Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

[Я тут. Я тебя чувствую. Не волнуйся, просто стой.]

Вольский поднял маятник, протянул в пространство около меня. Кольца начали вращаться – медленно, потом быстрее, каждое в свою сторону. Диск засветился – мягко, золотисто, тем же цветом, которым светились нити из книги в первый день.

– Связь есть, – сказал он. – Сильная. Стабильная. Глубина привязки… – он прищурился, наблюдая за кольцами. – Необычно глубокая. Когда вы установили контакт?

– Сегодня утром.

Вольский поднял брови.

– Сегодня? – он снова посмотрел на маятник. – Такие показатели обычно бывают у связей, которым несколько лет. Интересно. – Он записал что-то в блокнот. – Ну что ж. Привязку я подтверждаю. С точки зрения закона Мильтона-Егорова, если нет наследников, то всё чисто. Я сейчас вернусь в контору, оформлю все, напишу официальный документ, и пошлю его вам с ассистентом. У него в ближайшие дни будет очень много переработок… – с каким-то кровожадным тоном произнес Вольский.

Впрочем, Игнат явно заслужил.

– Сколько я вам должен? – спросил я.

– Нисколько, – Вольский встал и начал складывать инструменты обратно в саквояж. – Вы починили мне птицу, разобрались с ситуацией и, вероятно, спасли контору от визита ОБЛИКа – потому что если бы она вылетела на улицу… – он не договорил, но покачал головой. – Считайте, мы квиты.

Я протянул ему руку. Он крепко пожал ее.

– Приходите, если будут вопросы, – сказал он. – Или если попадётся что-нибудь интересное.

– Обязательно, – кивнул я.

Он вышел. Дверь закрылась.

– Одну проблему решили, – сказал я.

[Осталось ещё немало. Но на сегодня – хватит. Ты устал, хотя сам этого не замечаешь.]

– Замечаю, – возразил я. – Просто привык не обращать внимания.

[Привыкай обращать. Новое тело заслуживает лучшего обращения, чем предыдущее. Как минимум потому, что ты уже знаешь, к чему тебя привело плохое обращение со своим телом.]

Я усмехнулся. Положил документ в папку Маргариты, сходил убрал папку в ящик стола наверху. Спустился обратно.

Ася сидела на стуле за прилавком и задумчиво разглядывала шкатулку-накопитель на полке. Свечение в её гранях стало чуть ярче – или мне показалось. Посмотрела на меня. Потом тихо сказала – без ехидства, без подколки, совсем не тем голосом, к которому я успел привыкнуть:

– Ты хорошо все сделал. С птицей. Я бы не смогла.

Я не нашёл, что ответить. Комплименты от Аси были настолько непривычны, что мозг по инерции искал подвох.

– Спасибо, – чуть улыбнулся я.

Она кивнула и отвернулась. Потом встала, поднялась по лестнице – видимо, за ведром и тряпкой, завершать уборку, прерванную визитом оценщика. Я остался внизу.

Было тихо.На полке мерцала шкатулка. В кармане тикали часы. В папке наверху лежал документ с печатью. Завтра мне предстоит поход в Палату наследств и в Реестровую палату. Послезавтра – в ОБЛИК.

Звякнул дверной колокольчик, прерывая мои мысли.

Ася остановилась на полпути – видимо, услышала с лестницы. Я услышал быстрые шаги. Она спустилась, прошла мимо меня, встала за прилавок, выпрямила спину.

Дверь открылась. Вошёл мужчина средних лет в хорошем пальто, с портфелем. Огляделся с тем лёгким удивлением, как будто не ожидал здесь кого-то застать.

Ася улыбнулась и сказала спокойным, приветливым голосом, в котором не было ни капли от взбалмошной колдуньи:

– Добрый день. Добро пожаловать в «Лавку чудес». Чем я могу вам помочь?

* * *

Неделя – это много или мало?

В прежней жизни я бы сказал: ерунда. Семь дней – семь рабочих смен за верстаком, семь вечеров с книгой и чаем, семь раз уснуть и проснуться. Ничего особенного.

Но здесь, в Грозове, в чужом молодом теле, за прилавком магической лавки, первая неделя показалась длиной в целую жизнь.

Документы мы собрали и это заслуживало отдельного упоминания. Палата наследств потребовала свидетельство о привязке, справку о происхождении артефакта-здания, выписку из реестра магических объектов и почему-то – подтверждение отсутствия задолженности по земельному сбору за последние двадцать пять лет. За те двадцать пять лет, что Лавка спала.

Реестровая палата, в свою очередь, потребовала свидетельство из Палаты наследств, которое я ещё не получил, потому что Палата наследств требовала выписку из Реестровой палаты. Классика. В любом мире бюрократия была устроена одинаково – два ведомства указывают друг на друга, а проситель бегает между ними, пока не поседеет.

Я не поседел – волосы молодого тела пока держались – но к вечеру пятницы знал по именам всех клерков, секретарей и даже сторожа, который впускал посетителей через заднее крыльцо, когда парадная дверь была закрыта на обед.

И в пятницу, ровно в срок, мы сдали полный пакет в ОБЛИК, лично Грибову на руки, я настоял, чтобы всё происходило в приемной. Он принял папку, хотя, судя по виду, явно ожидал, что мы опоздаем.

В итоге отделались просто штафом за нарушение спокойствия. Восемьсот рублей – немало, но и немного, с учетом того, что за эти деньги мы купили свое спокойствие и дальше уже могли жить, как сами решим.

В лавке была одна спальня, а спать на полу торгового зала не хотелось никому. Но решение напрашивалось, и все эти дни Ася ночевала в квартире на Весенней, я – в лавке.

По утрам мы завтракали в том же кафе, где обедали в первый день. Хозяйка, полная женщина с добродушным круглым лицом и руками, которые умели одновременно разливать кофе, нарезать хлеб и ловить падающую сахарницу, запомнила нас уже после третьего визита. К пятому – уже не спрашивала, что мы будем: две чашки горького, два пирога с яблоком, один с капустой. Ася ела пирог с капустой. Я – оба яблочных.

Обедали и ужинали мы у меня, то есть в квартире Воронова. Это было экономнее ресторанов и кафе, даже при том что пришлось купить некоторый инвентарь вроде кухонных ножей и сковороды.

Со смерти Кати я поднаторел в искусстве готовки и, хотя никогда не заморачивался насчет каких-то особенных блюд, самую базу: картошку, гречку, мясо, зеленый салат – мог приготовить очень даже неплохо.

Ася первое время смотрела на меня с выражением человека, который впервые видит мужчину у плиты, но быстро привыкла – и даже начала мыть посуду без напоминания, что само по себе было маленьким чудом.

Торговля шла медленно и это было ожидаемо. Ася за три месяца распродала изрядную часть того, что стояло на полках.

Результат был перед глазами: полки зияли пустотой. Не то, чтобы не было совсем уж ничего. Но большая часть товара была так называемыми «артефактами нулевого класса» – то есть, по сути, просто обычными бытовыми предметами с какой-нибудь фишечкой вроде вечных чернил в ручке или тарелки, в которой еда вечно оставалась теплой.

Это все было, конечно, полезно. Но, во-первых, это было дешево, а во-вторых, на каждый такой нулевой класс нужно было найти заинтересованного покупателя. В отличие от полноценных артефактов, которые могли заинтересовать кого угодно, в мире, полном магии, где далеко не каждого привлекла бы небьющаяся ваза или чемодан, самостоятельно катающийся за владельцем.

Для полноценной торговли нужен был товар. Для товара нужны были деньги – либо на закупку готовых артефактов у мастеров и перепродажу, либо на выкуп интересных вещей у клиентов, которые несли бы их в лавку. А денег было немного.

Впрочем, я никуда не торопился. Семьдесят восемь предыдущих лет жизни научили меня одной простой вещи: спешка – враг дела. Успех выстраивается не рывками, а последовательными шагами. Шаг за шагом, кирпич за кирпичом.

Сначала – порядок и стабильность. Потом – репутация. Потом – клиенты. Потом – деньги. Потом – больше клиентов. Круг, который начинает крутиться сам, если дать ему правильный первый толчок.

Лавка, кажется, разделяла этот подход. Или, по крайней мере, не возражала.

[Мне нравится, что ты не суетишься и не пытаешься подгонять события. Как и любая женщина, я бы хотела выстраивать отношения с уверенностью в партнере.]

– Время у нас есть, – улыбнулся я.

Ася в этот момент протирала прилавок и покосилась на меня с привычным подозрением. Разговоры с потолком – точнее, с Лавкой через меня – до сих пор действовали ей на нервы. Она слышала только мою половину диалога и, судя по выражению лица, каждый раз мысленно дорисовывала вторую в самых нелестных для себя красках.

– Она опять про меня? – спросила Ася, не поднимая глаз.

– Нет, – ответил я. – Про терпение.

– Это намёк?

– Это наблюдение.

Она хмыкнула и продолжила тереть прилавок с удвоенной энергией. Прилавок уже блестел – ему, пожалуй, грозило протирание до дыр.

Дни шли. Клиенты появлялись человек по двадцать – двадцать пять за день. И несмотря на всю нашу с Асей обходительность (а она действительно старалась), в лучшем случае треть уходила, что-то купив или продав.

Денег это приносило немного, но приносило. И главное – приносило людей. Каждый ушедший довольным клиент – это рассказ знакомому, сослуживцу, соседке. Я знал эту механику наизусть. Она работала одинаково что в Петербурге двадцать первого века, что в Грозове четырнадцатого столетия от Первого Рассвета.

Потихоньку я изучал записные книжки Воронова. По вечерам, когда Ася уходила, я садился за стол в спальне, раскладывал перед собой блокноты с мелким, аккуратным почерком прежнего владельца тела и пытался разобраться.

Артефакты, что он хранил, по словам лавки оказались инструментами для каких-то расчетов и вычисления положения цели. Очевидно, он искал часы, но, возможно, что-то еще, и про это, казалось, должно было быть написано в его блокнотах.

Но большая часть записей касалась ритуалистики – формулы, схемы контуров, расчёты потоков. Многое было мне непонятно – не хватало базовых знаний, которых у человека из немагического мира попросту не было.

Благо, знания были у Лавки, куда более обширные, чем даже можно представить, и с ее помощью я потихоньку продирался через все эти магические термины, постепенно формируя картину того, как работала эта чудесная штука – магия.

* * *

На восьмой день после моего перерождения случилось то, что изменило темп нашей неторопливо-размеренной жизни.

Утро было обычным. Горький в кафе, пирожки, хозяйка привычно подливала добавку. Ася рассказывала про какую-то травницу на Кузнечном, у которой можно было дёшево купить засушенные лунные стебли – «очень полезная штука, только не спрашивай зачем». Я не спросил.

Мы вернулись в лавку, открыли ставни, перевернули табличку на «Открыто». Ася встала за прилавок. Я сел на стул в углу с очередным блокнотом Воронова.

День тянулся как обычно. Зашел парень, купил ручку с вечными чернилами и попросил скидку, сказав что я обещал его папе. Женщина продала пресс-папье, которое становилось тяжелым, только когда его клали на бумаги.

Около полудня звякнул колокольчик.

Я поднял голову. Ася выпрямилась, натянула своё «рабочее» выражение лица.

Дверь распахнулась и в лавку влетел мужчина, озираясь с видом человека, которого преследуют.

Лет сорока пяти, высокий, жилистый, с лицом, которое в спокойном состоянии наверняка было вполне приятным, но которое сейчас было красным, потным и перекошенным тревогой. Одет хорошо – сюртук из дорогой ткани, начищенные ботинки – но галстук сбился набок, а полу сюртука он зачем-то сжимал в кулаке.

Ася открыла рот для приветствия, но мужчина её опередил.

– Воронов? – выдохнул он, глядя прямо на меня. – Вы Воронов? Пётр Воронов?

Я отложил блокнот. Медленно встал.

– Он самый, – сказал я. – Чем могу помочь?

Мужчина выдохнул с таким облегчением, что у него тряслись плечи.

– Слава Рассвету. Я думал, что адрес неправильный, или лавка закрыта, или… – Он проглотил остаток фразы. – Меня зовут Дмитрий Котов. Я от Вольского. Он дал мне ваш адрес, сказал, что я могу обратиться по… деликатному вопросу.

Я посмотрел на него внимательнее. Руки дрожали. Зрачки расширены. Пот на висках. Этот человек был по-настоящему напуган.

– Присядьте, – сказал я, показав на стул для клиентов возле прилавка.

– Нет, вы не понимаете, у меня дома… – он дёрнулся к двери, потом обратно ко мне. – Оно… там… Вольский сказал, вы с птицей справились, с той, механической, которая разнесла ему контору…

– Присядьте, – повторил я.

Котов посмотрел на стул, на меня, потом на Асю – та уже протягивала ему стакан воды – и действительно сел. Взял стакан двумя руками. Отпил. Руки по-прежнему подрагивали, но плечи опустились на полвершка.

– Хорошо, – сказал я и сел напротив. – Теперь рассказывайте. С самого начала. Что у вас случилось?

Котов поставил стакан на прилавок. Облизнул пересохшие губы.

– У меня в кабинете много лет висела картина моей бабушки. Я ее даже не замечал особо, но тут на моем предприятии возникли кое-какие накладки, понадобились деньги. И жена напомнила мне про картину, мол, это ведь Курилин! Я в искусстве не разбираюсь, но поспрашивал и оказалось, что этот Курилин – очень известный в узких кругах портретист, и за определенными его картинами прямо-таки охотятся коллекционеры. Я пригласил оценщика, и тот подтвердил, что это оригинал, до сих пор неизвестный, судя по всему, из самых поздних работ. Сказал, что картина может стоить пятьдесят тысяч минимум. Это было позавчера. Я, радостный, лег спать, чтобы наутро организовать продажу, а то и какой-нибудь аукцион для ценителей…

Он замолчал. Посмотрел на свои руки.

– И?

– Сколько я себя помню, бабушка на картине всегда смотрела чуть вбок, вроде как это называется в три четверти. А вчера утром, когда я зашел в кабинет… она смотрела с картины, – он гулко сглотнул. – Прямо на меня.

Глава 8

Ася подалась вперёд, явно заинтересованная.

– Вы хотите сказать, что глаза на портрете стали следить за вами? – уточнил я.

– Нет, просто фигура повернулась лицом к зрителю. Но точно повернулась! – Котов сглотнул.

– Что было дальше?

– Я попятился к двери. Когда я вышел и закрыл дверь, из кабинета донёсся грохот. Я заглянул – со стола упала чернильница. Сама!

[Спонтанный артефакт. Почти наверняка.]

Я отметил слова Лавки, но пока промолчал. Котов ещё не закончил рассказывать.

– Больше в кабинет я не заходил. Жену и детей вчера же перевёз в отель. Сам там и ночевал. – Он помолчал. – Понимаете, я к этой картине привязан. Бабушку я не застал, она умерла до моего рождения, но картина – это часть семьи. Однако деньги нужны, и коллекционер ждать не будет.

– Почему не обратились в ОБЛИК? – спросила Ася.

Котов поморщился.

– А что они сделают? Заберут картину на экспертизу, а потом – либо уничтожат, либо конфискуют. Знаю, как у них это работает. А я… – Он развёл руками. – Я всё ещё надеюсь её продать. Но проклятую картину впарить кому-то – совесть не позволит.

Я одобрительно кивнул. Такая честность встречалась не так уж часто – ни в этом мире, ни в прежнем.

– Если я соглашусь помочь, – сказал я, – мне нужно будет увидеть картину.

– Я могу вас отвести. Квартира рядом, двадцать минут на извозчике. Только… – Он замялся. – Только я бы предпочёл сам туда не входить, если можно.

– Можно. Но сначала мне нужно кое-что обсудить с моей сотрудницей. Подождите нас в кафе дальше по улице. Пирожки у них достойные, а горький вполне приличный.

Котов кивнул, с заметным облегчением поднялся и вышел.

Колокольчик звякнул за ним, и в лавке стало тихо.

– Ну? – Ася повернулась ко мне.

[Спонтанный артефакт. Я уже говорила. Милый, это по части Аси – скажи ей.]

– Лавка считает, что это спонтанный артефакт, – передал я. – И что это по твоей части.

Ася прищурилась.

– Спонтанный? Хм. – Она побарабанила пальцами по прилавку. – Это бы многое объяснило. Картину писали с живого человека, в ситуации, которая была для художника важна. Если Курилин вложил в неё достаточно…

– Достаточно чего?

– Чувства. Намерения. Привязанности. Спонтанные артефакты появляются не от заклинаний, а от крайне важных для создателя событий. Он мог и не знать, что делает. Просто рисовал, а магия сцепилась с краской.

[Именно так. У таких предметов нет заранее заданных правил, нет встроенных ограничений. Они работают на том, что вложил создатель. И ещё – у них бывает частичка его Эго. Обрывок воли.]

Я пересказал Асе слова Лавки. Колдунья кивнула.

– Поэтому обыватели и принимают такие вещи за проклятые. Потому что они ведут себя как живые, – задумчиво проговорила она.

– Но это не проклятие?

– Нет. – Ася уверенно покачала головой. – Проклятый предмет ни за что не стал бы спокойно висеть в кабинете столько лет. Они действуют сразу на первого, кто к ним прикоснётся. А даже если допустить, что он дремал и активировался только вчера, проклятый артефакт ни за что не выпустил бы Котова из квартиры живым. Он бы его заблокировал, отравил, задушил шторами, да что угодно. Но Котов вышел невредимым. Значит, это не проклятие.

Меня в этом рассуждении устраивало всё, кроме упоминания удушения шторами. Асе явно нравилось нагнетать.

– Хорошо. Тогда вопрос: что её запустило? – проговорил я.

– Ты же сам слышал, – пожала плечами Ася. – Котов пригласил оценщика, говорил, что продаёт картину. Если она несёт в себе частичку Эго создателя или модели – ей это не понравилось.

[Согласна. Триггер – известие о продаже. Картине это пришлось не по нраву.]

Картине не по нраву. Я поймал себя на том, что мне эта формулировка не кажется странной. Хотя неделю назад показалась бы. Но после разговоров с живым зданием планка абсурда поднялась очень высоко.

По сути, самым простым вариантом было оставить все как есть. Если картина не хотела, чтобы ее продавали, можно было сказать Котову этого не делать. Но тогда ни он, ни мы бы ничего не получили.

К тому же…

– А если ее не трогать, она вернется в спячку? – спросил я.

– Вряд ли, – сразу ответила Ася. – Если сознание в картине пробудилось и получило стимул, оно будет развиваться. Сегодня она двигает глазами и роняет чернильницы. Через неделю может начать швырять мебель. Или еще что похуже.

[Силу спонтанных артефактов невозможно предсказать. Она может ограничиться чернильницами, а может в итоге начать крутить головы.]

– Лавка говорит, что в теории она может начать напрямую убивать, – объяснил я колдунье.

– Именно, – кивнула Ася. – И мораль у таких сущностей условная. Картина может продолжать считать его семьей, а может решить, что раз он хотел её продать – он предатель. И наказать его.

– Надо идти смотреть, – сказал я.

– Согласна.

– Идём.

Втроем: Я, Ася и Лавка, наблюдающая через часы, вышли на улицу.

Котов ждал нас в знакомом кафе за столиком у окна. Перед ним стояла чашка горького, к которому он, судя по уровню жидкости, даже не притронулся.

– Вы согласны? – спросил он, когда мы подошли.

– Мы посмотрим на картину. Дальше будем действовать по обстоятельствам. – Я не стал обещать того, чего пока не мог гарантировать. – Расскажите мне про вашу бабушку, пока мы едем.

Мы вышли и поймали извозчика – повозку без лошади, из тех, что двигались сами, негромко гудя. Водитель – плотный усатый мужик в кожаном фартуке – выслушал адрес, дёрнул рычаг, и повозка тронулась.

Котов сидел напротив, комкая в руках свою шляпу.

– Бабушку звали Елизавета, – начал он. – Она была… ну, красивая женщина. Я видел портреты, помимо картины. Дед женился на ней, когда ей было двадцать два. Картину заказал ещё до свадьбы.

– Хорошо, а тот художник, про которого вы рассказывали, Курилин. Он был магом? – уточнил я.

– Нет, обычный человек. Художник. Талантливый, говорят. Рисовал портреты на заказ, потом уехал из Грозова. Больше я о нём ничего не знаю.

Обычный человек, который вложил в портрет достаточно чувства, чтобы создать спонтанный артефакт. Это говорило либо об исключительном таланте, либо об исключительной привязанности к модели.

Повозка свернула на широкую улицу, мощёную серым камнем. Фонари здесь были начищенные, медные, дома – четырёхэтажные, с лепниной. Район побогаче нашего.

– Вот, – сказал Котов, когда повозка остановилась у дома с белым фасадом и чугунным балконом на третьем этаже. – Нам сюда.

Он вышел, поднялся по ступеням к парадной, достал ключи. Открыл. Но на пороге остановился.

– Я… подожду у консьержа, если не возражаете. Вот ключи от квартиры, третий этаж, номер восемь. Кабинет – по коридору до конца, последняя дверь налево. Вы там сразу поймёте.

– Не возражаю, – сказал я. – Ася?

– Готова, – кивнула она.

Мы поднялись по ступенькам, я открыл прекрасно смазанный замок, мы вошли.

Квартира Котова пахла хорошим деревом, мастикой и застоявшимся ужасом. Не буквально, поскольку запах был нормальный, обжитой, тёплый. Но ощущение было то самое, когда входишь в помещение, из которого люди ушли в спешке. Стул у вешалки стоял криво, на полу у порога валялась перчатка, зеркало в прихожей слегка перекосилось.

– Атмосферно, – шёпотом сказала Ася.

– Не нагнетай.

Мы прошли по коридору. Паркет скрипел под ногами. На стенах висели гравюры в тонких рамах: виды Грозова, пара пейзажей, карта чего-то морского. Ничего необычного.

[Я не смогу помочь через часы. Будьте осторожны.]

– Лавка просит быть осторожнее, – тихо сказал я Асе.

– А я и так осторожна, – фыркнула она.

Последняя дверь налево. Тёмное дерево, латунная ручка. Дверь была приоткрыта, ровно на ширину ладони.

Я толкнул её.

Кабинет был небольшой. Письменный стол у окна – массивный, дубовый, с чернильным пятном во всю столешницу. Два книжных шкафа по бокам. Кресло с потёртыми подлокотниками. Шторы были тёмно-зелёные, наполовину задёрнутые.

Картина висела на стене напротив входа.

Портрет молодой женщины. Поясной, в лёгком платье, с тёмными волосами, уложенными высоко. Фон был размытый, нейтральный, что-то зеленоватое: то ли сад, то ли парк.

В целом работа была хорошая. Курилин знал анатомию, умел передать ткань, свет ловил грамотно, но на самом деле ничего сверхъестественного, если бы не лицо.

Его он написал с тем старанием, которое выходило за рамки профессионального мастерства. Лицо Елизаветы было живым. Не в магическом смысле – пока – а в художественном. Так пишут человека, которого видят не глазами, а чем-то поглубже.

И прямо сейчас это лицо смотрело на нас.

Глаза на портрете – тёмные, с тяжёлыми веками – были развёрнуты к двери. Губы сжаты. Брови чуть сведены. Я сделал шаг вправо. Глаза на картине двинулись за мной.

– Впечатляет, – тихо сказал я.

– Всё как мы и думали. Это не проклятие, – так же тихо ответила Ася. Но я видел, что ей не по себе. Руки она держала вдоль тела, и кончики пальцев еле заметно светились синим. – Я чувствую остаточный фон маны. Он мягкий, рассеянный. Проклятые предметы фонят иначе – резко, с давлением. Тут ничего такого. Это точно спонтанный артефакт.

[Я чувствую только наличие маны. Пусть Ася опишет мне, что чувствует. Подробнее. Тогда я попробую подсказать что-нибудь.]

– Лавка просит описать, что ты чувствуешь. Подробнее.

Ася подошла поближе к картине, закрыла глаза, повела ладонью по воздуху в полуметре от холста.

– Тёплое. Неровное. Пульсирует медленно, раз в несколько секунд. Привязка к раме, не к холсту. Нет, подожди… К раме и к стене. К комнате. Она привязана к этому месту, – тихо проговорила колдунья.

[Так и есть. Скажи Асе: если она не хочет продажи, и не хочет покидать этих стен, то скорее всего сознание привязано к пространству, не только к материалу. Переместить будет сложнее, чем кажется.]

Я передал.

Ася и Лавка продолжили обмениваться мнениями – я играл роль ретранслятора, озвучивая слова Лавки и слушая ответы Аси. Они обсуждали структуру привязки, характер пульсации, глубину вложения Эго. Для меня половина терминов была тёмным лесом, но я запоминал, потому что рано или поздно всё это мне могло понадобиться.

А пока они препирались о тонкостях, я наблюдал за картиной.

Елизавета следила за нами обоими, но по-разному. На Асю она смотрела с настороженностью: когда Ася поводила ладонью у холста, глаза на портрете сужались. Когда Ася упомянула слово «развоплотить» в контексте одного из теоретических вариантов, губы на портрете нервно дрогнули.

А вот когда Лавка через меня предложила «изолировать сознание внутри рамы барьерным контуром», в глазах Елизаветы мелькнул страх. Настоящий.

– Подождите, – сказал я.

Ася и Лавка замолчали.

– Она нас понимает, – продолжил я.

– Ну конечно понимает, – Ася пожала плечами. – У неё обрывок Эго, она реагирует на стимулы…

– Нет. Она не просто реагирует. Она понимает слова. Конкретные слова.

Ася повернулась к картине. Елизавета хмуро смотрела на неё в ответ.

– Допустим, – медленно сказала Ася. – И что ты предлагаешь?

– Поговорить.

Ася посмотрела на меня так, будто я предложил обсудить погоду с табуреткой.

– Поговорить. С картиной, – вскинула брови она.

– Она понимает речь. Она умеет двигать глазами и лицом. Значит, может отвечать. – Я огляделся, увидел стул у стены, взял, поставил перед картиной и сел. – Елизавета.

Глаза на портрете метнулись ко мне. Удивление – быстрое, короткое.

– Меня зовут Пётр. Мы не хотим вам навредить. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Если вы согласны разговаривать, моргните один раз. Если нет – два раза, – предложил я.

Тишина.

Ася за моей спиной не дышала.

Елизавета смотрела на меня – пристально, изучающе. Потом очень медленно моргнула. Один раз.

Разговор с портретом – занятие, к которому жизнь меня не готовила. Ни первая, ни вторая. Но я шестьдесят лет провёл за столом, разбирая механизмы, которые не могли объяснить, что с ними не так. Терпение у меня было неиссякаемое.

– Вы понимаете, где находитесь? – начал я.

Моргнула. Да.

– Вы знаете, что вы – картина?

Пауза. Потом – моргнула. Да.

– Вы знаете, кто такой Семён Аркадьевич Котов?

Да.

– Он ваш внук?

Да.

– Вы знаете, что он хочет вас продать?

Два моргания. И губы на портрете сжались так, что побелели – насколько может побелеть масляная краска.

Нет? Она отрицает, что он хочет её продать, или отвечает «нет» на что-то другое? Я переформулировал.

– Вам не нравится, что он хочет вас продать?

Одно моргание – быстрое, злое.

– Потому что вы хотите остаться здесь?

Да.

– С семьёй?

Да.

Я помолчал. За моей спиной Ася тихо придвинула второй стул и села. Я услышал, как она выдохнула.

– Елизавета, вы понимаете, что Семён Аркадьевич не от хорошей жизни продаёт картину? Он к ней привязан. Но ему нужны деньги.

Два моргания. Нет.

Не понимает? Или ей всё равно?

– Вам всё равно, почему он продаёт?

Два моргания. Нет, ей не всё равно.

– Но вы не хотите уходить из дома?

Одно моргание. Решительное.

– Если картину продадут, вы будете… мстить?

Пауза. Долгая. Глаза на портрете двинулись влево – туда, где стояло окно. Елизавета не смотрела на меня. Она думала. Потом – одно моргание. Да.

– Котову тоже?

Снова пауза. Снова моргание.

Мораль у нее была и правда размыта – Ася не ошиблась.

– Елизавета, – сказал я. – Котов – ваш внук. Сын вашего сына. Он вырос с этой картиной. Он ходил мимо неё каждый день. Он продаёт её не по прихоти, а потому что нуждается в деньгах. Если бы мог – оставил бы.

Глаза вернулись ко мне. Выражение не изменилось. Злость, обида, и под ними читалась боль. Та, что приходит, когда тебя бросают. Я видел это выражение на многих живых лицах.

– Давайте я предложу несколько вариантов, – сказал я. – Моргните «да» на тот, который вас устроит.

Елизавета моргнула. Согласие.

– Первый вариант: Котов отменяет продажу. Картина остаётся здесь.

Да. Быстрое, жадное.

– К сожалению, этот вариант не зависит от меня. Котову нужны деньги, и он вправе распоряжаться своим имуществом, так что его мы оставим на крайний случай. Второй вариант: мы запечатаем ваше сознание внутри картины. Вы уснёте, как спали раньше. Новый владелец не пострадает.

Два моргания. Яростных. Значит, нет.

– Третий: мы перенесём ваше сознание в другой предмет. Что-нибудь, что останется в этом доме. Картину продадут, но вы никуда не денетесь.

Елизавета замерла. Впервые за весь разговор лицо на портрете дрогнуло целиком – не отдельные черты, а всё сразу, как рябь по воде. Потом – одно моргание. Медленное, осторожное, с вопросом в глазах.

Я обернулся к Асе.

– Это вообще возможно? Перенести сознание из картины в другой предмет?

[Да. И это как раз по части Аси. Колдовство и привязки душ – её специальность.]

Ася подняла брови. Потом прикусила губу, задумалась.

– Привязка к новому носителю… Да, я могу. Но мне нужен ритуальный инвентарь из лавки. Свечи, мел, медный проводник, несколько якорных точек.

– И черепа? – хмыкнул я.

– И черепа, – фыркнула она. – Мне нужно вернуться в лавку и собрать всё.

– Иди. Я подожду здесь.

Ася встала, посмотрела на картину. Елизавета посмотрела на неё в ответ – без злости, скорее с любопытством.

– Странная ты штука, – тихо сказала Ася картине.

Елизавета моргнула. Один раз.

Ася хмыкнула и вышла.

Мы остались вдвоём.

Точнее – втроём, если считать Лавку, но она молчала.

– Пока мы ждём, – сказал я картине, – может, расскажете мне о себе?

Она моргнула. Да.

Рассказ через моргания – процедура небыстрая. Я задавал вопросы, она отвечала «да» или «нет», и по крупицам, как мозаику из двух цветов, я собирал историю.

Елизавета Дмитриевна в юности жила на Весенней улице – той самой, где стояла квартира Воронова, – в доме рядом с семьёй Курилиных. Курилин – Алексей, художник – был её другом детства. Они росли вместе, бегали по набережным, он рисовал её с тринадцати лет.

Любила ли она Курилина? Одно моргание. Тихое.

Он знал? Да.

Он любил её? Да.

Почему не поженились? На этот вопрос Елизавета не ответила – просто закрыла глаза и не открывала их секунд десять. Я понял, что спрашивать не стоит.

Она вышла замуж за деда Котова – человека состоятельного и порядочного. Курилин написал её портрет перед свадьбой. Последняя работа, прежде чем он уехал из Грозова. Подарил жениху на свадьбу.

Подарил портрет любимой женщины – её будущему мужу. На свадьбу.

Я сидел на стуле перед картиной в чужой квартире, в чужом мире, в чужом теле, и чувствовал, как горло стягивает тем особенным ощущением, которое появляется, когда слышишь историю, слишком похожую на настоящую.

Курилин вложил в этот портрет всё, что у него было. Не магию – он не был магом. Любовь. И любовь оказалась достаточно сильной, чтобы холст и краска получили обрывок сознания. Не сознание Курилина – сознание его чувства к Елизавете.

А Елизавета – настоящая, живая – прожила жизнь с другим человеком. Состарилась. Умерла. И только портрет остался – молодой, с тёмными волосами и тяжёлыми веками, смотрящий со стены на жизнь семьи, к которой был привязан.

– Мне жаль, – сказал я.

Это были не те слова, которые я обычно говорил. Но других у меня не нашлось.

Елизавета внимательно посмотрела на меня. Потом её лицо изменилось. Злость ушла. Усталость тоже. Нарисованные губы на холсте, покрытом кракелюрами – дрогнули и раздвинулись в улыбке. Широкой, открытой, совсем молодой.

А потом губы шевельнулись. Беззвучно, но разборчиво.