посмотрела на меня прямо, без обычного вызова.

Она была права. Я это знал не хуже неё.

Мы доели, я расплатился. На обратном пути Ася зевала, хотя пыталась это скрыть. У поворота от набережной в сторону Весенней улице я остановился.

– Иди спать, – сказал я Асе.

– А ты?

– Погуляю ещё.

– Сейчас? Один? По ночному городу? Без меня и без Лавки?

– Ася, я многого не знаю, но я не беспомощен.

– Ну да, – фыркнула она и, не попрощавшись, пошла в сторону от реки.

Я же отправился в другую. Шёл по набережной, и всем телом, всей душой понимал, что Грозов действительно был местным Питером. Но другим, с магическими фонарями и вывесками магических контор. Но при этом здесь была та же вода, тот же гранит, тот же ветер с моря – солоноватый, сырой, забирающийся под полы пиджака. Кстати, как выяснилось, он даже стоял на том же самом месте, просто основан был не Петром.

Я скучал по старым ощущениям. Шестьдесят лет ходил по ночному Питеру. Сначала с Катей – молодые, глупые, мы гуляли до рассвета по Дворцовой. Потом один, когда она засыпала рано, а мне не спалось. Потом, после её смерти, потому что в пустой квартире было хуже, чем на улице.

Здесь было по-другому и одновременно так же. Город дышал. Вода несла блики фонарей. Где-то далеко играла музыка – духовые, приглушённые расстоянием.

Я свернул в сквер. Тёмные деревья, каменная дорожка, пара скамеек. На одной из них сидели четверо. Молодые парни, по виду – лет двадцать от роду. Играли в карты, разложив колоду прямо на скамье между собой. Рядом стояла бутылка и два стакана.

Я прошёл мимо, не замедляя шаг.

– Эй! – окликнули меня.

Я остановился и обернулся. Но лишь потому что останавливаться, когда зовут, было привычкой. К тому же убегать от окликов в тёмных скверах было худшим выбором. Убегающих догоняют. Стоящих же оценивают.

Двое поднялись со скамьи и подошли ко мне. Один повыше, с бритой головой и шрамом на подбородке. Второй пониже, коренастый, в расстёгнутой куртке.

– Папироски не найдётся, паря? – спросил тот, что повыше.