Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Мой собственный прогресс, к сожалению, был куда меньше. Дневник Воронова продвигался очень и очень медленно. Каждый вечер, после закрытия, я садился в кабинете и пытался расшифровать его пометки, ссылки, какие-то сокращения и анаграммы. Завел даже отдельный блокнот для этих расшифровок, но все равно получалось так себе.

С маной дела обстояли чуть лучше. При каждой удобной возможности, а таковых у меня на самом деле было очень немало, ведь всю работу взяли на себя Сема с Асей и я был нужен только для подтверждения крупных сделок, я практиковался.

Закрывал глаза, находил внутри себя ощущение тепла и покалывания, и пытался его направить. К нынешнему дню максимум, на который я был способен – это скрутить поток маны в неплотный, дрожащий шарик размером с грецкий орех, который рассыпался через несколько секунд.

Слабо. Но ещё две недели назад я не мог и этого. Прогресс, пусть и черепаший, давал надежду. Однажды вечером, в момент особой сосредоточенности, шарик продержался почти десять секунд и слегка засветился: бледным, зеленоватым светом, который я увидел не магическим, а обычным зрением, прежде чем он погас.

[Для твоего уровня неплохо, милый. Когда я стану сильнее и наша связь укрепится, ты сможешь значительно больше. Пока нужно просто привыкать к ощущениям.]

Я медленно привыкал.

Медитацию с котом прервала Лавка, вытаскивая меня из омута воспоминаний.

[Милый, внизу клиент. Хочет продать артефакт.]

Я отложил голову, вышел и спустился в торговый зал. За прилавком стояла Ася. Перед прилавком, лицом к ней, стоял клиент. Сема протирал дальнюю полку и поглядывал на посетителя.

Мужчина средних лет, представительный: тёмно-серый сюртук хорошего кроя, начищенные туфли, аккуратно подстриженная борода с проседью. Руки чистые, с ухоженными ногтями, это явно не рабочие руки. Держался он ровно, словно привык к вниманию.

Я подошёл, поздоровался, представился. Мужчина кивнул, назвал имя, которое я тут же забыл. Бывает: иногда имя проскальзывает мимо, не цепляясь за память, и причина не в рассеянности, а в том, что внимание занято другим.

Другим в данном случае было чувство. Неприязнь. Необъяснимая, беспричинная. Мужчина ничего плохого не сделал: был вежлив, спокоен, одет прилично.

Но что-то в нём, в повороте головы, в манере стоять, в том, как он окидывал взглядом полки, вызывало зуд. Ощущение неправильности, которому я не мог найти ни причины, ни формулировки.

Я подавил это чувство. Клиент есть клиент.

– Чем могу помочь? – поинтересовался я.

– Хочу продать, – мужчина положил свёрток на прилавок. – Наследство от дяди. Мне без надобности, а вещь, говорят, магическая.

История стандартная. Наследство, ненужный предмет, за который человек хочет денег. Я слышал такое три-четыре раза в неделю.

– Давайте посмотрим, – кивнул я.

Мужчина аккуратно снял мешковину.

На прилавке осталась лежать механическая ящерица. Длиной около полуметра от кончика носа до кончика хвоста. Корпус из потемневшей бронзы, пластины чешуи наложены одна на другую с ювелирной точностью: каждая чешуйка отдельная деталь, подвижная, на крошечном штифте.

Лапы с пятью когтистыми пальцами, суставы на шарнирах. Глаза из жёлтого стекла с вертикальными чёрными зрачками. Хвост длинный, гибкий, сужающийся к кончику, из десятков сегментов.

Красивая работа. Очень красивая. Я повернул ящерицу, осмотрел брюхо: люк обслуживания закрыт на четыре потайных винта, головки утоплены заподлицо. Лапы, сочленения, хвост: всё подогнано плотно, ни одного торчащего элемента. Вещь, сделанная с любовью к ремеслу. Мастер знал своё дело.

Мана была. Слабое, ровное гудение. Я достал монокль, вставил в глаз.

[Качественный артефакт, милый. Но, в отличие от птицы Вольского, не боевой, просто декоративный. Если активировать, будет ползать по полу, поворачивать голову, двигать хвостом. Красивая игрушка. Красная цена, учитывая качество работы и ману, тысяч пятнадцать.]

Я снял монокль и посмотрел на клиента.

– Артефакт интересный, но рынок на такие вещи узкий. Декоративные механизмы покупают коллекционеры, а их в Грозове немного. Могу предложить семь тысяч.

Стандартная стартовая цена, начало торга. Я ожидал возражений: человек в хорошем сюртуке обычно не соглашается с первым предложением.

– Годится, – сказал мужчина.

Без торга. Без паузы на раздумье. Просто «годится».

Я отсчитал деньги, передал. Мужчина пересчитал, убрал во внутренний карман. Кивнул, попрощался. Колокольчик звякнул. А я еще полминуты стоял и смотрел через витрину, как серый сюртук удаляется по набережной. Зуд не проходил. Даже усилился.

– Пётр Алексеевич, убрать ящерицу на полку? – спросил Сема, подойдя к прилавку.

– Пока нет.

Сема пожал плечами и вернулся к работе. Я взял ящерицу, отнёс наверх, в кабинет, и поставил на стол.

Ящерица выглядела безупречно: ни царапины, ни вмятины, ни следа износа. Для «наследства от дяди» она была подозрительно новой. Впрочем, магические артефакты не стареют так, как обычные вещи: мана консервирует материал, и бронза столетней давности может выглядеть как вчерашняя.

Я надел монокль и с помощью Лавки начал осматривать ящерицу заново. Медленно, сантиметр за сантиметром, от кончика носа до кончика хвоста. Каждую чешуйку, каждый шарнир, каждый стык.

[Милый, я уже говорила: артефакт качественный, но обычный. Мана движения, простой командный контур. Активировал, ползает. Деактивировал, замерла. Ничего необычного. Почему ты так на неё смотришь?]

– Не знаю, – честно ответил я.

[Интуиция?]

– Наверное.

[Интуиции я доверяю. Особенно твоей. Но на первый, второй и третий взгляд ничего подозрительного нет.]

Не видел ничего подозрительного и я. Ящерица лежала на столе, неподвижная, безобидная. Жёлтые стеклянные глаза смотрели в потолок. Всё в порядке.

Кроме зуда.

Я снял монокль. Посидел ещё несколько минут. Потом принял решение.

Вечером, после закрытия, мы поужинали на кухне. Сема приготовил гречневую кашу с грибами и жареным луком: рассыпчатую, с правильным количеством масла. Ася съела две порции и позволила Семе налить ей чай, что по нынешним стандартам было актом выдающейся щедрости.

После ужина ушла к себе. Сема помыл посуду, вытер стол, пожелал мне спокойной ночи и тоже отправился в свою комнату. Через пять минут из-за его двери донёсся первый раскат храпа, приглушённый двумя стенами и коридором. Терпимо.

Я не пошёл спать. Вместо этого ушел в кабинет, зажёг настольную лампу, сел за стол, развернув стул в другую сторону, ящерицу поставил на пол перед собой. Если она создана, чтобы ползать, пусть будет на полу. Приготовился.

И стал смотреть.

[Милый, ты серьёзно?]

– Серьёзно.

[Ты собираешься сидеть и смотреть на неподвижную ящерицу?]

– Да.

[Сколько?]

– Сколько понадобится.

Лавка помолчала.

[ Ладно. Ты хозяин. Но если уснёшь за столом, я не буду тебя будить, надо выспаться хотя бы так.]

Я не планировал засыпать, но через час стало тяжело. Тишина давила, лампа светила ровно, ящерица лежала на полу, и ничего не происходило.

Через два часа стало ещё тяжелее. Глаза слипались, голова клонилась, мысли начинали расплываться.

Я пил чай, который давно остыл. Ящерица лежала. Жёлтые стеклянные глаза смотрели в стену. Чешуйки блестели в свете лампы. Ничего не менялось.

К половине первого ночи я встал, сделал круг по кабинету, потянулся, присел дважды, разгоняя кровь. Сел обратно. Потёр глаза. Посмотрел на ящерицу.

В половине второго я начал откровенно сомневаться. Может, интуиция ошиблась. Может, зуд был просто антипатией к конкретному человеку, без связи с артефактом. Может, мужчина в сюртуке просто не знал цен и был рад избавиться от ненужной вещи. Может, я сижу посреди ночи, как дурак, уставившись на бронзовую игрушку, которая ничего не делает и делать не собирается, а утром у меня будет болеть спина, и глаза будут красными, и Ася скажет «ты странный», и будет права.

Но я остался.

Потому что чутьё, это единственное, что нельзя объяснить и нельзя проигнорировать. Можно проигнорировать логику, когда факты неполны. Можно проигнорировать мнение, когда аргументы слабы. Но если что-то внутри говорит «подожди», и источник голоса невозможно определить, ты ждёшь.

Два часа ночи. Глаза закрывались сами. Я заставлял их открываться. Они закрывались снова. Я считал чешуйки на спине ящерицы: одна, две, три, семь, четырнадцать, двадцать семь, сбился, начал заново.

Половина третьего. Кружка была давно пуста. За окном кабинета была непроглядная темнота, только фонарь на набережной отбрасывал жёлтое пятно на мостовую. Город спал. Канал плескался тихо, мерно, и этот плеск был единственным звуком, кроме тиканья моих часов на цепочке.

Что было целью мужчины, если не выручка?

Оставить ящерицу. Убедиться, что она останется здесь, в Лавке.

Может быть. А может быть, я придумывал на пустом месте, потому что устал и хотел спать, и воображение, лишённое контроля, начинало рисовать картины.

Три часа. Я моргнул. И в тот момент, когда мои глаза были закрыты, что-то изменилось.

Я открыл глаза. Ящерица вздрогнула. Едва заметно: лёгкое подёргивание корпуса, будто внутри сдвинулась пружина. Потом по бронзовому телу прошла волна маны, яркая, короткая, совсем не похожая на ровное желтоватое гудение, которое я видел днём. Это было другое: резкий, острый, колючий всплеск.

Ящерица подняла голову. Бронзовая шея выгнулась, чешуйки зашуршали друг о друга, тихо, как сухие листья. Жёлтые стеклянные глаза с чёрными вертикальными зрачками повернулись.

И посмотрели на меня.

Я сидел неподвижно. Кажется, даже не дышал. Ящерица смотрела. Зрачки, вертикальные чёрные щели в жёлтом стекле, сфокусировались на моём лице. Одна секунда. Две.

Потом она снова замерла. Мгновенно, будто выключили рубильник. Голова застыла в поднятом положении, глаза остановились, мана погасла. Ящерица снова стала тем, чем казалась весь день: неподвижной бронзовой фигуркой на полу кабинета.

Только голова теперь была в другом положении.

Она активировалась сама. Декоративный артефакт, который, по идее, нужно было включать и выключать рычажком на брюхе, только что поднял голову, посмотрел на меня, понял, что я наблюдаю, и снова замер. Как будто был пойман с поличным.

Я медленно выдохнул.

– Лавка, – сказал я тихо. – Ты видела?

[Что именно?]

Глава 22

Голова ящерицы смотрела на меня.

На секунду мне даже показалось, что я брежу и это был сон, но вот она, прямо передо мной, и уже не в том положении, что раньше.

– Лавка, – повторил я. – Ящерица только что подняла голову и посмотрела на меня. Потом застыла. Ты не заметила?

[Нет. Ни движения, ни всплеска маны. Милый, может тебе показалось? Выглядишь уже очень уставшим]

– Посмотри на положение головы. Оно изменилось.

Пауза. Лавка, похоже, напряженно думала.

[Ты прав. Положение другое. Но я этого не видела, милый. Не чувствовала.]

Присев на корточки рядом с ящерицей, я тронул бронзу. Холодная, без следа тепла, без остаточной вибрации после магии. Если бы я не наблюдал за ней всю ночь, решил бы, что она стояла так с самого начала.

Лавка знала всё, что происходило внутри её стен, каждый скрип половицы, каждую муху на стекле. Если что-то двигалось, она всегда чувствовала. И вот бронзовая фигурка ожила, подняла голову, повернулась, а Лавка не уловила ничего.

Значит, на ящерице стоит что-то, чего Лавка не в состоянии увидеть. Что-то, скрывающее истинные свойства от магического наблюдения.

Поднявшись, я сказал:

– Её нужно запереть. Причем в отдельное помещение, за закрытую дверь.

[Подсобка. Там нет окон, и всего одна дверь.]

– Годится. Но замок нужен такой, чтобы ты сама не могла открыть его магией. Сможешь?

Снова она ненадолго задумалась.

[Замок, который я не смогу открыть? Внутри собственных стен?]

– Именно. Кто знает, на что еще эта ящерица способна.

[Это непростая задача. Мне придётся вырастить его из материала стен, но заблокировать собственный доступ к механизму. Как если бы ты попросил свою руку перестать слушаться.]

– Так, ты сможешь?

[К утру будет готово. С ключом, разумеется.]

Кивнув, я поднял ящерицу и вынес из кабинета. В коридоре остановился, прислушался: из комнаты Семы доносился ровный гул храпа, из комнаты Аси тишина. Хорошо.

Быстро дошёл до нужного помещения. Подсобка была маленькой и тёмной, пахла деревом и хозяйственным мылом. Ящерицу я поставил на нижнюю полку, в самый угол. Бронзовая фигурка замерла среди тряпок и вёдер, совершенно нелепая и неуместная.

Дверь сюда не закрывалась в принципе. До утра, пока Лавка не вырастит замок, нужно было что-то ещё. На кухне нашлась кружка и три ложки. Кружку повесил на ручку двери за ушко, ложки вложил внутрь.

Если кто-то, или что-то, повернёт ручку изнутри, кружка упадет, ложки загремят. Не бог весть какая сигнализация, но в ночной тишине я наверняка услышу, да и «слепота» Лавки вряд ли будет настолько всеобъемлющей.

[Милый, ты серьёзно сейчас повесил кружку на дверь?]

– Серьёзно.

[С ложками?]

– Да, с ложками. А тебя что-то смущает?

[Я разумное магическое здание. Могу двигать предметы, связывать людей нитями, поглощать огонь. А ты защищаешь мою дверь кружкой с ложками…]

В её голосе слышалась толика обиды.

– В ситуации, когда ты не можешь сама себя защитить – да. Это просто, и магией это не обойти – идеальный вариант.

[Извини…]

– Я тебя не ругаю, не переживай, – усмехнулся я. – Наоборот, мы должны стать втройне внимательными и осторожными, чтобы с тобой ничего не случилось.

Лавка промолчала, и я принял это за согласие.

* * *

Утром кружка висела на месте, да и ложки лежали внутри. За ночь ничего не произошло.

Зато на двери, на пластине под ручкой, появилась замочная скважина, в которой уже торчал ключ, небольшой, с фигурной бородкой, тёплый на ощупь.

[Готово. Я заблокировала себе доступ к механизму. Неприятное ощущение, милый. Но я потерплю.]

– Спасибо.

Ключ я вынул, повернул, замок щёлкнул. Повернул обратно, открылся. Отлично. Ключ убрал в карман жилета, к часам.

За завтраком в кафе «Мельник готовит» я молчал. Хозяйка принесла привычное мне: две чашки горького, два пирога с яблоком, один с капустой. Ася покосилась на меня через стол, но вопросов не задала. Сема доел свою кашу, допил чай и сказал:

– Пётр Алексеевич, вы сегодня какой-то больно задумчивый.

– Не выспался просто, – ответил я.

Ася фыркнула и добавила:

– Он всю ночь сидел в кабинете. Я слышала шаги часа в три утра.

– В половине третьего, – поправил я.

– Не многим лучше.

Кофе был горький и обжигающий. Хозяйка варила его крепким и разбавлять не предлагала.

– Сегодня мне нужно отлучиться. Лавка будет на вас.

– Куда? – спросила Ася.

– К Вольскому. Ненадолго.

Она кивнула, вопросов не добавила, но я видел, как чуть сузились глаза. Ася никогда не забывала вопросы, которые не задала. Она их просто откладывала.

* * *

Ящерицу я завернул в ту же мешковину, в которой её принесли, и уложил в сумку.

До конторы Вольского было минут двадцать пешком через Медный мост. Утро выдалось пасмурным, ветер тянул с канала сыростью и запахом мокрого камня. На мосту грифоны блестели от влаги.

Прохожих было мало: женщина с корзиной да извозчик на козлах пустой повозки. Магическая повозка проплыла мимо с негромким гудением.

Вольский был у себя. Открыл сразу, впустил меня и закрыл дверь. Кабинет выглядел так же, как при прошлом визите: аккуратный стол, стеллажи с инструментами. Разве что птицы не было, разумеется.

На подоконнике стоял стакан с остывшим чаем, и в этом стакане было всё, что нужно знать о рабочем дне Вольского: начал утро, отвлёкся на предмет и забыл напрочь про напиток.

– Пётр Алексеевич, рад видеть. Чем обязан? – деловым тоном спросил Вольский.

Я достал ящерицу, размотал мешковину и положил на стол.

– Мне нужно, чтобы вы её вскрыли и осмотрели, – ответил я.

Вольский подвинул настольную лампу, наклонился, поправил очки. Осмотрел сверху, с боков, перевернул. Провёл пальцем по чешуйкам на спине, задержался на сочленении шеи, где пластины сходились плотнее всего.

– Качественная работа. Что именно хотите узнать? – поднял он на меня взгляд.

– Всё. Что у неё внутри, как устроена, на что способна. Вчера ночью она самостоятельно подняла голову и посмотрела на меня, хотя по всем признакам является декоративным артефактом, и я хочу понять, что с ней не так.

Вольский снял очки, протёр стёкла краем рукава и надел обратно.

– Самостоятельно, говорите? Давайте-ка посмотрим. – Он выдвинул ящик стола и достал набор: отвёртки с тонкими жалами, пинцеты и пару зажимов.

Перевернул ящерицу брюхом вверх, нашёл четыре потайных винта, начал откручивать.

Работал аккуратно, каждый винт клал на кусок ткани отдельно. Стоя рядом, я наблюдал. Когда мастер работает, лучше не мешать, а смотреть: его руки говорят больше, чем объяснения. И Вольский, хотя познакомились мы при обстоятельствах, не особо раскрывающих его, как специалиста, действительно был мастером.

Брюшная пластина снялась целиком. Под ней обнаружился механизм, плотный и сложный, занимавший почти всё внутреннее пространство. Шестерни и тяги, покрытые тонким слоем консервирующей смазки. Пружины в латунных гнёздах, уложенные с расчётом на минимальный зазор.

Вольский долго молчал, разглядывая. Потом взял пинцет и осторожно потянул одну из тяг.

– Это не декоративный артефакт, – сказал он. – Вернее, не только.

Я уже примерно понимал, что он скажет, но, пока мои познания лежали больше в плоскости починки часов, стоило довериться профессионалу.

– Слушаю, – кивнул я.

– Лапы. Видите мышечные жгуты вдоль бедренных тяг? Они значительно мощнее, чем требуется для ползания по горизонтали. Надо разобрать лапу целиком, чтобы убедиться, но я почти уверен, что с такими жгутами она создавалась с заделом на способность ползать по стенам, если там будет, за что зацепиться.

Он отложил пинцет, взял лупу, склонился ниже. Возился еще какое-то время, вынимая и откладывая детали.

– Здесь, в основании шеи, и здесь, у корня хвоста, два передатчика. Магические, не механические, – указал он. – Сигнал идёт наружу, принимающая сторона получает данные в реальном времени. Это не игрушка, Пётр Алексеевич. Это устройство для слежки.

Подозрение подтверждалось, и от этого не становилось легче. Кивнув, я ждал продолжения.

– Глаза, – продолжил Вольский, повернув голову ящерицы набок. – Не стекло. Вернее, стекло снаружи, но за ним линзы. Две камеры с перекрёстным обзором. Тот, кто управляет ящерицей, видит всё, что видит она. Также тут есть устройство для записи звука, так что она еще и подслушивать может.

Вольский выпрямился, потёр переносицу и посмотрел на меня поверх очков.

– Вам её подбросили? – уточнил он.

– Продали. За семь тысяч.

Вольский хмыкнул.

– С одной стороны, конечно, не слишком приятно, когда за тобой шпионят, но с другой, устройство такой конструкции и функционала, при том что все это впихнуто в такой аккуратный корпус, должно стоить во много раз дороже, если не в десятки раз дороже.

Я отошел в сторонку, позволяя Вольскому продолжить осмотр.

– Лавка, ты видишь, что нашёл Вольский? Передатчики, камеры, микрофон? – тихо спросил я.

[Теперь вижу. Передатчики и контуры управления. Почему же я не видела этого раньше?]

– Это надо выяснить, – тихо ответил я и уже громче обратился к Вольскому. – Алексей Кириллович, есть ещё что-нибудь?

Мастер какое-то время молчал. Он снова склонился над механизмом, настолько низко, что почти касался его носом. Потом медленно выпрямился, и по его лицу я понял, что он нашёл главное.

– Есть. – Он взял самый тонкий пинцет с загнутыми кончиками и начал осторожно разводить шестерни в районе грудной полости ящерицы, по миллиметру, придерживая соседние детали большим пальцем.

Что-то блеснуло между зубцами.

– Вот, – сказал Вольский.

Из грудной полости он извлёк небольшое нечто размером с ноготь большого пальца. Серебристое, состоящее из сотен переплетённых ниточек, тончайших, едва различимых без лупы. Нити сплетались в объёмную структуру, которая мерцала на свету и казалась одновременно хрупкой и невероятно сложной.

– Лавка, видишь? – прошептал я.

Пауза. Длинная, тяжёлая.

[Что я должна видеть?]

– Серебряную сферу нитей.

[Милый, я не понимаю, о чем ты.]

Я попросил у Вольского пинцет, поднес к глазам. Серебряные ниточки переливались в свете настольной лампы, я видел их очень отчётливо.

– А сейчас?

[Ничего. Пусто. Я не понимаю.]

Значит, эта сфера создана именно для того, чтобы оставаться невидимой при магическом сканировании Лавкой и, вероятно, другими подобными артефактами.

Помолчав, я спросил:

– Если достать модуль и вернуть ящерицу в рабочее состояние, оператор узнает?

Вольский подумал, прежде чем ответить:

– Не должен. Этот модуль из серебра пассивный, он не подключен к передатчикам.

– А о том, что вы проводили вскрытие?

– Ящерица сейчас деактивирована полностью, – Вольский указал на разъём у основания шеи. – Я отключил питание при вскрытии. Пока не подключу обратно, она мертва. Сигнала наружу нет.

– Собирайте. Без модуля. Всё остальное сделайте как было.

Вольский работал ещё минут сорок. Собрал механизм, уложил тяги, закрыл брюшную пластину, закрутил винты, каждый в своё гнездо. Подключил питание передатчиков, проверил швы и стыки. Потом положил ящерицу передо мной.

– Готово. Снаружи никаких следов вскрытия, – заключил он.

Ящерицу я завернул в мешковину и убрал в сумку. Серебряный модуль Вольский поместил в маленькую жестяную коробочку, проложив ватой.

– Спасибо, – кивнул я. – Сколько я вам должен?

– Оставьте, – отмахнулся Вольский. – Вы помогли Ольге по моей просьбе, так что я, считайте, у вас в долгу, и вскрытие одной ящерки этот долг никак не покроет.

– Не стану отказываться, – улыбнулся я, протягивая ему руку. Он с удовольствием пожал ее в ответ.

* * *

В Лавку я вернулся к обеду и поставил ящерицу на полку в торговом зале, между латунным компасом и шкатулкой.

[Милый… я её вижу. Передатчики и камеры, контуры управления, всё целиком. Как будто с глаз сняли повязку.]

– Потому что действительно сняли.

Лавку в этот день закрыл раньше обычного. Позвал Асю и Сему наверх, на кухню, разлил чай. Сема сел у стены, Ася напротив меня, скрестив руки.

– Ящерица – это в итоге не декоративный артефакт, – начал я. – В глазах у неё камеры, в корпусе передатчики. Кто-то управляет ею дистанционно и видит всё, что видит она. Вольский вскрыл и подтвердил это.

– Шпион? – Ася округлила глаза.

– Шпион, – кивнул я.

– И ты знаешь, чей?

Я не ответил сразу. Знать и доказать были вещами разного порядка, но Ася спрашивала не о доказательствах. Пальцы её левой руки сжались на краю стола.

– Догадываюсь.

– Виктор, – констатировала она.

Кивнув, я посмотрел на Сему. Тот смотрел на нас скорее с недоумением.

– Это тот, кто квартиру поджёг? – спросил он.

– Тот, – ответил я.

Сема помолчал, посмотрел в свою кружку, потом на меня.

– И что мы делаем?

– Ничего. Ящерица остаётся на полке. Мы ведём себя как обычно. Не трогаем её и не обсуждаем при ней ничего важного. Не показываем, что знаем, – велел я.

– Зачем? – Ася подалась вперёд.

– Потому что я хочу понять, что ей надо. Если уберём или сломаем ее, хозяин узнает, что раскрыт, и придумает что-нибудь другое. Что-нибудь, чего мы можем уже не увидеть.

Ася откинулась на стуле. Видно было, что ей не нравилась эта идея: жить под наблюдением, играть в неведение. Но она кивнула.

– Ладно.

Сема тоже кивнул и ответил:

– Понял, Пётр Алексеевич. Не трогаем, не обсуждаем. А если она начнёт ползать?

– Она и будет ползать. Ночью. А Лавка будет следить, – подтвердил я.

После чая я спустился в торговый зал. Лиза в раме смотрела на меня сверху, голова чуть наклонена, глаза внимательные. Подойдя к картине, я заговорил негромко:

– Лиза, мне нужно тебя кое о чём попросить. Ящерица вон стоит на полке, бронзовая, видишь?

Она перевела взгляд на полку, нашла ящерицу. Одно моргание, да.

– Ночью она может начать двигаться. Если это произойдёт, не трогай её. Не роняй и не пугай, не показывай, что ты живая. Для неё ты обычная картина. Поняла?

Одно моргание. Потом Лиза медленно повернулась к ящерице, посмотрела на неё долгим оценивающим взглядом, повернулась обратно ко мне, сделала пируэт и подмигнула. Интерпретировать это можно было как «не волнуйся, справлюсь», хотя с Лизой никогда нельзя было быть уверенным на сто процентов.

* * *

Два дня прошли без происшествий. Ящерица стояла на полке неподвижно. Клиенты приходили и уходили: утренний покупатель забрал заказанный накопитель, днём зашла женщина с потемневшим серебряным браслетом, вечером заглянул знакомый Ольги Старостиной, присмотрел компас и обещал вернуться.

Сема таскал коробки и варил кашу. Ася торговала. Обычные дни, обычная работа.

Каждый вечер перед сном я проверял ящерицу. Положение не менялось.

На третью ночь, в начале второго, меня разбудила Лавка.

[Милый. Проснись. Она ползёт!]

Я открыл глаза и прислушался. Тишина. Темнота.

Сел на кровати и шёпотом спросил:

– Где она?

[Спустилась с полки. Сейчас на прилавке. Двигается медленно.]

– Не выдавай себя. Веди себя как обычное здание.

[Поняла.]

Я лёг обратно, закрыл глаза и принялся слушать. Лавка транслировала ровным и тихим голосом:

[Прилавок. Обходит по периметру. Камеры работают, передатчики активны. Остановилась у кассы, поворачивает голову.]

Пауза.

[Полезла на стеллаж. Правый, нижняя полка. Осматривает предметы один за другим. Не трогает, только смотрит. Поворачивает голову влево, вправо. Как будто что-то ищет.]

Вскоре стало понятно, что ящерица действительно обшаривала Лавку. Полку за полкой, предмет за предметом. Оператор на другом конце сигнала смотрел через камеры и искал что-то конкретное.

Однако, лёжа в темноте, я чувствовал себя почти спокойно, потому что противник совершал действия, которые я предвидел. А предвидение в шахматах означает контроль.

[Вторая полка. Компас, шкатулка, подсвечник. Осмотрела каждый, двинулась выше.]

[Выдвижная полка с деньгами. Остановилась. Камеры направлены на щель. Не трогает.]

Значит, не деньги. Впрочем, оно и понятно.

[Верхняя полка. Шкатулка-накопитель. Задержалась. Подползла, открыла лапой, заглянула внутрь. Закрыла. Двинулась дальше.]

Оператор искал конкретный предмет, и на полках его не было. Какой именно, я знал.

Обход продолжался больше часа. Ящерица обследовала каждую полку, каждый угол торгового зала. Ничего не тронула, ничего не сдвинула. Просмотрела своими камерами, зафиксировала и двинулась дальше.

[Возвращается на полку, где стояла. Замирает. Деактивация.]

Я открыл глаза и уставился в потолок. Они ищут монокль. Почти наверняка. Тот самый, который Виктор хотел заполучить через своего человека на аукционе, который я перекупил за тридцать тысяч. Тот, через который Лавка показывала мне структуру артефактов и который лежал сейчас в нагрудном кармане жилета, висящего на спинке стула в полуметре от моей головы.

Ящерица его не нашла, потому что искала на полках.

Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Но заснул не сразу, погруженный в мысли.

* * *

Утром, оставив Лавку на Асю и Сему, я вышел и пошёл в сторону, противоположную обычным маршрутам.

В паре километров от набережной Тихого канала, за мостом через Широкий проток, на тихой улочке с липами стоял антикварный магазин. Самый обычный: старая мебель, посуда, часы, бинокли, пыльные рамы с пейзажами.

Бывал я в подобных заведениях тысячу раз за прошлую жизнь, но в этой – ни разу. Запах здесь был знакомый: дерево, лак, латунная полироль. Можно было закрыть глаза и решить, что я снова в Петербурге, на Литейном, в лавке Бориса Моисеевича, у которого двадцать лет подряд покупал запчасти для часов.

Но здесь за прилавком сидел хозяин, грузный мужчина с газетой. Он поднял взгляд, оценил мой костюм и решил, что стоит быть вежливым.

– Добрый день. Чем могу помочь? – осведомился он.

– Мне нужен монокль. Старый, серебряный, желательно с цепочкой.

Хозяин хмыкнул.

– Имеется. Даже два таких.

Он полез под прилавок, повозился, выложил два футляра. В первом лежал латунный монокль, потёртый, с зеленцой, линза мутноватая. Во втором уже серебряный, на короткой цепочке, с аккуратной гравировкой на ободке. Размером и формой он напоминал монокль Апостофина: такая же оправа, такая же глубина посадки линзы. Непрофессионал не отличил бы сходу.

– Сколько за серебряный? – спросил я.

– Триста пятьдесят.

– Возьму за двести пятьдесят.

– Триста. И это я себе в убыток.

– Двести семьдесят. Я знаю, что вы останетесь в плюсе, продав его даже за сто пятьдесят, – сказал я, намекая на то, что знаю его реальную стоимость, которая не выше ста двадцати.

– Идёт…

Я расплатился, забрал монокль и вышел на улицу. Катя когда-то говорила, что я торгуюсь машинально, даже когда нет нужды, и была, конечно, права. Шестьдесят лет за прилавком оставляют привычки, от которых не избавишься и в новом теле. Но почему бы не поторговаться, если есть такая возможность? Тем более, это повышало мне настроение.

Монокль пролежал в кармане два дня. Нельзя было выкладывать его сразу же после ночного осмотра ящерицы, это было бы слишком подозрительно, если бы она снова очнулась и сразу же увидела то, что искала.

На третий день, уже после закрытия, когда в торговом зале никого не осталось, я достал его и положил на верхнюю полку. Нарочито небрежно, будто оставил по рассеянности.

* * *

Лавка разбудила меня около половины второго еще два дня спустя.

[ Пётр! Она снова ползает.]

Я лежал в темноте и слушал. Спустя полчаса Лавка сообщила:

[Она нашла монокль. Остановилась. Взяла в пасть. Внутри что-то происходит на магическом уровне: контур ящерицы пытается активироваться, пытается срезонировать с моноклем.]

Ящерица держала монокль внутри себя минут десять. Представить было нетрудно, как оператор на другом конце смотрит через камеры, запускает контур резонанса, получает отказ, запускает повторно, снова получает отказ. Начинает сомневаться: подделка на полке и настоящий монокль хозяин хранит в другом месте?

[Выплёвывает. Кладёт обратно на полку. Ровно на то место, где лежал.]

Ящерица вернулась на свою полку и отключилась. Аккуратно, не оставляя следов.

Лёжа в темноте, я снова смотрел в потолок. Теперь оператор знал, что на полке есть монокль, и знал, что это не тот, что ему нужен. Можно было еще подождать и посмотреть, каков будет следующий шаг.

Но следующий ход решил сделать уже я сам.

Достал лист бумаги и перьевую ручку. Подумал. Написал: «Вы раскрыты, Виктор. Чем пытаться шпионить, приходите лучше лично на чашку чая».

С этой ночи я начал запирать ящерицу на ночь в кабинете. Рядом клал записку: развёрнутую, текстом вверх, прямо перед бронзовой мордой.

Первая ночь: ящерица не проснулась, Лавка молчала.

Вторая: тишина. Весь вечер я сидел над дневником Воронова, разбирая очередную анаграмму, и мысленно обращаясь к закрытой двери кабинета. За ней, на столе, в темноте лежала бронзовая фигурка рядом с листком бумаги. Ничего не происходило.