Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Глава 27

Часы тикали в ладони. Я стоял на мосту через Тихий канал и ждал.

[Лада.]

Одно слово.

[Лада. Мне нравится, милый. Мне очень-очень нравится.]

– Хорошо, – сказал я.

[ Скажи ещё раз. Пожалуйста.]

– Лада.

[Да. Это я.]

Я убрал часы в карман и пошёл к дому. Мост остался позади, набережная тянулась пустой полосой вдоль канала. Шаги звучали гулко на камне. Было тепло и горько одновременно: тепло от того, что у неё теперь есть имя, горько от того, что сто с лишним лет его не было.

Фонарь у двери горел ровно, дверь была заперта. Достал ключ, повернул, вошёл. Колокольчик не звякнул: Лада придержала язычок, чтобы не будить Асю и Сему.

В торговом зале было темно и тихо. Пахло деревом и старой бумагой, привычный запах, ставший за эти месяцы домашним. Лиза в раме на стене не шевелилась.

Я поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, ступая осторожно, чтобы металл не звенел под ногами. Прошёл по коридору мимо закрытых дверей. Из-за двери Семы доносился привычный храп.

На кухне зажёг лампу, поставил чайник на плиту. Сел за столик у окна и стал ждать, пока закипит. За окном было темно, только канал поблёскивал внизу, и где-то на другом берегу горело одинокое окно. Стены кухни были тёплыми, пол под ногами тоже, и я снял ботинки, потому что ноги после четырёх часов ходьбы по мостовым просили об этом.

[Милый. Можно я буду просить тебя иногда называть меня по имени? Не всегда. Просто иногда.]

– Можно, Лад. Можно всегда.

Стены стали чуть теплее. Я положил ладонь на стену рядом с плитой и почувствовал это: ровное, мягкое тепло, которое шло не от чугуна, а от самого дома. Чайник закипел, я заварил чай, налил в кружку и сел обратно.

– Расскажи мне, – сказал я. – Расскажи, как ты жила все эти годы.

Мы проговорили до рассвета, и я не заметил, как прошли часы.

Лада рассказывала не как человек рассказывает биографию, а иначе: отдельными картинками, вспышками, без хронологии. Она помнила запахи лучше, чем даты. Помнила, как пах первый снег, упавший на её подоконник в год постройки, и как пахли реактивы, которыми Апостофин обрабатывал реликты в кабинете. Помнила звук шагов Риты по лестнице и то, что Рита всегда ступала на третью ступеньку левой ногой.

Я спросил, что она чувствует, когда идёт дождь.

[Щекотно. По крыше и стенам. Как будто кто-то барабанит пальцами, много пальцев сразу. Я люблю дождь. Когда он заканчивается, становится пусто.]

Спросил, помнит ли она, как Апостофин строил её.

[Не помню начала. Первое, что помню: свет. Было темно, потом стало светло, и я поняла, что я есть. Стены уже стояли, крыша была, окна были. Я просто появилась внутри всего этого.]

Она помнила и долгие годы тишины после смерти Риты. Я спросил, каково это, и она долго подбирала слова.

[Представь, что ты лёг спать, тело заснуло, но сам ты – нет. Лежишь в темноте, слышишь всё вокруг, но не можешь пошевелиться и не можешь позвать на помощь. И так двадцать пять лет.]

Я допил третью кружку чая и промолчал. Были вещи, на которые нельзя ответить словами, можно только запомнить.

Под утро она спросила, как жил я. Не этот я, а тот, прошлый, который шестьдесят лет чинил часы в Петербурге. Я рассказал про Катю, про мастерскую, про запах канифоли и кофе в маленькой квартире на Васильевском. Рассказал, как болели руки к вечеру и как тикали часы на полке, каждые своим голосом, и я различал их по звуку. Рассказал, что после смерти Кати стало тихо, не потому что звуки исчезли, а потому что слушать их стало некому, кроме меня, а одного слушателя мало для полноценной тишины.

[ Ты скучаешь по ней?]

– По Кате? Каждый день.

[Мне жаль, милый.]

– Не жалей. Мы прожили хорошую жизнь. Просто она закончилась раньше, чем я был готов.

За окном начало светлеть. Небо над крышами стало серым, потом розовым. Лада замолчала, и в тишине кухни было слышно, как Сема повернулся на кровати за двумя стенами и перестал храпеть. Скоро проснётся.

Я встал, вымыл кружку, вытер стол. Спать не хотелось, хотя следовало бы. Когда Ася вышла на кухню через полчаса и увидела меня одетого, с кружкой, она посмотрела на мои глаза, потом на пустой чайник и сказала:

– Ты вообще спал?

– Нет.

– Ты странный, – сказала Ася и поставила чайник заново.

Утро прошло обычно. Ася спустилась в зал, протёрла прилавок, открыла ставни. Сема принёс воду, подмёл и вымыл крыльцо. Я позавтракал на кухне остатками вчерашней каши и сел за прилавок.

Около полудня, когда солнце уже поднялось над крышами и залило набережную тёплым светом, колокольчик звякнул в очередной раз, дверь открылась, и в зал вошёл молодой человек лет двадцати пяти.

Высокий, худощавый, в сером костюме, который когда-то был хорошим: ткань добротная, покрой аккуратный, но на правом локте аккуратно пришита заплатка из похожей, но не совсем совпадающей по оттенку ткани. Волосы тёмные, зачёсаны назад. Держался прямо, подбородок чуть приподнят.

– Добрый день, – сказал он. – Мне порекомендовали вашу лавку. Ольга Старостина. Меня зовут Игорь Белозеров.

– Добрый день, – ответил я. – Петр Воронов. Присаживайтесь. Чем могу помочь?

Он сел на клиентский стул, положил на колени свёрток из мягкой ткани. Развернул. Внутри была шкатулка: деревянная, тёмного дерева, размером с небольшую книгу.

Крышка без замка, без петель на виду. Простая на первый взгляд, но я заметил тонкую резьбу по краю, почти незаметную, и качество подгонки: крышка сидела на корпусе с точностью до волоска.

– Это от деда, – сказал Белозёров. – Он умер три месяца назад. Оставил мне и моим брату с сестрой.

– Примите мои соболезнования.

Белозёров кивнул, коротко, без благодарности. Соболезнования были ему не нужны.

– Что внутри? – спросил я.

Белозёров открыл крышку. На бархатной подкладке лежали три предмета: перстень с тёмным камнем слева, брошь в форме трости посередине и справа располагался кулон в форме сердца. Каждый предмет сидел в небольшой мягкой выемке точно по размеру.

– Проблема в том, что она не отдаёт, – сказал Белозёров. – Смотрите.

Он протянул руку и взялся за перстень. Пальцы сомкнулись вокруг него, и Белозёров потянул. Перстень оторвался от бархата на полсантиметра, а потом выскользнул из его пальцев и мягко и плавно вернулся на место. Белозёров убрал руку.

– С кулоном то же самое. А брошь можно достать, но если положить куда-нибудь, она исчезает и возвращается обратно в шкатулку. Носить можно только на себе, приколотой к одежде. При этом Алексей, это мой старший брат, может достать из шкатулки перстень, но ничего иного, а Наташа – только кулон. Но после того как мы с месяц бились над тем, как это все оттуда достать, они махнули рукой. А мне все-таки хочется понять, что дед нам оставил. Он, конечно, был не самым приятным человеком, но по-своему нас любил и всегда помогал.

– Вы пробовали показать специалисту?

– Пробовал. Два оценщика отказались, сказали, что не понимают, как она работает. Третий предложил вскрыть. Я отказался.

– Правильно, что отказались.

Я посмотрел на шкатулку.

[Милый, шкатулка далеко не обычная. Она очень хорошо экранирована от внешних воздействий, настолько, что уже одно только такое экранирование может стоить несколько десятков тысяч. Так что сходу я не смогу сказать, что это такое. Нужно будет внимательно ее изучить.]

– Оставьте мне её на сутки. Я осмотрю и скажу, что это такое и как с этим быть.

Белозёров помедлил. Заплатка на его локте мелькнула, когда он переложил руки.

– Сколько стоит осмотр?

– Триста рублей, – сказал я.

По его лицу я понял, что триста рублей для него были деньгами. Далеко не запредельными, но ощутимыми. Он кивнул, достал из внутреннего кармана конверт, отсчитал купюры и положил на прилавок.

– Завтра в это же время, – сказал он, встал и вышел.

Я дождался вечера, закрыл лавку и поднялся в кабинет.

Шкатулку поставил на стол, зажёг лампу, надел монокль. Закрыл свободный глаз. Шкатулка стояла передо мной, и я дал себе минуту просто посмотреть, прежде чем обращаться к Ладе.

Контуры артефакта проступили в линзе: тонкие нити маны оплетали шкатулку снаружи и изнутри, переплетаясь в сложный рисунок. Как Лада и сказала, это переплетение не позволяло заглянуть внутрь шкатулки.

Три предмета внутри светились каждый своим цветом: перстень красноватым, брошь голубым, кулон зеленоватым. Нити от каждого предмета тянулись к стенкам шкатулки и сплетались между собой. Структура была симметричной, выверенной. Тот, кто делал этот ларец, не торопился.

После того, как мы часа полтора рассматривали шкатулку со всех сторон, после того как Лада через мои пальцы аккуратно раздвигала экранирующие слои, после того как я неторопливо пытался двигать все предметы в шкатулке, следя за движениями разноцветной маны, наконец, ответ был найден.

[Арбитражный ларец.]

– Что это?

[Крайне редкая вещь. Я видела два за всю жизнь, и оба делал один мастер по заказу богатых семей. Их использовали для решения наследственных споров. Вместо того чтобы делить имущество через нотариуса и суд, заказчик помещал наследство или условный ключ к нему в ларец и привязывал предмет к конкретному человеку и условию. Пока условие не выполнено, предмет нельзя полноценно забрать.]

– Условие какого рода?

[Любого. Заказчик формулировал сам при создании. Условие записывалось в магическую структуру ларца. Ларец сам отслеживает выполнение.]

– Можно узнать условия?

[Должно быть можно. Логично, что заказчик хотел, чтобы наследники знали, что от них требуется. Обычно нужно было коснуться предмета внутри ларца и назвать имя наследника.]

– Белозёров сказал, что наследников трое: он, брат и сестра.

[Три предмета, три наследника. Попробуй коснуться перстня и назвать имя старшего.]

Я снял монокль и положил пальцы на перстень. Металл был тёплым.

– Алексей Белозеров.

Перстень вспыхнул тусклым красноватым светом. Из шкатулки раздался голос: негромкий, чуть хрипловатый, голос пожилого человека.

– Алексей. Внук мой. Ты всю жизнь считал, что сила означает жёсткость. Перстень станет твоим, когда ты проявишь мягкость к тому, о ком даже думать не можешь без злобы. Носи его, и ларец увидит.

Голос стих. Перстень погас.

Я коснулся кулона в виде сердца.

– Наталья Белозерова.

– Наташа. Внучка моя. Ты всегда ждала, что кто-то другой решит за тебя. Кулон станет твоим, когда ты примешь судьбоносное решение сама и доведёшь его до конца. Носи его, и ларец увидит.

Я коснулся броши в форме трости.

– Игорь Белозеров.

– Игорь. Внук мой. Ты гордый, и гордость твоя стоит между тобой и людьми, которых ты любишь. Кулон станет твоим, когда ты простишь того, кого презираешь всем сердцем. Носи ее, и ларец увидит.

Тишина. Лампа потрескивала, за окном темнело. Три голосовых сообщения, три задачи, подобранные явно максимально адресно. Этот дед знал своих внуков до самого дна: знал, что каждому из них даётся тяжелее всего, и именно это превратил в условие.

Не награда за добродетель, а лекарство от конкретной болезни. Жёсткому научиться мягкости, ведомой научиться решать, гордому научиться прощать.

– Лада. Условия сцеплены, я правильно понимаю?

[Да. Я вижу структуру. Три контура переплетены: пока все три условия не выполнены, ни один предмет нельзя забрать окончательно. Все трое или никто.]

– А сами предметы? Что они из себя представляют?

[Каждый из них мощный защитный артефакт. Серьёзные вещи, ручной работы, каждая стоит, наверное, тысяч по триста. Но внутри ларца они не работают, только после выполнения условий и полного извлечения.]

– Дед знал, что делал.

[Похоже, он любил своих внуков, как и сказал Игорь.]

* * *

Белозёров пришёл на следующий день ровно в полдень.

Я вынес шкатулку в торговый зал и поставил на прилавок между нами. Ася ушла наверх по моей просьбе, Сема вышел в подсобку. Белозёров сел на клиентский стул, выпрямил спину и посмотрел на шкатулку.

– Итак?

– Это арбитражный ларец, – сказал я. – Редкая вещь, заказная. Ваш дед заплатил за неё немало и потратил время на то, чтобы настроить под каждого из вас.

Я объяснил механику: три предмета, три условия, сцепленная структура. Белозёров слушал внимательно, ни разу не перебив. Потом, одно за другим, я активировал сообщения.

Голос деда звучал в тишине торгового зала, и Белозёров при звуке этого голоса на секунду закрыл глаза. Когда прозвучало его имя и условие, его пальцы сжались на коленях, побелев в костяшках.

Я закрыл крышку и задвинул шкатулку на середину стола.

– Условия сцеплены, – сказал я. – Пока все три не выполнены, ни один предмет нельзя забрать.

Белозёров молчал несколько секунд. Потом заговорил, и голос его был тихим, но в нём дрожала злость.

– Он и с того света продолжает! Командовал мной при жизни, а теперь устроил цирк с условиями после своей смерти!

– Это не цирк, – сказал я.

– А что тогда? Манипуляция. Я должен пойти и простить эту тварь?

Он встал. Стул скрипнул по полу. Белозёров прошёлся до двери и обратно, заложив руки за спину. Остановился у прилавка.

– Дед знал, что мы не общаемся. Знал и всё равно так устроил. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что он нарочно поставил условие, которое унизит меня!

– Или это значит, что он хотел, чтобы вы помирились, – сказал я.

Белозёров посмотрел на меня так, будто я сказал глупость. Может, и сказал. Но глупость бывает точнее умного рассуждения.

– Это не манипуляция, – сказал я. – Это последняя просьба. Ваш дед знал вас, знал каждого, и дал задачу, которая труднее всего. Как по мне, это, возможно, суровая, но, как вы и сказали вчера, настоящая любовь. И то, что вы так резко изменили свое мнение, узнав условия – это не вина вашего деда.

Белозёров смотрел на меня сверху вниз. Скулы заострились, ноздри раздулись.

– Вы его не знали.

– Верно, не знал. Но я слышал его голос. И это был голос человека, которого искренне волновало то, что он оставит после себя.

Белозёров развернулся, подхватил свёрток, не завернув шкатулку, а просто прижав к себе, и вышел. Дверь хлопнула так, что колокольчик подпрыгнул и звякнул дважды.

Через витрину я видел, как он стоит на набережной, прижимая шкатулку к груди, и смотрит на воду. Постоял с полминуты. Потом пошёл вдоль канала, сутулясь, и скрылся за поворотом.

Я посидел минуту, глядя на закрывшуюся дверь. Потом встал и пошёл заваривать чай.

[Он вернётся.]

– Думаешь?

Лада оказалась права: Белозёров вернулся через два часа.

Вошёл тише, чем в первый раз. Начавшийся недавно дождь намочил ему плечи, и на полу остались тёмные следы от ботинок. Сел на тот же стул. Положил шкатулку на прилавок. Заплатка на локте была мокрой по краю, ткань вокруг неё потемнела.

– Если я не выполню условие, – сказал он, не поднимая глаз. – Что будет?

– Ничего. Шкатулка останется шкатулкой. Предметы будут лежать внутри, – объяснил я.

– А если я выполню, а они нет?

– Тогда тоже ничего.

Белозёров поднял голову и посмотрел на меня. Злость ушла, осталась усталость. Костюм на плечах чуть обвис, подбородок был уже не задран, а просто поднят на нормальную высоту.

– Я не разговаривал ни с братом, ни с сестрой уже два месяца. А до того мы не виделись еще почти два года, со смерти бабушки. И оба раза все заканчивалось нотариусами и криками. Алексей считает меня бездельником и рохлей, Наташа ненавидит и вовсе как будто просто так.

Он произнёс это без надрыва, сухо, перечисляя факты. Но руки на коленях сжались, и костяшки снова побелели.

– Вам не нужно мириться, – пожал я плечами. – Каждый может выполнять условия сам по себе.

– Я понимаю, – вздохнул он. – Просто не хочу больше иметь с ними ничего общего.

Он помолчал, барабаня пальцами по колену. Потом выпрямился.

– Ладно. Я попробую. Не обещаю, что получится. Но попробую. Присмотрите за шкатулкой, пока я буду разбираться. А то я знаю Леху. Еще решит отобрать.

– Присмотрю, – сказал я.

Белозёров поднялся, кивнул, повернулся к двери. На пороге остановился.

– А вы сами, – спросил он, не оборачиваясь. – Вы бы смогли простить человека, который испортил вам всю жизнь?

– Не знаю, – ответил я. – Но я бы попытался, если бы это было единственное, о чём просил другой человек, которого я уже не смогу обнять.

Белозёров постоял ещё секунду и вышел, на этот раз не хлопая дверью.

* * *

Вечером, после закрытия, я отнёс шкатулку в кабинет.

Ася и Сема ушли к себе. Дом затих. Я зажёг лампу, сел за стол, надел монокль и начал изучать ларец не спеша, сантиметр за сантиметром. Я не планировал что-то находить, но меня завораживало переплетение магических линий, к тому же на их основе я мог очень многое понять о самой сути магии и артефакторики.

Лавка помогала, работая ретранслятором через монокль. Но в один момент, когда я аккуратно водил пинцетом внутри шкатулки, наблюдая за тем, как линии маны окутывают кончики, будто сторожевые псы, готовые вцепиться, стоит мне коснуться предметов и попытаться их забрать, я заметил тончайшую нить маны, выходящую из угла шкатулки, где стенки стыковались с бархатной подложкой.

Аккуратно поддев подложку, я обнаружил, что она довольно плавно и легко отходит вместе с тонкой пластинкой, к которой была прикреплена, открывая второе дно.

Внутри, зажатый в трех крепежах, лежал браслет.

Простой, железный, без камня и без гравировки. Грубоватая работа, совсем не похожая на три изящных предмета в основном отделении. Кольцо из тёмного металла, достаточно большое, чтобы надеть на мужское запястье.

[Этого я не видела. Он был экранирован двойным дном, мана не проходила.]

– Лада, что это?

[Не знаю. Но он не привязан к трём контурам наверху, хотя и связанный с самим ларцом.]

Я протянул руку, взялся за браслет и, неожиданно, сумел без проблем вытащить его из шкатулся наружу. Железо было холодным и тяжёлым. В линзе монокля браслет светился тускло, без сложной структуры, характерной для артефактов. На его внутренней поверхности я, присмотревшись в лупу, заметил выгравированные буквы: «Нашедшему».

– Похоже, нас ждет еще одно сообщение, – хмыкнул я.

[Активируй.]

Я положил браслет на стол, прижал к нему пальцы и произнёс:

– Нашедшему.

Браслет вспыхнул холодным белым светом, и раздался голос. Тот же голос, хрипловатый, пожилой. Но тон был другим: ровнее, суше, без теплоты.

– Тому, кто нашёл браслет. Ты не мой наследник. Мои внуки слишком зациклены на себе, чтобы им хватило желания и времени найти его. Я люблю их, но мне не хватило сил и знаний, чтобы сделать из них нормальных людей, тем более что заниматься их воспитанием мне особо-то и не давали. Если эти трое смогут выполнить мои задания, то получат свои артефакты и, вероятно, в итоге продадут их. Но ты, сумевший отыскать этот браслет, тот, кому они достаточно доверяют, и тот, кому хватило усидчивости и терпения, достоин знать, что три предмета в этом ларце вместе составляют ключ. Я потратил тридцать лет на то, чтобы собрать все три части. Если ты создашь дверь и замок в этой двери, подходящий к этому ключу, то тебе откроется тайна, которую я хранил ото всех, включая свою жену, сына и внуков. Чтобы тебе было проще, с помощью этого браслета ты сможешь достать все три предмета из шкатулки. Их свойства, как защитных артефактов, исчезнут, но зачем оно, если из них сделать ключ, правильно? Однако я не буду просить тебя обязательно отдать содержимое тайника моим внукам. Я не буду просить даже рассказывать им об этом. Если ты оставишь все при себе, значит такова их судьба. Решай сам, как поступить.

– Какой интересный дед, – хмыкнул я, откидываясь на стуле. – Решить, оставить ли сокровище себе, или же отдать его трем неблагодарным внукам.

[И? Что ты решишь, милый?]

От авторов:

Дорогие читатели! Первая книга подошла к концу.

Дальше мы подготовили для Вас приятный бонус (это куда лучше доп глав за 1000 лайков): чем больше Вы будете проявлять активность под книгой в виде тех же лайков и комментариев, тем быстрее мы выкладываем книгу!

Начинаем со второго тома, начало уже выложили. Полный вперёд!

/reader/599824/5725902