Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
5
В это лето, когда Зина уехала к Степану, младший сын Владимир пошел работать на завод в доменный цех.
Младший сын был непохож на брата не только внешне, но и характером. Степан всегда был тихий, занятый собой. Этот рос сорви-голова. На улице его боялись тронуть. Он верховодил во всех играх. Знали, что если ребята пропали на весь день, то их увел в лес или на пруд Володька Клемёнов. Однажды он даже пропал из дому на месяц и явился с приисков с золотом, намытым со старателями.
Таким шумным и беспокойным он был и на заводе. «Ну, Владимир не в Степана», – думал Семен Семенович, приглядываясь к младшему сыну на заводе.
Не было у него и настоящей привязанности к какому-нибудь делу, как у Степана. В доменный он пошел потому, что так уж пришлось, что позвал его отец. Казалось, что он мог пойти легко и в любой другой цех. На заводе он быстро со всем освоился и очень скоро стал вожаком всех молодых ребят доменного цеха.
Многим Владимир был ближе Семену Семеновичу, чем старший сын Степан, но многим и дальше. Больше всего огорчало мастера, что не замечал он в младшем сыне серьезной настойчивости Степана. Уж очень легко относился к работе Владимир, все брал с налету, кое-как. Не торопился стать настоящим доменщиком.
И еще было одно, что особенно тревожило всю семью: уж очень волочился Владимир за девушками, не пропускал вечера, чтобы не побывать на «Пятачке». Не было бы большой беды, если бы была у него одна сердечная подружка. Владимира видели неделю с одной девушкой, вторую – с другой. Казалось, что его радует легкость побед в сердечных делах и он ходит довольный и гордый собой. И чем он так привлекал девушек? Курчавый и черноволосый, он был самым веселым парнем в доменном. Этим, пожалуй, и побеждал всех, когда улыбался, поблескивая темными и всегда оживленными глазами. Девушки не скучали с ним.
А вскоре в дом вошло большое горе.
Началось все с денег. В семье был заведен порядок: все приносят домой заработанные деньги и отдают матери. Она распоряжалась всеми расходами и покупками. Еще никогда в семье не возникало разговора о деньгах. Вдруг Владимир не принес домой получки. Клемёнов, подозревавший, что мать балует Владимира деньгами, спросил сына о получке:
– Еще не получил, – беспечно ответил Владимир, но смутился.
Отец вначале не придал этому большого значения, но на третий и четвертый день сын отвечал ему так же и с каждым разом все раздражительнее, словно отец вмешивался не в свое дело.
Тогда смутные подозрения, что сын не только гуляет, но и прокучивает на стороне большие деньги, овладели мастером. Клемёнов спросил цехового кассира, получал ли Владимир деньги, и тот, удивленный, сказал, что он получил их в один день со всеми.
Контора окнами выходила в литейный двор доменного цеха. Семену Семеновичу были видны доменщики, убиравшие скрап после выпуска чугуна, и среди работающих знакомая фигура сына, с веселой улыбкой покрикивавшего на товарищей. Вот он один ухватил клещами большой кусок скрапа, застывшего в жолобе. Все мускулы его напряглись. Рабочие прервали работу, наблюдая за Владимиром. Владимир напрягся, металл дрогнул, и тогда рывком он вытащил его.
Клемёнов вздохнул и пошел из конторы.
Мастер прошел мимо сына, но ни о чем не спросил его, отложив разговор до возвращения домой.
Из цеха Семен Семенович вышел позже всех один. Уже второй день ему нездоровилось, но он перемогал себя, суеверно боясь ложиться в постель. Опять начало шалить сердце. Сегодня на заводе через каждые двадцать минут он вынужден был садиться, чтобы успокоить его. Сдает, сдает старое сердце.
Семен Семенович с грустью думал, что скоро надо будет уходить на покой. С таким сердцем по домне не побегаешь, и он уже старается поменьше подниматься на колошник. Да и пора, он достаточно проработал, надо уступать дорогу молодым.
А ведь совсем еще недавно он был в полной силе, и жизнь казалась ему бесконечно долгой. Даже и не верилось, что прошло уже десять лет, как он получил телеграмму Серго Орджоникидзе. Немного прошло с тех пор, но и очень много для его возраста. Да, под старость жизнь катится резво.
Обидно было, что не исполнилась его мечта: видеть одного из сыновей мастером в доменном цехе. Ни Степан, ни Владимир не оправдали отцовских надежд. Ведь сколько мастеров вырастил он, вывел в люди. На многих заводах их можно теперь встретить. Вот и на соседнем новом металлургическом заводе их сразу трое. Они так и говорят о себе – клемёновские ученики. Среди учеников есть и такие, что кончили институты и теперь работают инженерами-металлургами в разных концах страны. А из сыновей не смог сделать доменщиков.
Он задумался о Владимире: предстоящий разговор с сыном мучил его.
Владимира Клемёнов дома не застал. Пообедав, сын уже куда-то ушел. «На гулянку», – подумал отец.
Вернулся Владимир поздно, когда в доме все уже спали. Он заглянул в столовую и увидел отца, сидевшего с книгой в руках за столом. Семен Семенович хотел поговорить с ним с глазу на глаз и, хотя надо было рано вставать, терпеливо ждал сына.
Владимир вопросительно посмотрел на отца.
– Получил деньги? – спросил Семен Семенович.
Владимир молча кивнул головой.
– Что же матери не отдал?
– Я их истратил.
– Так, – протянул отец. – А на что же это? Можешь отцу сказать?
Сын опустил голову и молчал.
– Так и не скажешь?
– Очень нужны были, – неохотно промолвил Владимир. – А для чего – сказать не могу.
– Я скажу, – повысил голос Семен Семенович, – почему тебе стыдно отцу признаться. Гулять начал, кутить, по ресторанам шляться. Вот для чего тебе деньги нужны. В долги полез. Счет деньгам потерял, легко даются.
Владимир, испуганно отодвинувшийся к двери, облегченно вздохнул.
– Больше этого не будет, – примирительно пообещал он.
– Ишь, обрадовал – больше не будет.
Сын молча выслушал все, что говорил отец. Он и не пытался перед ним оправдываться. Однако так и не сказал, куда же истратил деньги.
Тяжелое чувство, недовольство сыном после этого разговора так и не изгладилось. Владимир после этого разговора стал от него как будто дальше.
Следующую получку Владимир принес всю до копейки, словно желая этим загладить свой проступок. Теперь как будто и не было повода сердиться на сына. Однако обида на Владимира у Семена Семеновича осталась.
Он не знал, что деньги те Владимир проиграл в карты. Сын и сам намучился своим проступком, и не проигрышем – острой нужды в деньгах дома не было, – а тем, что так много пришлось лгать, столько в семье было неприятностей. Отца он любил и уважал и понимал, какое горе причинил ему.
И тут же он совершил еще проступок.
6
Вернувшись как-то домой, Семен Семенович застал всех в непонятной для него тревоге. Жена ходила с заплаканными глазами. Зина хмурилась и отмалчивалась. Весь вечер в доме было нехорошо. Мать, заслышав стук в двери, торопилась первая пойти и отпереть. Похоже было, что кого-то ждали.
Владимир в этот день вернулся необыкновенно рано, тоже молчаливый, встревоженный, даже потемневший в лице, прошел в свою маленькую угловую комнату и не показывался из нее весь вечер.
Семен Семенович заглянул к сыну. Владимир сидел за книгой. Услышав шаги отца, он поднял голову и посмотрел на него так внимательно и настороженно, словно ждал каких-то вопросов.
Так и прошел весь вечер в непонятной тревоге и в ожидании кого-то.
Все разъяснилось на следующий день.
За две улицы от дома, где жили Клемёновы, в семье мастера листопрокатчика Корешкова тяжело заболела дочь Варя. Еще несколько дней назад все видели ее на улице, и вдруг разом слегла. И в этой болезни большинство обвиняло Владимира.
Это было похоже на правду. Владимир гулял с Варей на «Пятачке», в парке, видели их на лодке, в купальне, на водной станции. И тогда еще многие говорили, зная легкомысленный характер Владимира, надолго ли его эта привязанность? Все знали, каким девушкам он успел за лето вскружить головы. Однако с Варей было что-то другое. Уже третий месяц их видели вместе. Варя несколько раз заходила к Клемёновым, сдружилась с Зиной; Владимир тоже бывал у нее дома. Казалось, что вот и отгулял Владимир, нашел себе подружку по сердцу.
Но в один из вечеров его увидели на «Пятачке» с девушкой, приехавшей работать на новый металлургический завод. Весь вечер он не отходил от нее. На Варю он больше и не смотрел. Так было во второй и третий вечер. В этот последний вечер Варя долго просидела в парке в легком платье. А вечер был холодный, ветреный. Но она, казалось, и не чувствовала знобящего ветра.
Обо всем этом рассказывали подруги, когда Варя уже была в больнице.
Утром она почувствовала недомогание. Днем температура резко поднялась, а вечером она уже была без сознания. Приехавший врач определил тяжелую форму крупозного воспаления легких и немедленно отправил в больницу. Она была в очень тяжелом состоянии, и врачи не ручались за ее жизнь.
В доме Клемёновых об этой беде раньше всех узнал Владимир от товарищей. Он не решился отпроситься у отца и с трудом дождался конца смены. Не заходя домой, он побежал в больницу. К Варе его не пустили.
Владимир шел по улице, как слепой, никого не замечая, сознавая себя убийцей, которого еще только некоторое время оставляют на свободе. Да о себе он и не думал в эти минуты. Ему страшна была самая мысль, что он может стать виновником смерти человека дорогого и близкого ему. Казалось, что нет и кары, равноценной содеянному. А в смерти ее и своей виновности он не сомневался. Все, что угодно, отдал бы он, только бы вернуть назад тот первый вечер, когда он позабыл Варю.
Хотел Владимир зайти к Корешковым и узнать о состоянии Вари, но страх перед родителями остановил его, и он направился к дому.
Семен Семенович обо всем этом и о предполагаемой виновности Владимира узнал тоже на заводе. «Добегался, мерзавец», – грубо и со злостью подумал Клемёнов о сыне. Мастер жалел Варю и тоже, как и все, был убежден в виновности Владимира. Без него она не сидела бы до позднего часа на улице. Да и врачи говорили, что дело не только в простуде, но и в каком-то нервном потрясении.
Корешков, отец Вари, вздорный и крикливый человек, был хорошо знаком Клемёнову. Корешковым дорожили на заводе, хотя по пустякам он мог поднять несусветный шум, накричать, нагрубить. С ним остерегались связываться.
Семен Семенович ждал, что Корешков придет к нему и, наверное, учинит такой скандал, какого еще и не бывало на этой улице.
Клемёнов не ошибся. Корешков пришел к нему, но встреча произошла не такая, какой ожидал Семен Семенович.
Хриплый, низкий голос Корешкова послышался на кухне. Он разговаривал с женой. Семен Семенович вышел к ним.
– Вот ведь беда какая, Аграфена Игнатьевна, – говорил устало Корешков. – Места себе найти не могу ни дома, ни на людях. Ведь, как скелет она стала, а лицом снега белее.
Он сидел возле стола, сгорбив спину. Аграфена Игнатьевна молча слушала его, сочувственно кивая головой.
– За дочь сердце болит, никогда еще так не болело, – продолжал Корешков.
– Может, и обойдется, – промолвила утешительно Аграфена Игнатьевна. – Девушка она была крепкая, пересилит в ней жизнь.
– Вот и врачи только на это и надеются.
Не укорять и не обвинять пришел Корешков. Он искал сочувствия, как у людей, которые стали близки ему в этой нежданно свалившейся беде.
– Чего же тут сидеть, – сказал Семен Семенович. – Пойдем в комнаты.
Корешков вдруг заторопился домой.
– Ждут там, – со вздохом пояснил он.
Семен Семенович вышел проводить его.
– Твой-то дома? – спросил Корешков.
– Сидит, – сердито ответил Семен Семенович, – который уж вечер истуканом сидит.
Они попрощались. Клемёнов постоял на улице. Корешков шел медленно и трудно. «Как горе подламывает», – с жалостью подумал о нем мастер.
Он вернулся в дом и прошел в комнату сына. У Владимира сидела Зина. Они о чем-то тихо разговаривали, но при появлении отца оба замолчали.
– Отец Вари приходил.
Владимир встал.
– Ну? – испуганно спросил он и провел рукой по шее, словно намятой узким воротничком.
– Что «ну», – раздражился Семен Семенович. – Довел девчонку до болезни, паскудец. Ведь мальчишка еще, а вот до чего людей доводишь.
– Варя что? – нетерпеливо спросил Владимир.
– Все в больнице, будет ли жива – неизвестно. Всего от тебя ждал, но такого… – Отец горестно развел руками. – Стыдно мне перед Корешковыми. Ведь не бывало у нас такого среди заводских.
– Не трогай ты меня, папа, – произнес глухо Владимир. – Сам все знаю… Моя вина – мой и ответ будет перед ней.
Зина взяла под руку отца.
– Пойдем, папа.
Она вывела его из комнаты Владимира и сказала:
– Владимир и сам понимает, как нехорошо все получилось. Может, он и не виноват в ее болезни, но уж так сложилось. Оставьте его в покое. Ведь теперь уж ничем не помочь. Трудно сейчас Володе.
– Думаешь, мне легко?
– Знаю, знаю – трудно. Но пусть Володя успокоится. Ему сейчас труднее.
Варя поправлялась медленно. Только через полтора месяца она вернулась домой. История эта стала постепенно забываться, но убеждение, что заболела она из-за Владимира, осталось.
У Клемёновых, когда все собирались вместе, о Варе избегали говорить, но все эти полтора месяца думали о ней. Владимир свободное время проводил дома, забыв дорогу в парк и на танцплощадку. Даже в воскресные дни он не показывался на улицу.
Отец с сыном говорили мало. Мастер, глядя на осунувшееся лицо Владимира, чем-то неуловимо изменившееся, недоверчиво рассуждал: «Забудет все и опять за свое возьмется».
Недели две спустя после того, как Варя Корешкова вышла из больницы, Владимир пошел к ней. Он знал, что Варя нигде не бывает, с подругами не встречается и дома. Открыл дверь ему сам Корешков и встал так, чтобы Владимир не мог пройти в дом, и сказал, недовольно оглядывая его:
– Не хочет тебя Варя видеть. И не заходи больше.
Как-то, возвращаясь с работы, Владимир встретил Варю на улице и с решительным видом подошел к ней. Девушка смотрела на него испуганными глазами. Она похудела и побледнела за время болезни. И Владимиру стало до слез ее жалко и стыдно за себя, что все так произошло.
– Варя, – просительно, но вместе с тем и настойчиво произнес он, – можно с тобой поговорить?
– Не хочу, – тихо ответила Варя, и вдруг лицо ее вспыхнуло. – Видеть и слышать тебя не хочу, – с силой произнесла девушка и при этом окинула Владимира таким презрительным и уничтожающим взглядом, что он не решился пойти за ней.
…Всю зиму Семен Семенович часто хворал, все сильнее беспокоило его сердце, начались отеки лица и ног. Врачи решительно настояли, чтобы Клемёнов уходил на пенсию.
На заводе старому доменному мастеру устроили торжественные проводы. На обеде в честь его собралось все заводское начальство, мастера-ветераны. Семен Семенович сидел грустный. Тяжело было думать, что с заводом все покончено.
Ведь ему было отдано почти пятьдесят лет жизни.
7
С весны сорок первого года Семен Семенович начал собираться навестить сына.
22 июня началась война.
С первых же дней войны вся жизнь круто изменилась. Город теперь работал для фронта, и мысли всех жителей были неотрывно связаны с военными событиями.
Владимир несколько раз ходил в военкомат и просил призвать его в армию. Ему отказывали: доменщиков в армию не брали.
Давно уже не писал Степан, никаких вестей о себе не подавал. О нем тревожились. В сводках часто упоминался город на Днепре, где жил Степан. Немецкие бомбардировщики в первые дни войны пытались его бомбить. Все ближе придвигалась линия фронта к этому важному промышленному центру.
Призвали в армию Сергея Ивановича. Перед отъездом инженер пришел к Клемёновым проститься. Зина со странным чувством удивления и недоверия оглядывала его нелепую фигуру в военном костюме. А Сергею Ивановичу казалось, что он выглядит сильным, мужественным, и пытался говорить с Зиной несколько покровительственно, не замечая ее лукавой усмешки. Простилась Зина с ним сдержанно. Немного места занимал Сергей Иванович в ее жизни, и отношения между ними после того лета, когда Зина ездила в гости к Степану, такими холодными и остались.
Осенью в городе появились эвакуированные из западных районов страны. Каждый день прибывали эшелоны, с женщинами и детьми. Их размещали в квартирах горожан, вначале на семью давали по комнате, потом стали селить по нескольку семей в одной комнате, а они все ехали и ехали…
Как снег на голову обрушилось сообщение, что нашими войсками после многих упорных боев оставлен тот самый город, в котором жил Степан.
И вдруг поздней осенью объявился Степан. Он пришел ночью в летнем пальто, в шляпе и, простудно покашливая, долго оттирал замерзшие лицо и руки. Уши у Степана были теперь совсем, как у отца, – большие и немного оттопыренные, голова начинала лысеть. Лицо его осунулось, скулы заострились.
– Ох, и постарел ты, Степан, – удивился отец.
Степан усмехнулся.
– К тому и идет.
Семен Семенович поставил на стол бутылку водки. Сын выпил, но продолжал сидеть хмурый и молчаливый, только все удивленно посматривал на сестру и брата.
– Выросли вы все, – сказал он. – Не узнаешь вас.
– Что же ты один приехал? – спросил наконец Семен Семенович. – Где жена с детьми?
Степан посмотрел на отца пугающе пустыми глазами и коротко ответил:
– Остались там.
– С немцами? – ужаснулся Семен Семенович.
– С немцами.
– Как же это так? Неужели и уехать нельзя было? Уехал же ты?
– Я на заводе до самой последней минуты находился, ждал приказа о взрыве. Пообещали мне о семье позаботиться, вывезти ее с эшелоном. Дней десять дома не жил, а телефоны уже не работали. Да и как-то не верилось, что оставим мы город, не остановим немцев. Танки их в город вошли, когда мы весь завод на воздух подняли. – Он замолчал и посмотрел на свои большие, как у рабочего, руки, и продолжал рассказ: – Кинулись к мосту… Там уж только саперы оставались и рота прикрытия. Перешли мы последними мост и его взорвали. Стал семью искать, а через месяц и узнал – в суматохе забыли о ней.
– Как это можно – забыть?
– Так вот и забыли… – Он встал и потер голову. – Лягу я. Десять суток от Москвы ехал в товарном вагоне, холод, грязь…
Спал Степан часов шестнадцать. Старик несколько раз заходил посмотреть на спящего, еще не успев привыкнуть, что у него уже такой взрослый сын.
За обедом Семен Семенович осторожно спросил Степана:
– Надолго к нам?
– Боюсь – надолго. Буду у вас завод строить.
– Строить? Война же…
– Вот потому и надо строить. Снарядный завод поручили построить. Через четыре месяца начнем снаряды фронту давать.
Отец с сомнением покачал головой. Какой это завод можно построить за четыре месяца? Дом и то дольше строят. А тут – снарядный завод.
– Где же тебе завод строить? Где у тебя все? Ты вот даже и сам в одной шляпе приехал и в товарном вагоне.
– Трудно, конечно, но построим.
Так уверенно это сказал Степан, что Клемёнов поверил, что будет построен завод. Вот каким стал его сын. Целые заводы строит. Вот в какую трудную минуту такою нужною оказалась его профессия.
– Когда же начнете строить? – спросил он.
– Площадку уже разбивают.
Отец помолчал.
– Большая сила на нас идет, Степан, – тихо сказал он. – Такой силы еще и не было против нас. Помнишь, как говорил товарищ Сталин… Какие силы брошены на нас.
– Сломим, сломим эту силу, – зло ответил Степан и ребром ладони ударил по столу. – У них сила, а у нас еще бо́льшая.
– И я в это верю. Только много горя хлебнем.
– От горя не уйти.
– Вот строили, строили социализм, каждому новому заводу радовались. И верно – построили социализм. О себе скажу. Что я знал, когда жить начал? Работу, да такую, что от нее кости трещали, водку в праздники… Потом отшибло от водки, как с большевиками познакомился. Всем сердцем поверил, что только в борьбе мы добудем право на настоящую жизнь. На смерть ради нее пошел. А знаешь, когда я настоящую жизнь узнал? Читал у Владимира Ильича о субботниках? Услышали мы эти слова и взялись сами без копейки денег домну восстанавливать. С голоду чуть не поумирали, коровенок попродавали, а завод пустили. Вот тогда чугуном мне в лицо и брызнуло.
Он помолчал. Потом лицо его просветлело.
– Без тебя это было, когда мне Серго Орджоникидзе телеграмму прислал. Тогда я всем сердцем понял, что и пришла к нам новая жизнь, о которой мы все думали и мечтали. Меняется все кругом. Ты посмотри на нашу семью – ты стал инженером. Зинушка концерты дает, детишек музыке обучает. Так и во всех семьях. Широкие пути для всех открыты. А ведь это и есть настоящая жизнь – радость людям. А немец эту нашу жизнь хочет разрушить! Да не бывать же этому. Не будет у него победы. Погниют они в нашей земле!
– Правильно, отец. Все мы так думаем.
– Трудно нам – это верно. Но победим мы, Степан… Ведь советский народ наш какой – для общего дела ничего не пожалеет. Вот и сейчас скажут – для отечества надо по двадцать часов работать. Будут!
– Вот так и надо сейчас работать – по двадцать часов.
– Тут приходили ко мне, – задумчиво сказал Семен Семенович, – спрашивали, могу ли я на завод пойти. Как ты скажешь?
– Надо итти, отец. Коли есть хоть немного силы – надо пойти.
Сын ушел в город. Семен Семенович сидел за столом. Он был доволен сыном. Давно уж он так душевно ни с кем не разговаривал, никому не высказывал этих затаенных мыслей.
Все же Клемёнову не верилось, что сын справится со строительством завода в четыре месяца. Какой из него сейчас строитель… Семья осталась у немцев, наверное все мысли о ней. Четыре месяца! Ох, Степан, Степан! Легко месяцы считаются…
В этот день Семен Семенович обещал быть на заводе и посмотреть печи. Одеваясь, он все думал о Степане, и мысли эти были невеселые. Не сумел сохранить семью. Правда, нет его вины. Он свой долг выполнял. Ведь вот в дни молодости, когда сам он останавливал завод, разве он делал выбор между делом и семьей. Он верил, что и это свое общее дело он совершал во имя своей семьи. Так рассуждает и Степан.
На улице шел сырой снег, поддувал резкий ветер. Дым низко стелился над заводом, скрывая крыши цехов. Только каупера домен четко выделялись на фоне темного неба и бегущих облаков, отливая маслянистым блеском. Что-то тревожное слышалось мастеру в гудении домен.
На второй печи Клемёнов застал выпуск чугуна. Весь литейный двор был застлан паром, поднимавшимся от чугуна, который заливали водой. Среди людей, суетившихся у домны в клубах пара, Семен Семенович заметил девушку в таких же тяжелых, как у всех, ботинках на деревянной подошве, в широкополой войлочной шляпе. «Бабы у печи», – изумленно подумал Клемёнов.
С начальником цеха Клемёнов обошел печи.
– Можно бы и прибавить дутья, – сказал мастер.
– Не решаемся, Семен Семенович, – признался начальник цеха, – печь старовата, свою кампанию отбыла, а весь опытный народ у нас на новый завод забрали. Там новую домну к пуску готовят. Видишь, девочки появились.
– А кто такая?
– С юга приехала, эвакуированная, пристала – пустите к печам… Отец у нее доменщиком на новом. Работает старательно, ребятам не уступает.
Семен Семенович помолчал.
– Отпустите Владимира на фронт, – вдруг попросил он.
Начальник цеха удивленно посмотрел на мастера.
– Не могу, никак не могу.
– А если я приду?
– Все равно не могу. Горновые наперечет. Нехватает людей. А Владимир у горна хорошо показал себя.
– Вот так, – после некоторого раздумья сказал Семен Семенович, – усильте дутье, и печь пойдет. Кое-где охлаждение надо добавить. Поработает еще печь, постоит кладка.
Они стояли на краю литейного двора. Многих рабочих Клемёнов не знал. Правду говорит начальник цеха, позабирали у него опытных старых мастеров. Трудно, наверное, очень трудно начальнику цеха. Недаром у него такое измученное лицо. Спит ли он? Семен Семенович догадывался, что начальник ждет, чтобы он заговорил о своем возвращении на завод. Но справится ли он сейчас, не свалится ли в первые же дни?
– Собираемся разливочную машину ставить, – сообщил начальник цеха. – Тогда нам с уборкой чугуна будет полегче.
Он рассказывал Клемёнову о том, что тревожило и волновало его сейчас. Мастеру стало неудобно – чего он тянет с ответом: пойдет или не пойдет к домнам.
– Что же нам по-пустому разговаривать, Василий Яковлевич, – разом решился Семен Семенович, – записывай в свои работники.
– Я так и думал, – не удивился начальник цеха. – Берите, Семен Семенович, домны. Время сейчас у всех трудное, помогите своему заводу.
– Помогу, но и мне помогите. Отпустите сына в армию. Обещал я ему поговорить с вами.
– А вот начнете – сами и решите.
На этом и простились.
Домашним Семен Семенович ничего не сказал о своем решении вернуться на завод. Он хотел сообщить эту новость при Степане. Хотелось показать старшему – вот и он еще на что-то годен.
А Степан где-то задержался. Его долго ждали к ужину. Легли спать. Степана все не было.
Не пришел он и утром.
Появился Степан только на пятый день, в высоких сапогах, облепленных грязью, в ватной телогрейке, надетой под пальто.
– Ты где же это пропадал? – встретил его вопросом Семен Семенович.
Степан довольно усмехнулся.
– Строить свое предприятие начали. Ну, отец, заводик-то кажется за четыре месяца осилим. Не хочешь ли пойти ко мне работать? Людей нужно много. Найдем должность по силам.
– Чего мне в чужое место итти. Я в доменный опять заступил, – не без гордости сообщил Семен Семенович.
– Вот это так. Правильно. Давай побольше чугуна, теперь на снарядную сталь пойдет.
Утром Степан встал раньше всех и куда-то позвонил, чтобы за ним прислали машину. «Уж и машиной успел обзавестись», – с удивлением отметил Семен Семенович, и это почему-то вселило уверенность, что справится Степан со строительством завода.
Считалось, что Степан живет у них. Но появлялся он дома раз в четыре или пять дней, озабоченный, с воспаленными от недосыпания глазами и, сидя за столом, начинал дремать.
– Я к вам отсыпаться приезжаю, – говорил он. – Там не дадут.
Однако и тут ему не очень давали спать. Весь вечер и всю ночь трещал телефон, и Степан отдавал всякие распоряжения, потом расхаживал по комнате и курил папиросу за папиросой.
Клемёнов теперь работал в доменном цехе. В первые дни он увидел, какой тяжелый груз принял на себя. Работали в две смены – по двенадцати часов. Семену Семеновичу приходилось и задерживаться. Дома мастер сразу ложился в постель и засыпал тревожным сном, вскакивая, как только начинал звенеть телефон. Он очень уставал и боялся свалиться.
Но проходили один за другим трудные дни, и Клемёнов, попав в гущу заводских дел, забывал о времени и сам удивлялся своей выносливости.
