Текст книги "Звезда победы"

Автор книги: Виктор Стариков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

5

Заседание партийного комитета началось ровно в семь часов. Члены парткома привыкли к точности.

Впервые Фомичев отчитывается о работе завода, шеститысячного коллектива. Все цехи как-будто встали перед его глазами.

Он говорил неторопливо, часто брался за стакан с водой – пересыхало горло, – стараясь держаться спокойно. Пачка мелко исписанных листков лежала перед ним на столике. Лицо его было чуть бледнее, чем всегда; голос звучал глуховато и с придыханиями, как у человека, страдающего одышкой; мелкий, как бисер, пот проступил на лбу и висках.

Выпивая из стакана мелкими глоточками воду, Фомичев всматривался в членов парткома, пытаясь по их лицам определить, какое впечатление производит на них его доклад. Не слишком ли мрачна его оценка работы? Передается ли им его уверенность, что коллектив сумеет преодолеть трудности? Но ничего сейчас нельзя сказать определенного.

Данько сидит на председательском месте. На нем тужурка из темного сукна, на клапане левого кармашка поблескивает значок депутата Верховного Совета РСФСР. Внимательно, не спуская глаз с Фомичева, парторг слушает его. Перед ним лежит большой раскрытый блокнот. Поглаживая пальцами щеточку усов, парторг берется за карандаш и пишет в блокноте. Записей все больше и больше…

У окна в самой глубине комнаты, закинув ногу на ногу, примостился Михаил Борисович Гребнев. Он производит впечатление самого молодого из присутствующих. Хмуря брови, Гребнев опять раскрывает свою записную книжку в красном переплете и пишет, осуждающе покачивая головой. Про него на заводе говорят: «Мужик кусачий». Выступает он всегда резко, но интересно. Очевидно готовится нападать на Фомичева.

Иногда слышится гулкий, как у людей с запущенным бронхитом, кашель мастера с ватержакетов Ивана Анисимовича Кубарева. Он сидит прямо напротив главного инженера, положив на колени большие, заросшие черным волосом руки, напряженно прислушиваясь к докладу.

Устало опустив голову, полузакрыв красноватые веки, словно задремав, сидит в глубоком кресле Немчинов. С утра ему нездоровилось. Изредка открывая глаза, Георгий Георгиевич с удивлением вглядывался в главного инженера, осуждая его за многословие, потирая седеющие виски, словно успокаивая головную боль.

Семь месяцев назад в большом зале Дворца культуры проходило торжественное заводское собрание. Обсуждались возможности выполнения годового плана. Фомичев хорошо, очень хорошо помнил тот вечер. Выступали представители всех цехов и говорили, что можно не только выполнить план, но дать стране медь и сверх задания. Сколько воодушевляющих слов звучало в речах! Выступал и Фомичев. Тогда он еще был начальником отражательного цеха.

Как круто повернулось колесо его жизни! Он встал во главе завода. Теперь на его долю выпало делать этот доклад… Многое, многое упустил он.

– В чем же дело? – спросил Фомичев, перечислив недостатки в работе цехов. – Наши технические мероприятия отстали от роста программы. Государственный план мы выполнили. С трудом, правда, не легко, но выполнили. Однако для нас этого мало. Мы ведь и обязательство приняли. Наконец, наш план все время возрастает. И всю нашу работу надо строить так, чтобы росла выплавка меди.

Фомичев взял последний свой листочек и медленно перечитывал записи: в них были изложены задачи коллектива. Но заговорил он о другом:

– Я вернулся на завод полтора года назад. Пять лет не был на заводе. Дорогой все думал: какой он теперь? Знаете, что меня поразило, когда я увидел цехи? В войну условия работы были неизмеримо более трудные. Однако никаких отступлений от технологии не допустили. Люди стали сильнее. Они даже усовершенствовали технологический режим, не мирились с тем, на что закрывали глаза перед войной. Первые пять дней я просто ходил по заводу, смотрел, наблюдал, разговаривал и изумлялся.

– Вот-вот, – громко сказал Кубарев. – А теперь что стало?

Но Фомичев не обратил внимания на эту реплику. Данько осуждающе посмотрел на мастера.

– Люди стали сильнее, – повторил Фомичев, словно это было главным выводом его доклада. – В армии я пробыл всю войну, все время жил с солдатами. Мы учились всему: сначала силе обороны, потом порыву наступления, тактике уличных боев и боев за населенные пункты. Я помню, как генерал сказал одному солдату, когда тот пожаловался, что вот в сводках пока только населенные пункты перечисляются, а когда же города будут: «Сейчас населенные пункты… А будет время, когда вот так будут в наших сводках города перечислять». Солдаты прошли через многие и самые различные испытания. К тем дням, когда мы перешагнули границы, в нашей армии выросли великолепные солдаты. Они могли справиться с любыми трудными задачами. И города, как обещал генерал, перечислялись десятками.

Он помолчал, опять посмотрев на слушателей. Члены парткома с интересом слушали его.

– Да, наши солдаты выросли. В них окрепло чувство уважения и любви к своей Родине. Самое главное – это были советские люди, понимавшие значение и силу своей Родины. И каждый из них нес в себе частицу этой силы. Небольшая добавка легирующих материалов совершенно изменяет качество рядового металла. Вот такую частицу легирующего материала Родине несли наши солдаты. Это уже были совершенно иные люди, чем те, с которыми я начал воевать. Я думал тогда, какие же великолепные солдаты труда вернутся домой на заводы и фабрики, в колхозы.

Даже Немчинов открыл глаза и слушал Фомичева.

– На заводе я встретил людей, по своим качествам не уступавших солдатам, – продолжал говорить Фомичев, обращаясь ко всем членам парткома. – Я увидел, насколько мы стали сильнее после войны. Было радостно видеть этот рост людей. Я, наверное, не очень понятно говорю? – спросил он. – Понимаете, заводские люди прошли большую школу, они закалились. Меня не покидало чувство гордости за наших людей, и мне казалось, что теперь нам по плечу любое трудное дело. И эту силу мы увидели, когда страна приняла пятилетний план. В пятилетку мы собирались восстановить все, что было разрушено, и даже подняться еще выше. Вот какие горизонты открывались перед нами. И наш коллектив шел в ногу со всей страной. Сила наша проявилась в том, что мы взяли обязательство дать медь сверх плана.

Фомичев взглянул на часы: неужели он говорит уже сорок минут?

– Я – главный инженер, – громко сказал он, – виновен больше других, что завод в последнее время перестал выполнять обязательства в соревновании. Меня мало извиняет, что всего три месяца я занимаю эту должность. Как коммунист, я пока не оправдал своего выдвижения.

Скорее надо заканчивать. Фомичев выразил уверенность, что порядок везде будет наведен, заводской коллектив сумеет побороть все трудности, сдержит свое слово. Их завод входит в число передовых предприятий цветной промышленности. Это звание передового они сохранят.

– Я употребил слово трудности, – напомнил Фомичев. – Сказано не точно. Перед нами стоят задачи. В каждом цехе есть резервы мощности оборудования. Их надо использовать. В технологии надо двигаться вперед. В цветной промышленности мы все время ведем борьбу с потерями меди. И тут нам хватит работы надолго. Я хочу, чтобы весь коллектив охватило чувство творческого соревнования, поисков новых приемов работы, возможностей повышения всех качественных показателей. Такую линию я буду вести, как главный инженер.

Он замолчал и, вытирая платком пот со лба и висков, собирал листки.

Все молчали. Только Кубарев облегченно вздохнул, но тут же нахмурил густые темные брови, беспокойно задвигался на скрипящем стуле, гулко прокашлялся и испуганно посмотрел вокруг.

Вид у Фомичева был спокойный. Он сидел за столом перед раскрытым блокнотом, отдыхая и добродушно, внимательно оглядывая присутствующих. Даже трудно поверить, что он несколько минут назад говорил о себе такие нелестные вещи.

Данько сочувственно улыбнулся Фомичеву. Главный инженер принял эту улыбку за одобрение доклада. Что же, он честно и прямо изложил свою точку зрения. Дело членов парткома – сказать теперь свое слово.

Немчинов, открыв глаза, долго смотрел на главного инженера. Почти часовой доклад! Слишком много говорил. Вопрос ясен: надо выполнять обязательства. Изложить план. Поспорить о нем, внести новые предложения. Часовой доклад! Ах, молодость, неопытность!

В жизни Немчинова это был не первый случай, когда приходили особенно трудные дни. Он был спокойнее всех присутствующих.

Данько обвел глазами членов парткома и предложил высказаться.

Говорили многие. Слова, как и ожидал Фомичев, были жестокие и иногда до крайности обидные, словно только члены парткома испытывали горечь за заводские дела.

Не поднимая головы, смирив себя, Фомичев выслушивал все. Перед ним лежал раскрытый блокнот. Все больше и больше записей появлялось в нем. Выступавшие дополняли его список неполадок. Сколько же их, этих неполадок, упущений! И слова-то какие неприятные…

Лицо Фомичева медленно краснело. Он встал, подошел к окну и закурил трубку.

Так громко говорили, что, наверное, и на улице было слышно!

Весь свой гнев, накопленный в течение вечера, Кубарев обрушил на Фомичева.

– Понадеялись: молодой, хороший будет главный инженер, – досадливо говорил Иван Анисимович, разводя в стороны руки, прокашливаясь. – Сами знаете, как в войну завод держали: меди давали столько, что и сами дивились. Забыли, как это можно план не выполнять. Правительство наш завод даже орденом отметило. Да каким! Орденом Отечественной войны! Послевоенную пятилетку начали. Вот, думали, теперь другая жизнь пойдет. Все загудит! Ведь мирная жизнь началась. Для этой жизни работаем. И вот что получилось… Любуйтесь, люди добрые! Обязательство по пятилетке взяли, а одолеть его не смогли. Нам, видите ли, трудно стало. Эх, – он зло махнул рукой, чуть не задев настольной лампы.

Мастер распалился. Голос его звучал все громче, он и кашлять перестал.

– Ведь Фомичев непорядки видит. Сам порассказал, что́ на заводе. Да разве он только сегодня к нам пришел, только сейчас все увидел? Почему не исправляет? Пусть отвечает. Ночью к нам заходил, видел, как мы мучаемся. – Кубарев подробно рассказал, как они гоняются за электровозами. – Вот где мы силы тратим. Народ-то на соревнование мы подняли! Тревога сейчас у людей. Только наверху-то у нас все ли надежно? Может, ошиблись мы в главном инженере? – заключил Кубарев и сел, не сводя колючего взгляда с Фомичева, словно требуя у него немедленного ответа на свой вопрос.

Сухо затрещал коробочный волчок в руках парторга. Неодобрительно смотрел Данько на мастера.

Фомичев понимал Кубарева. Мастер судит о нем по тем случаям, когда сталкивался с главным инженером. Что же, Кубарев по-своему прав. Разве он, Фомичев, работая еще начальником смены, не судил так же строго и не всегда справедливо за каждый промах начальника своего цеха, главного инженера.

Слово попросил инженер Гребнев. Он вышел из своего затемненного угла, положил на краешек стола записную книжку.

Гребнева любили и уважали на заводе. Фомичев с особым интересом ждал его выступления.

– Вот, – Гребнев показал свои исписанные листки, – подсчеты мощности нашего оборудования. Обязательство можно выполнять. Оно нам по силам. Все гораздо сложнее. Кубарев прав: потеряли мы уважение к своему слову. На что надеялись мы, когда принимали обязательство? Была намечена программа технических мероприятий. Владимир Иванович, я с удивлением слежу за вашей работой в последнее время. Инженер вы или толкач руды? – В комнате раздался смешок, но потух под строгим взглядом Данько. – На всех диспетчерских совещаниях я слышал от вас одно: сколько проплавили руды, сколько проплавили материалов. А качественные показатели? борьба за высокие технические нормы? Вы инженер! Покажите же себя таким, каким вы были в цехе, каким мы знали вас до войны – смелым и решительным новатором. Вы у нас помогали десять лет назад развернуть стахановское движение. Помните, как гремел тогда на весь Урал ватержакетчик Годунов?

«Где он? в каких госпиталях? – вспомнил Фомичев ватержакетчика. – Так ничего и не пишет».

– Называли и вас. – Гребнев все повышал голос. Таким взволнованным Фомичев его еще никогда не видел.

– Вы не просто инженер. Вы – инженер-коммунист! Как же вы можете стоять на месте? Это горько и страшно для вас. Вас интересует только, сколько завод проплавил руды, вы не смотрите в завтрашний день. Владимир Иванович, глядите в наше будущее. Возглавьте движение коллектива. Поймите свою роль на заводе: вы начальник штаба технической мысли. Расчищайте дорогу новаторам. Ведите техническое наступление!

Слова Гребнева особенно задели Фомичева.

Медленно, опираясь рукой о стол, заговорил Немчинов:

– Сегодня у меня, товарищи, был неприятный разговор с министром. – В комнате стало очень тихо. – Министр спросил, как идет жилищное строительство, благоустройство нашего поселка. Вы знаете, сколько денег мы получили! Сдаем десять каменных домов, открываем кинотеатр, асфальтируем улицы. В план строительства нам включили еще универсальный магазин. Его надо открыть к новому году. Так заботятся о нас. А уж после этого министр спросил, что нам мешает выполнять свои обязательства.

Немчинов вышел из-за стола.

– Что нам мешает? – повторил он вопрос и посмотрел на всех. – Ничто нам не мешает. Виноваты сами. Могут сказать, что ничего страшного не случилось. Завод план выполнил. Зачем же звезду потушили? А вот я вам объясню… Мы приняли обязательство дать стране медь сверх плана. Нам поверили. Ведь привыкли нам верить. Наши дополнительные тонны меди внесли в государственные планы. Поэтому повысили задания всем заводам-смежникам. Был у меня перед самым собранием еще один разговор. Тоже не очень приятный. Звонил директор медеэлектролитного завода. Мы ему в этом месяце даем меньше меди, чем обещали, и план у него срывается. Хорошо это? Соседей подвели. Сорвался план у него, меньше дадут продукции и остальные заводы – кабельные, электромашиностроительные. Мы создаем дополнительные трудности всем смежным заводам.

Немчинов помолчал, оглядывая членов парткома. Всем им тяжело за плохую работу завода, но директору тяжелее во много раз. Ведь вот какие разговоры приходится ему вести.

– Болтуны мы? – спросил Немчинов. – Не хочется этому верить. О Фомичеве тут говорили. Директора, видимо, из соображений гуманности не трогали. Болел, дескать, не виноват. Так у нас с вами, товарищи, не пойдет. Что же это такое? Если завод работает хорошо – это заслуга цехов; плохо – дирекция виновата? Нехорошо. Вот завтра я пойду по цехам, посмотрю, как вы работаете. А кое о чем и вообще молчали. Знают коммунисты, что медь наша стоит дорого? Знают! Производительность от плана отстает? Тоже знают. В чем же дело? Почему не считаете государственные деньги? Только я обязан их считать? Один Фомичев отвечает за качественные показатели?

Он повернулся к парторгу и сказал:

– Я понимаю, товарищ Данько, членов парткома тревожит положение на заводе. Это хорошо. Придется всем очень много работать. Все должны проникнуться тревогой и беспокойством за честь завода. Но членам парткома надо глубже заняться цеховыми делами, энергичнее помогать нам навести порядок на всех участках. Вот какие перед нами задачи.

Он тяжело опустился в кресло и опять закрыл глаза. Затянулось заседание. Надо бы уже быть дома, отдохнуть.

Поднялся Данько. Провел рукой по голове, приглаживая волосы, и молча оглядел всех, особенно пристальным взглядом задержался на Фомичеве, и главный инженер опустил глаза. Парторг взял в руки карандаш, повертел его в пальцах и отложил подальше от блокнота.

– Недавно мы приняли в партию кадрового пожилого рабочего, – тихо, словно беседуя с собой, сказал он. – Накануне приема я беседовал с ним, спросил: почему он, пожилой рабочий, решил вступить в партию? Ответ его замечательный. «Трофим Романович, сказал он мне, я уже давно работаю на заводе рядом с коммунистами. Посмотреть на нас – ничем не отличаемся, спецовки, у нас одинаковые, дело у нас одно и то же, знаем его хорошо. А вот, смотришь, глаз у партийного зорче твоего – дальше и больше видит; руки словно длиннее твоих – до всего скорее доходят; возраст один, а силы у него словно больше. Все это коммунистам партия дает».

Данько помолчал и строго продолжал:

– Завтра вы придете в цехи, и рабочие вас спросят: почему не выполняются обязательства и что они должны делать? Вас спросят, потому что у вас глаза зорче, руки длиннее и силы больше. Что вы им ответите? Я внимательно слушал все выступление и такого четкого ответа не услышал. Давайте-ка, прежде всего, признаемся, что зрение нам в этом случае изменило. Большой мы коллектив коммунистов, столько у нас везде зорких глаз, а вот все просмотрели, что начали мы отступать от своих обязательств.

И чем дальше он говорил, тем все более суровым становился его голос, все более темнели его глаза. Теперь уже не один Фомичев сидел, стараясь не встречаться с тревожным блеском глаз парторга.

– Обязательство не выполнили, – с упреком сказал он. – Кто виноват? Директор? Главный инженер? Они отвечают за завод перед партийной организацией, перед государством. А мы? Виновны не меньше, а может быть, и больше Немчинова и Фомичева. Вот давайте проверим, как каждый коммунист выполнил свои обязательства. Всем будет стыдно. Плохо, очень плохо, товарищи члены парткома. Теперь для нас повышенные обязательства – единственный план. Слышали Немчинова? Это наш план в послевоенной сталинской пятилетке. Я вам скажу, что произошло на заводе. Этой болезни есть название: самоуспокоенность! Да, да! Не кивай головой, Кубарев! Я еще скажу о тебе. Почили на лаврах. План выполнялся, знамя министерства у себя держали. Вот и успокоились. Нас радуют успехи всей промышленности, досрочно выполняющей план. А наше в этом участие?

Данько развел руками.

– Вот так и получается… Владимир Иванович много говорил. Перечислил целый ряд важных технических проблем. А людей забыли, товарищ Фомичев? Вот наша главная беда. После войны мы еще не сразу нашли новые формы работы с людьми. Виноват в этом партком, директор, главный инженер. Упустили организационные вопросы. В войну у нас были фронтовые, гвардейские бригады. Теперь их нет. А какие у нас появились новые формы социалистического соревнования? Чем наши стахановцы отличаются от тех, что были у нас до войны, в войну? Где наш зоркий партийный глаз к новым формам работы? А они есть. Следите внимательно за всем новым, что появляется на других заводах. Читали в газетах о лицевых счетах в фонд пятилетки? Введем такие и у нас. Пусть каждый рабочий знает, сколько он лично сделал для досрочного выполнения пятилетнего плана. Вот и будет у каждого перспектива в работе. Социалистическое соревнование поднимается на новую высоту. Прислушивайтесь к голосам рабочих, подхватывайте все новое, что идет на пользу завода. Это ваша, товарищи коммунисты, обязанность. Большое дело в стране решается. Мы ведем борьбу за коммунизм.

Голос его посуровел.

– Кое-кто сейчас в панику ударился, – посмотрел осуждающе на Кубарева. – Признак паники, Иван Анисимович, – неверие в командиров, сомнение в них. Такие сомнения здесь были. Паника – дело вредное. Надо поднимать весь советский народ, зажечь его верой в победу. Вы, Иван Анисимович, напрасно не рассказали, почему так плохо работают печи, почему не привели в порядок второго ватержакета. Да и начальник вашего цеха про обязательство не вспоминает. А вы – парторг цеха.

Он помолчал.

– У нас пока нет никаких оснований не доверять главному инженеру, – твердо сказал он. – Думаю, что мы не ошиблись, когда выдвигали его. Фомичев справится, если мы поможем ему. Но Фомичев должен помнить: мы помощь, но не подпорка.

Данько как-то особенно поглядел на членов парткома и медленно, веско, отделяя слово от слова, произнес:

– Теперь нашим планом является обязательство коллектива. Его мы не выполняем. Поэтому мы не имеем нрава зажигать звезду над заводом. Надо ее потушить. Она загорится, когда начнем выполнять обязательство.

Кубарев поднялся.

– Правильно, – сказал он сердито. – Правильно… Все рабочие так скажут.

…Расходились в двенадцатом часу.

– Попрошу вас задержаться, – попросил Фомичева Данько, собирая на столе бумаги.

В комнате остались трое: Данько, Немчинов и Фомичев.

– Всего два слова хотел вам сказать, Владимир Иванович, – произнес Данько. – Не надо преувеличивать трудностей. Самое скверное, когда появляется такое настроение… Ослабляет это волю людей. Наш новый план реален. Партийная организация вам, Владимир Иванович, выразила доверие. Общими силами мы и будем бороться за этот наш новый план.

Данько сложил бумаги и запер ящик стола.

– С звездой ты хорошо придумал, – обратился он к Немчинову. – Редактору газеты я уже сказал – надо на эту тему передовую написать. Народ у нас хороший. На заводе уже тревога. Но только, Владимир Иванович, повышайте требовательность к людям, не давайте никому поблажки. Сурово с вами говорили. Вот так сурово и вы обязаны говорить. Неуместная доброта только мешает делу.

– Этого качества за собой не замечал, – сказал Фомичев.

– Не замечали? – Данько с улыбкой посмотрел на Фомичева. – А я заметил. Дружбу я признаю. Но не слишком ли уж по-дружески вы относитесь к Сазонову? А?

– Трофим Романович, – сказал взволнованно Фомичев. – Не примите моих слов за хвастовство, но завод будет работать хорошо. Я в этом уверен, иначе пришел бы и сказал: переведите меня в начальники цеха.

– Верите в себя? Отлично. Это – главное. А теперь, – Данько протянул главному инженеру руку, – спокойной ночи и счастливой работы.

Фомичев вышел.

Данько взглянул на желтое лицо Немчинова.

– Не раненько ли, Георгий Георгиевич, с постели поднялся?

– Дела требуют. Устою.

– Нужен ты заводу, но, смотри, не свались. Потянет Фомичев?

– Вполне. Работать он любит и умеет. Если хочешь знать, то все это время, пока меня не было, он проверку проходил и выдержал.

– Я тоже так о нем думаю. Ну, все… Надо нам с тобой завтра, Георгий Георгиевич, съездить в пионерский лагерь. Затянули там ремонт, а детишек скоро уж вывозить.

И они заговорили о многих неотложных делах.