Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

– Пётр, – прошептала она. – Ей очень плохо. Она выглядит так, будто не ела неделю.

– Вижу, – ответил я.

Ольга вернулась через минуту с одним стаканом в подстаканнике, поставила передо мной на низкий столик. Чай был бледный, едва заваренный. Для себя и Аси она ничего не принесла.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал я.

Она помедлила. Потом села в кресло напротив, сжав колени вместе, руки положила на подлокотники, потом убрала на колени, потом скрестила на груди. Не могла найти положение.

– Ольга Викторовна, – начал я. – Вольский рассказал мне, что вы купили Перо Доказательства через перекупщика. Он оценил, подтвердил подлинность, предупредил об опасности. С тех пор вы перестали выходить на связь. Он беспокоится, и, глядя на вас, я вижу, что беспокоится не зря.

Молчание.

– Я не из ОБЛИКа, – добавил я. – Не чиновник, не полиция. Я владелец лавки магических артефактов на Тихом канале.

– Зачем вам это? – спросила она. – Вольский заплатил вам?

– Нет. Он попросил. Я согласился.

– Просто так?

– Вольский помог мне, я помогаю в ответ, только и всего.

Она молчала долго. За окном стемнело окончательно, только свет уличного фонаря прорезал щель между неодинаковыми занавесками. Где-то внизу хлопнула дверь парадной, прошли шаги, стихли.

– Вы обещали, что не расскажете, – сказала она наконец.

– Обещал.

– И она тоже? – кивок в сторону Аси.

Ася открыла рот, и я ощутил, как в ней борется желание сказать что-нибудь резкое по поводу обещаний, данных за неё без спроса, с пониманием момента. Понимание победило. Едва.

– Обещаю, – выдавила она из себя.

Ольга опустила глаза. Пальцы на коленях сжались, разжались, снова сжались. Потом она заговорила, тихо, глядя в пол, и каждое слово давалось ей с видимым усилием.

– Я купила Перо, потому что… очень хотела похудеть.

Глава 19

Ольга молчала после своего признания секунд десять. Я не торопил. Человеку, который впервые произнёс вслух то, что мучило его долгое время, нужно время, чтобы услышать эхо собственных слов и убедиться, что потолок не обрушился.

Потолок не обрушился. Ася сидела рядом со мной тихо, сложив руки на коленях. Лицо у неё было напряжённое и серьёзное.

Потом Ольга опустила голову ещё ниже и заговорила быстро, сбивчиво, не поднимая глаз, обращаясь скорее к полу, чем к нам:

– Я всю жизнь была полной. С детства. Мама полная, бабушка полная, тётки все полные, у нас в семье просто так сложилось. Сколько себя помню, всегда. В школе дразнили, потом выросли, перестали, но я-то не перестала. Думать об этом, я имею в виду. Каждое утро перед зеркалом. Каждый раз, когда покупала платье, потому что приходится брать не то, которое нравится, а то, в которое влезаю.

Она сцепила пальцы на коленях. Костяшки побелели.

– Но я старалась. До сорока держалась: ну, в пышных формах, но хотя бы. Ходила много, ела поменьше, отказывала себе в сладком, хотя сладкое для меня всегда было утешением. А потом что-то сломалось. После сорока стала есть больше, двигаться меньше, работа сидячая, целый день за столом, и ноги к вечеру отекают так, что ходить не хочется. И вот… – она провела рукой вдоль тела, и жест вышел почти злым. – Видите сами. Вернее, видели бы.

Я молчал. Ася тоже. Ольга, похоже, ждала осуждения, или насмешки, или хотя бы снисходительного сочувствия, и не дождалась ничего из этого. Это её сбило: она привыкла к реакции, в которой стыд подкрепляется извне, а мы сидели и слушали, и всё.

Она собралась с мыслями и продолжила:

– Я всё перепробовала. Травы, настои, порошки из аптеки, которые обещали «быстрое похудение без усилий». Голодание по три дня, после которого наедалась на неделю вперёд. Зарядку по утрам, которую бросала через две недели. Ходила к целительнице на Мельничной, три курса подряд, по двести рублей за курс, она там что-то колдовала над моим животом, жгла свечи, читала заговоры. Без толку. Вернее, на неделю действовало: я скидывала пару килограммов, радовалась, покупала себе что-нибудь красивое в награду, а потом срывалась. Потому что я люблю вкусно поесть. Очень люблю. Пироги с капустой, каши с маслом, варенье ложкой из банки, пельмени со сметаной…

Голос у неё дрогнул.

– Я знаю, что это звучит смешно. Толстая женщина, которая не может перестать есть пельмени. Ужасно, невыносимо смешно.

– Не смешно, – сказал я.

– Смешно, – она подняла глаза, и в них стояли слёзы. – Все так думают. И я так думала. Думала: ну вот, просто надо собрать волю в кулак, все же худеют как-то, значит, дело во мне, я слабая. Мотивация, пряник, не работает. Значит, мне нужен кнут. Настоящий. Такой, от которого не увернёшься и не договоришься с собой. – Она провела ладонью по глазам, размазав слёзы. – Я услышала про Перо Доказательства от одной знакомой. Та рассказывала за чаем, просто историю. Мол, есть такой артефакт: напишешь обещание, и если не выполнишь, умрёшь. Страшный, говорит, запрещённый, но существует. А я сидела и думала: вот оно. Если буду знать, что за срыв заплачу жизнью, то точно удержусь. Уж помирать-то из-за пельменей я не захочу.

Логика была ужасающая и при этом внутренне безупречная. Человек, потерявший веру в собственную волю, ищет внешнюю силу, которая волю заменит. Перо Доказательства заменяло волю страхом смерти. Идеальный кнут для тех, кто отчаялся.

– Где вы его достали? – спросил я.

– На чёрном рынке, – тихо ответила Ольга. – Через перекупщика. Мне дали контакт, я встретилась с человеком на набережной, он показал ручку, назвал цену. Заплатила много, но мне было уже всё равно, я решилась. Потом отнесла к Вольскому, он подтвердил подлинность. Долго правда отговаривал. Объяснял, чем грозит. Я сказала, что всё понимаю и побежала домой и… поторопилась

– С чем? – не поняла Ася.

Ольга встала. Движение далось ей с заметным трудом, поскольку она качнулась, ухватилась за подлокотник кресла, выпрямилась. Ушла в соседнюю комнату. Слышались медленные шаги, скрип дверцы шкафа, шорох. Вернулась через минуту. В одной руке несла перьевую ручку, в другой небольшой блокнот в кожаной обложке тёмно-бордового цвета.

Ручка была красивая: позолоченный корпус, изящный, с тонкой гравировкой по ободку, тёмное перо с аккуратным расщепом. Выглядела дорого и совершенно безобидно, и если бы я не знал, что это такое, принял бы за подарочную канцелярию. Ну, еще, если бы не видение маны. Теперь я четко ощущал мощную энергию, исходящую от пера, причем такую, какой не видел еще никогда: темную, даже зловещую. Впрочем, оно и не удивительно.

Я протянул руку, и Ольга вложила ручку мне в ладонь. Она была заметно теплее, чем положено металлическому предмету в прохладной комнате.

Блокнот Ольга открыла сама, на последней странице, и протянула мне.

На странице, аккуратным, округлым почерком, чернилами, которые за две недели чуть побледнели, но оставались вполне разборчивыми, было написано:

'Я не буду есть и не выйду из квартиры,

пока не похудею до 55 килограммов'.

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел на Ольгу.

– Пятьдесят пять? – переспросил я.

Она отвела глаза.

– Сколько вы весили, когда написали это? – спросил я.

– Восемьдесят три.

– А сейчас?

– Семьдесят пять. Может, чуть меньше. У меня есть весы в ванной, но в последние дни я перестала взвешиваться. Не хочу уже знать.

Восемь килограммов за две недели полного голодания. Я не был ни врачом, ни спортсменом, но Катя у меня следила за фигурой в молодости, да и потом, когда заболела, в медицинские тонкости пришлось погрузиться волей-неволей.

Так что я понимал, что первые килограммы при голодании уходят быстро: организм теряет воду, запасы гликогена, содержимое кишечника. Это не жир, это балласт. Потом процесс замедляется. Тело переключается на экономный режим, начинает беречь каждый грамм настоящих запасов.

Оставшиеся двадцать килограммов при полном отсутствии пищи могут растянуться на три-четыре месяца. Если организм вообще столько протянет без необратимых последствий для почек, сердца и всего остального.

– Расскажите про механизм, – попросил я. – Что именно происходит, когда вы пытаетесь поесть?

Ольга вздрогнула. Память об этом была свежей и болезненной.

– Я беру еду, подношу ко рту, и… сердце. – Она приложила ладонь к груди. – Сжимается. Очень больно. Стоит убрать еду от лица, отпускает. Мгновенно. Я пробовала несколько раз в первые дни: по-разному, маленький кусочек, быстро, не думая, с разбега, зажмурившись. Без разницы. Каждый раз одно и то же. На третий день я перестала пробовать. Слишком страшно. Там такая боль, что кажется: ещё секунда, и сердце остановится.

– А с квартирой?

– То же самое. Стоит занести ногу над порогом, как начинается. И, насколько мне известно, если повредить бумажку, на которой написано обещание, то результат будет тот же.

Я подумал.

– Пить вы можете?

– Да. Воду, чай. Вино пила, – она опустила глаза. – Много пила. Чтобы хоть немного заглушить голод и уснуть. С этим проблем не было, ни разу.

– Вино, чай, вода, – повторил я. – Всё жидкое проходит свободно? Сердце не реагирует?

– Нет. Ни разу.

Я кивнул. Положил блокнот на колено и ещё раз перечитал формулировку. «Я не буду есть». «Не выйду из квартиры». Два ограничения. Одно условие: «пока не похудею до 55 килограммов». Каждое слово имело значение. И у каждого слова были границы.

– Ко мне уже с работы приходили, – Ольга уже почти шептала. – В разные дни. Спрашивали, всё ли в порядке. Я отвечала через дверь, что болею, и скоро выйду. – Она всхлипнула. – Не могу сказать правду. Даже если забыть про то, какой стыд то, что с решила с собой сотворить, Перо куплено на чёрном рынке. Если станет известно, будет скандал. Потеряю работу, а работа для меня всё, это единственное место, где меня ценят. И за покупку нелицензированного артефакта такого класса, мне говорили, положен серьёзный штраф, а может, и арест. А если не выйду из квартиры в ближайшую неделю-другую, меня точно уволят…

Слёзы потекли по её щекам. Она не стала их вытирать. Просто сидела и плакала, тихо, без всхлипов, без рыданий, одними слезами, и это было тяжелее любой истерики. Истерика требует сил, а у Ольги сил не осталось.

Ася рядом со мной молчала. Но я видел, как побелели костяшки её пальцев на подлокотнике. Ася могла быть резкой, нетерпеливой, язвительной, но чужое горе она чувствовала остро.

Я подождал, пока Ольга немного успокоится. Потом сказал спокойно и ровно:

– Ольга Викторовна, я попрошу Ефросинью побыть с вами. А мне нужно ненадолго отлучиться.

Ольга подняла мокрые глаза.

– Куда вы? – спросила она.

– На рынок.

Она моргнула. Ася тоже посмотрела на меня с недоумением, но спрашивать не стала. Я встал, поправил пиджак, взял блокнот со стола и ещё раз перечитал формулировку. Посмотрел, сколько места остаётся на строке после последнего слова первой строчки. Вернул блокнот.

– Вернусь через полчаса. Ася, посиди с Ольгой Викторовной. Поговори, отвлеки её, – попросил я.

– А что ты собираешься купить на рынке? – Ася приподняла бровь.

– Фрукты, – ответил я и вышел за дверь.

Там, на улице было темно и прохладно. Фонари горели через один, отбрасывая на мостовую жёлтые круги. Пахло вечерней сыростью и где-то далеко, из открытого окна, жареной картошкой. Я пошёл направо, вспоминая, что по дороге сюда видел вывеску рынка через два квартала.

Перо наказывало за нарушение болью в сердце, и если верить Лавке, эта боль при настоящем нарушении перерастёт в остановку. Ольга умрёт.

Значит, нарушать нельзя. Нужно обойти.

Первое ограничение. «Не буду есть». Что значит «есть» для магического артефакта, привязанного к написанному тексту? Перо реагировало, когда Ольга подносила твёрдую пищу ко рту. Но не реагировало на жидкость. Вино содержит сахар и калории. Чай, хотя и минимально – тоже. Значит молоко, горячий шоколад, кисель – все это теоретически разрешено и всё это питательно, калорийно, содержит вещества, необходимые для жизни. Всё это «пьют», а не «едят».

Перо не отслеживает питательную ценность. Оно реагирует на действие: «есть» в бытовом смысле этого слова. Пить можно. Есть нельзя.

Граница между «есть» и «пить» проходит не по содержанию, а по способу. Компот, сок, бульон: это «пить». Каша, хлеб, мясо: это «есть». Где-то посередине находятся жидкие каши, пюре, какие-нибудь крем-супы. Но если подать такой в чашке и пить через край, для языка, для бытовой логики, для Пера, привязанного к формулировке, это будет «пить».

Этот вариант не гарантия успеха. Но высокая вероятность есть. И начинать нужно с самого простого, но при этом калорийного, чтобы восстановить энергию. Сок. Или, скорее, компот.

Я шестьдесят лет работал с механизмами. Каждый из них подчиняется своим правилам, и если понять правила, то можно найти способ заставить механизм делать то, что тебе нужно, не ломая его. Перо Доказательства тоже было было механизмом.

Рынок нашёлся через два квартала, как я и помнил. Половина торговцев уже собирала товар, но фруктовые ряды ещё работали.

Я прошёл вдоль прилавков, выбирая быстро и по делу. Яблоки: мягкие, спелые, с лёгкой кислинкой, те, что хорошо развариваются. Груши: крупные, сочные. Горсть слив, тёмных, сладких. Продавщица, полная тётка в цветастом платке, взвесила всё на медных весах, ловко щёлкая гирьками.

– Семьдесят три рубля, – объявила она.

Я заплатил, сложил покупки в бумажный пакет. Уже уходя, заметил на соседнем прилавке банку мёда. Купил полфунтовую банку. Оставалось только проверить.

Когда я вернулся, Ася сидела рядом с Ольгой на диване и держала её за руку. Ольга больше не плакала, но глаза были красные, а лицо осунувшееся. На столике стоял пустой стакан в подстаканнике.

– Ольга Викторовна, – сказал я. – Где у вас кухня?

– По коридору налево, вторая дверь.

Кухня была просторная, как и всё в этой объединённой квартире. Та же барахолочная обстановка: разнокалиберные стулья, стол с поцарапанной столешницей, старый буфет с разнобоем посуды внутри.

Плита, однако, была приличная, чугунная, на четыре конфорки. Кран над раковиной работал, вода шла. В шкафу под раковиной нашлась большая кастрюля с потемневшим дном.

Я помыл яблоки и груши, порезал крупно, сливы разломил пополам, вынул косточки. Сложил всё в кастрюлю, залил водой на три четверти. Вылил половину банки меда. Ольге нужны были калории, а не диетическое питание. Зажёг конфорку, поставил кастрюлю и убавил пламя до минимума.

Компот. Самый обычный, какой Катя варила каждое лето. Литрами, из всего, что попадалось под руку: яблоки, крыжовник, вишня, слива, иногда всё вместе. Ничего сложного.

Пока он закипал, я вернулся в гостиную.

– Ольга Викторовна, пока варится, нужно решить вопрос с квартирой, – начал я.

Снова открыл последнюю страницу и положил блокнот на столик перед собой. Ася привстала, заглядывая через моё плечо.

Формулировка: «Я не буду есть и не выйду из квартиры, пока не похудею до 55 килограммов». Первая строка заканчивалась словом «квартиры» и запятой. После запятой до правого края страницы оставалось несколько сантиметров. Я прикинул: если писать чуть мельче основного текста, влезет знаков десять-двенадцать.

Я посмотрел на Ольгу.

– Возьмите Перо и допишите вот здесь, после запятой, следующее: «с 01:00 до 02:00». Аккуратно, тем же почерком, насколько получится.

Ольга взяла ручку. Посмотрела на страницу. Лоб наморщился.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Сейчас у вас написано: «не выйду из квартиры». Полный запрет, двадцать четыре часа в сутки, безвылазно. Если дописать после «квартиры» время, формулировка изменится. Станет: «не выйду из квартиры с часу до двух ночи». То есть вы обязаны быть дома один час ночью. А днём ограничение будет спадать, и вы сможете выходить свободно.

Ольга смотрела на меня. Глаза расширились. Рот приоткрылся. Перо в её руке замерло в воздухе, кончик мелко дрожал.

– Это… – она осеклась. – Это настолько просто?

– Перо работает с текстом, – сказал я. – Текст написан вашей рукой, этим Пером. Дописка будет сделана той же рукой, тем же Пером, на той же странице. Формулировка изменится, ограничение изменится вместе с ней. Риска нет: дописка либо будет принята, либо нет. Хуже не станет.

Она некоторое время сидела неподвижно, глядя на блокнот. И на лице отразилась едва уловимая надежда. Потом она опустила Перо на бумагу и начала писать. Медленно, буква за буквой, очень аккуратно.

Рука дрожала, и строчка вышла чуть неровная, мельче основного текста, с лёгким наклоном вправо. Но буквы были разборчивые: «с 01:00 до 02:00». Чернила легли на бумагу ровно, без клякс.

Ольга подняла Перо и замерла, прислушиваясь к себе. Секунда. Две. Ничего не произошло. Просто новые слова на старой странице.

– Идёмте проверим, – сказал я.

Мы втроём прошли по длинному коридору к входной двери. Ольга остановилась в двух шагах от порога. Лицо было белым. Руки прижаты к груди.

– Я боюсь, – прошептала она.

– Медленно, – сказал я. – Одну ногу. Если начнётся боль, просто шагните назад.

Ольга подошла к порогу. Выставила ногу, медленно, по сантиметру двигая её. Ступня оказалась за порогом, на каменной плитке лестничной площадки. Она замерла, прислушиваясь к собственному сердцу.

Ничего.

Вторая нога. Ольга стояла на площадке, обеими ногами за порогом, и дышала так, будто вынырнула из глубокой воды. Руки тряслись. Глаза были огромные, мокрые.

– Не болит, – выдохнула она. – Не болит!

Она сделала шаг по площадке. Ещё один. Повернулась на месте, будто не верила, что это правда. Потом посмотрела на меня, и лицо у неё исказилось, но не от боли. Она бросилась ко мне и обняла. Крепко, отчаянно, вцепившись в ткань пиджака. Я осторожно похлопал её по спине.

– Благодарить рано, – сказал я. – Мы решили половину проблемы. Вторая ждёт на кухне. Идёмте.

* * *

Через час на кухне уже во всю пахло горячими яблоками, медом, знакомым до боли ароматом. Компот сварился: фрукты размякли, вода стала густой, золотистой.

Я снял кастрюлю с огня, достал шумовкой разваренные яблоки, груши и сливы, переложил в глубокую миску и тщательно размял вилкой. Получилась жидкая, неоднородная каша, почти пюре, с мелкими кусочками мякоти. Вернул её в кастрюлю, размешал с компотом до однородности.

Налил в чашку. Тёплая, очень сладкая, мутная жидкость с мелкими частицами фруктовой мякоти, которые можно было проглотить, не жуя.

– Попробуйте выпить, – сказал я, протягивая чашку.

Ольга взяла её обеими руками. Посмотрела на содержимое. В глазах стоял страх.

– Это компот с мякотью, – объяснил я. – Если я прав, Перо это разрешит. Попробуйте. Если начнётся боль, сразу уберите чашку.

Ольга поднесла чашку к губам. Я видел, как напряглось всё её тело: плечи, руки, шея. Она ждала удара в сердце. Готовилась к боли, которая за две недели стала привычнее голода.

И сделала глоток. Маленький, осторожный, почти символический. Ничего. Ни боли, ни сжатия, ни давления. Сладкий тёплый компот прошёл по горлу и оказался в желудке.

Второй глоток. Третий. Четвёртый. Ольга пила быстрее, жаднее, компот тёк по подбородку, потому что руки тряслись, но она не останавливалась, пила и пила, и по её щекам снова текли слёзы, но уже слезы счастья.

Ася смотрела на это молча. Я тоже.

Ольга допила чашку до дна. На её сером лице проступил слабый, едва заметный румянец. Она подняла голову. Лицо было мокрым от слёз и компота.

– Получилось, – прошептала она.

– Получилось, – подтвердил я. – Теперь слушайте. На сладком компоте долго тянуть нельзя, это не полноценное питание. Купите соковыжималку. Делайте соки из овощей: морковь, свёкла, капуста, всё, что найдёте на рынке. В овощных соках больше полезного и меньше сахара, чем во фруктах, для здоровья это лучше, и для похудения тоже. Варите бульоны из мяса. Главное правило: всё жидкое, всё из чашки, через край. Никаких ложек, никаких тарелок. Компот оставьте на вечер, для калорий и настроения.

Ольга слушала и кивала после каждого слова.

– А потом? Когда дойду до пятидесяти пяти? – спросила она.

– Формулировка содержит условие: «пока не похудею до 55 килограммов». Когда условие будет выполнено, Перо вас отпустит. Но, Ольга Викторовна, пятьдесят пять при вашем росте может оказаться слишком мало. Когда подойдёте к шестидесяти, будьте особенно внимательны к себе. Если станет совсем плохо, приходите ко мне. Лавка чудес, набережная Тихого канала, дом семь.

– Сколько я вам должна? – спросила Ольга.

– За фрукты и мед сойдемся на ста рублях.

Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то непристойное.

– Вы спасли мне жизнь. За сто рублей.

– Я сварил компот, – ответил я. – Жизнь вам спасла ваша собственная небрежная формулировка: будь она написана точнее, мне пришлось бы думать значительно дольше.

– Нет, – Ольга покачала головой. – Я отчаялась, потому что даже подумать боялась, что это проклятое Перо можно обмануть. Две недели я сидела тут, искала выход. Не нашла. А вы пришли и за час и просто всё решили. Компотом.

– Не просто так, – чуть улыбнулся я. – У меня есть лавка, и ей нужны клиенты. Если знаете кого-то, кому нужна помощь с магическими предметами, или кто хочет что-то купить или продать, отправляйте ко мне. Это будет лучшей благодарностью.

– Обещаю, – сказала она быстро. – Каждого, кого знаю. И на работе расскажу. И соседям. И подругам.

Она помолчала, потом добавила тише:

– Я правда думала, что умру здесь. Одна, в этой квартире, и никто даже не узнает почему. А вы пришли, и оказалось, что нужны были только фрукты и пара слов в блокноте. Мне до сих пор не верится.

– Поверите, когда завтра утром выйдете на рынок за морковью для сока, – сказал я.

Она улыбнулась. Впервые за весь вечер это была настоящая улыбка, пусть и слабая.

В прихожей она обняла меня ещё раз, потом обняла Асю. Ася от неожиданности замерла, потом неловко погладила Ольгу по плечу. Мы вышли на лестничную площадку. Ольга стояла в дверях, живая, с мокрыми глазами и слабой улыбкой. Дверь за нами закрылась тихо.

Тем временем на улице стемнело окончательно. Фонари горели через один, от канала тянуло сыростью и прохладой. Мы шли молча минуту или две. Потом Ася заговорила:

– Ты только что обезвредил артефакт, который убивает людей. Без единого грамма магии. Компотом. Я шокирована не меньше нее, честно.

– Я не обезвредил артефакт, – возразил я. – Я просто изменил рамки, в которых он действует. Это разные вещи.

– Но как ты вообще додумался? Я бы начала искать контрзаклинание, или ритуал нейтрализации, или побежала к кому-нибудь пятого ранга за помощью…

– Магия или не магия, нужно никогда не забывать думать головой.

Она шла рядом, засунув руки в карманы куртки, и молчала. Потом сказала:

– Ты странный.

Я усмехнулся. Эту фразу я слышал от неё с такой регулярностью, что она давно утратила первоначальный смысл. В зависимости от контекста она означала то «я тебя не понимаю», то «ты меня удивляешь», то «мне нечего ответить, но молчать я не хочу». В этот раз в голосе не было привычной подколки.

– Запомни, магия отвечает на вопрос «как сделать», как и любой другой инструмент. Только голова отвечает на вопрос «что именно нужно сделать». Если знаешь «что», то «как» всегда найдётся. Иногда это заклинание. Иногда это компот.

Ася не ответила. Но я видел, что запомнит.

– Пётр, – сказала Ася, когда мы уже подходили к набережной.

– Да?

– Ты возьмёшь с неё деньги? По-настоящему, потом?

– Нет. Сто рублей за фрукты и мед, как и сказал.

Мы свернули на набережную Тихого канала. До Лавки оставалось метров пятьдесят. В тусклом свете ближайшего фонаря я заметил, что у двери кто-то есть.

Человек сидел на каменной ступеньке крыльца, ссутулившись, упёршись локтями в колени. Холщовая сумка лежала рядом, на земле. При нашем приближении он поднял голову, прислушался к шагам. Потом встал.

Очень высокий. За сто девяносто, может, ближе к двум метрам. Молодой, лет двадцати, не старше. Широкоплечий, но худой, не набравший ещё взрослой массы. Одежда простая, дорожная: тёмная куртка, тяжёлые сапоги, холщовая сумка через плечо. Лицо незнакомое, обветренное.

– Добрый вечер, – сказал я. – Чем могу помочь?

Парень посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Асю. И больше на меня не смотрел.

– Наконец-то я тебя нашёл! – выпалил он.