Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
14
В эту ночь старший мастер Василий Петрович Фирсов ждал в гости сына.
Единственный сын Фирсова плавал по морям, и старый мастер волновался, ожидая его в отпуск после многих лет разлуки. Проснувшись, Василий Петрович долго лежал в постели, прислушиваясь к возне на кухне, думая о том, как он сегодня встретит на вокзале сына.
Старик поднялся и прошел в кухню. Жена готовила пироги. Черный кот сидел на подоконнике и внимательно наблюдал за ней. Василий Петрович подошел к жене и погладил ее плечо.
– Не опоздаешь с пирогами?
– Теперь уж быстро, почти все готово.
Мастер побродил по комнатам, воткнул штепсель репродуктора, но радио молчало. «Ночь еще, какое теперь радио?» – подумал Фирсов. Еще раз посмотрел прочитанную вечером газету. До прихода поезда оставалось часа полтора-два. Фирсов вернулся в кухню.
– Пойду я, а?
– В такую-то рань… Поспал бы еще.
– Нет, пойду. Тихонько пойду, на скамейке у вокзала посижу.
Фирсов стоял, следя за быстрыми движениями ее пальцев, ловко закатывавших комочки мяса в тесто.
– Эх, старуха, если бы завод хорошо работал! – воскликнул он.
– Помолчал бы хоть ночью.
– Ну, ладно, ладно. Тебе и слово не скажи… Я сам себе с заводом надоел. Да и молчать-то трудно.
И он поспешил скорее уйти.
Василий Петрович шел по темному поселку. Кое-где в окнах горел свет. Вдали протяжно, по-ночному кричали электровозы.
За опушкой леса сверкала россыпь заводских огней. Фирсов остановился и посмотрел, как раскаленное днище ковша плыло в воздухе, прячась и исчезая в просветах деревьев.
Мастер взглянул в сторону завода и опять вспомнил о звезде. Она всегда была ему видна в этом месте, над воротами проходной. В темные ночи он по ней держал путь.
Старик подумал о своем цехе. В ночной смене стоял мастер Коробкин, выдвинутый из подручных, и Фирсов в последнее время, случалось, заглядывал в цех по ночам, проверяя, как без него идет работа.
«Успею на вокзал», – подумал мастер и свернул на тропку, убегавшую через лес к проходным воротам.
На колошниковой площадке он увидел забурившийся вагончик. Двое рабочих пытались поставить его на рельсы. Фирсов послал к ним еще четырех рабочих.
– Где Коробкин? – спросил он.
Но Коробкин уже сам шел к нему.
Фирсов подошел к пирометристу, взял у него журнал записей температур. Надев очки, мастер минут десять молча рассматривал журнал, по-стариковски пожевывая узенькими губами. Потом шумно вздохнул и, возвращая журнал, только спросил:
– Коробкину говорил?
– Смотрел он, вместе к форсунщику ходили.
Температура в печи медленно снижалась, она уже была на семьдесят градусов ниже той, которую днем держал Фирсов.
– Смотрели! – осуждающе сказал он. – Не смотреть надо, а дело делать.
Не откладывая, Фирсов пошел сам к форсунщику. Тот возился с вентилями ревущих форсунок и не слышал, как Фирсов несколько раз окликнул его. Он обернулся, когда мастер властно тронул его за плечо. Молодой форсунщик с красноватым от постоянной близости к огню лицом, торопливо вытирая паклей руки, пошел за мастером.
– Разве так за печью смотрят? – с укором сказал Фирсов, когда они на несколько шагов отошли от печи. – Упустил тепло – теперь вот поднимай. Учу вас, учу! Неужели мне каждую смену дежурить надо?
Форсунщик виновато молчал.
– Разве это только мое дело? – ворчливо продолжал мастер. – Сами говорите, что соревноваться надо, проплав поднимать. Ну, пойдем вместе посмотрим.
Минут пятнадцать он вместе с форсунщиком налаживал и регулировал подачу топлива.
– Внимательно следить надо, – наставительно сказал он. – Да больше думать, присматриваться, а не так – шаляй-валяй.
Василий Петрович опять поднялся на колошниковую площадку проверить, как выполняются Коробкиным его приказания. К нему подошел засыпщик Чувашев. На черном от пыли лице ярко блестели белки молодых, веселых глаз.
– Посмотри, мастер, мою выдумку! – крикнул он. – В три раза больше огарка засыпаем.
Фирсов замотал головой.
– После, после…
Приближалось время выпуска штейна. Фирсов торопился проверить, все ли готово к приему металла. Он уже забыл, что шел встречать сына, что вовсе не собирался задерживаться в цехе. Минут через тридцать Василий Петрович забежал в конторку отдохнуть. Коробкин кричал в телефонную трубку диспетчеру о ковшах для шлака.
– Чувашев вас искал, – сказал Коробкин, кладя трубку. – Он такое придумал…
– Подожди ты с Чувашевым. Скажи-ка лучше: готов ли к выпуску штейна?
Он знал, что сделал Коробкин для подготовки к выпуску штейна и что ему осталось сделать, но все-таки выслушал его, проверяя честность нового мастера. Коробкиным Фирсов остался доволен.
– Ты запомни, – сказал он, – температура для нас – самое главное. Сам видишь: ведем печь горячо – все хорошо; чуть холоднее – неприятности начинаются. Велико ли дело – семьдесят градусов, а вот печь пошла хуже. Теперь до утра температуру не нагоните.
Он еще раз подробно рассказал молодому мастеру, как надо держать факелы пламени, регулировать подачу топлива, и напоследок спросил:
– Чего там у Чувашева?
– Новые борта к вагонеткам приварил. Теперь не летит пыль.
– Да ну! – обрадованно воскликнул мастер. – А я от человека отмахиваюсь.
Он нашел Чувашева в низком полутемном коридоре, где из потолочных бункеров засыпался в вагончики с высокими бортами горячий огарок – обожженный концентрат.
– Какой такой вагончик? – закричал Фирсов, толкнув Чувашева в бок. – Показывай.
– Скоро подойдет, – сдержанно ответил Чувашев, но блестящие глаза плохо скрывали его радость.
Подошел вагончик. Вдвоем они обошли его. В этом вагончике ровные борта были заменены лопастями, нависающими над внутренними стенками. Открылся бункер, и вагончик стал быстро заполняться огарком. Мелкий, как пыль, огарок от движения воздуха ринулся по борту вагончика, но, встретив лопасть, сел обратно на дно. Воздух в коридоре оставался чистым.
– Здорово придумано! – восхитился Фирсов. – Два года с этим возились и ничего путного не могли придумать.
Фирсов стоял около ковша и рассматривал струю штейна, бежавшего по жолобу. У него было усталое и довольное лицо. Прищуренные глаза улыбались. Все шло хорошо. Он во-время пришел в цех. Нужен здесь, ой как нужен опытный глаз! Учить еще надо молодежь.
Завидев подходивших директора и парторга, Фирсов хотел повернуться и незаметно уйти. Но было уже поздно. Немчинов направился к нему.
– Как дела, Фирсов?
– Температуру маленько упустили, но сейчас опять расходится печь, Георгий Георгиевич.
– А без вас она ночью разойтись не может?
– Георгий Георгиевич, – сказал Фирсов, смущенно взглядывая то на директора, то на парторга. – Я всего на часок и зашел. Мастер молодой, форсунщик такой же.
– Молодыми все мастера бывают. Так всю жизнь и будете бегать ночью на завод? Вы здесь днем нужны. Днем все и надо делать.
– Не я один ночь-ноченску здесь сижу! – с сердцем сказал Фирсов. – Полон завод народу. Вы вот ходите…
– Смотрите-ка, – сказал Данько, – уже светает.
Все подняли головы и сквозь пыльные стекла увидели просветлевшее небо. В двери цеха виднелись не совсем ясные, с расплывающимися углами, здания соседних цехов.
– Эх, как задержался! – с огорчением вырвалось у Фирсова.
Это было так неожиданно, что все рассмеялись.
– Сына прозевал! Поезд, наверное, давно пришел, а я здесь торчу.
Он торопливо пошел из цеха. Все знали, что Фирсов нетерпеливо ждет в отпуск сына. Парторг нагнал его и сказал:
– Возьми в гараже дежурную машину. – Он пожал ему крепко руку. – Эх, мастер, как же это ты?
– Какая уж теперь машина! – плачущим голосом ответил Фирсов.
Немчинов и Данько еще долго смотрели вслед мастеру. В сером, предрассветном воздухе предметы, как на негативной пластинке, постепенно становились отчетливыми и резкими. Звезды над заводом тускнели, словно остывая и покрываясь пеплом.
15
Данько взглянул на часы: они сидят уже больше двух часов, а Сазонов, предупрежденный заранее, так и не пришел.
Годунов, Кубарев и Данько писали письмо – вызов всем сменам на соревнование за лучшие показатели в ватержакетном цехе.
– Соберите всю смену, – говорил Годунову Данько, – и еще раз подробно обсудите письмо, может быть, еще что-нибудь добавите. Потом, когда начнете, советую собираться ежедневно и подводить итоги работы за каждый день. Так товарищ Сталин советует всем: подводить итоги сделанного каждодневно и двигаться дальше. Держите людей в постоянном накале, особо следите за теми, кто чуть-чуть начнет отставать, подтягивайте их, помогайте, когда нужно – учите.
– К транспортникам сам схожу, – сказал Годунов, – поговорю с ребятами: пусть нас рудой обеспечат. В смене у меня народ хороший. Пойдет дело, Трофим Романович.
– Андрей, слушай… – Кубарев даже привстал от волнения. – Дам тебе хорошего горнового. Из своей смены. Есть у меня такой – Петрушин, комсомолец. Три года со мной. Ты, может, сам заметил его: такой черненький, глаза словно подсинены, а на подбородке – рябинки. С ним за горно будешь спокоен. Давай подберем тебе хорошую бригаду – два-три человека возьмем из каждой смены.
– Не нужен мне твой горновой, из других смен никого не возьму и своих никуда не отпущу.
– Да чудак-человек… Ведь для тебя я стараюсь.
– Что чудак? Хочешь мне все дело испортить? Соберем отличную смену, всех самых лучших рабочих ко мне переведем. Что остальные скажут? Так-то, мол, работать можно: собрали лучших, условия им создали! На фронте для боя разве людей выбирали? Нет, все шли в наступление. Всех готовили быть отличными солдатами, ничего не жалеть для Родины, верили каждому бойцу, что он свой долг выполнит. А тут мы из боя будем людей выключать? Грош мне цена, если я со своими людьми не смогу работы показать. Да какими я глазами посмотрю на них? Нет, своих людей не отдам и чужих не возьму. У меня сейчас горновой хуже твоего, подучу его – будет не хуже.
– Твое дело, – обиделся Кубарев.
– Годунов прав, – вмешался Данько, с интересом следивший за разговором мастеров. – Разве нам только рекорды нужны, хорошая работа одной смены? Если рядовая смена сумеет еще и еще поднять производительность – вот это и будет настоящей победой. Твоя задача, Иван Анисимович, как парторга, – всех рабочих вовлечь в эту борьбу, еще выше поднять волну соревнования. Надо создать равные условия для высокой производительности во всех сменах. Только тогда всем коллективом и пойдем в гору.
– Да зачем так делить людей – на хороших и плохих? – горячо сказал Годунов. – Все могут быть хорошими, если мы захотим. Это же все наши люди, задачи у нас общие. Они знают, ради чего работают. Все о пятилетке думают. В смене у меня трое коммунистов и пятеро комсомольцев. Что они скажут, если я от них откажусь? Коммунистам и комсомольцам не верю? Они моими первыми помощниками будут. Все хотят хорошо работать. Им тоже больно, что звезду на заводе потушили.
– Вот и договорились. – Данько встал. – Теперь полная ясность во всем. Нашли линию борьбы и поведения. Решили наши организационные и тактические задачи. Иван Анисимович, большое дело начинаете! Главная задача партийной организации и всех коммунистов – развернуть и возглавить это движение. А Сазонову покоя не давайте. Но, – он выразительно посмотрел на Годунова, и мастер смутился, – не перехлестывайте. Руководство цехом за Сазоновым. Сегодня он не пришел – его дело. Но срывать соревнования ему не позволим.
Они вместе вышли из конторки и, щурясь от солнца, бившего в глаза, остановились на дворе. Солнце садилось, и куски шлака на земле стеклянно поблескивали.
– Начинайте, Годунов, – сказал парторг. – Верю я вам. У вас есть сила. Выводите ватержакетчиков на первое место. За вами на заводе все пойдут.
По асфальтовой дорожке против солнца кто-то шел к цеху.
– Сазонов, – негромко произнес Годунов, первый узнав начальника цеха, когда он был от них шагах в двадцати.
– Я, кажется, опоздал? – спокойно осведомился подошедший Сазонов.
– Опоздали, – сдержанно ответил Данько.
– Задержали в техническом отделе. Сейчас не нужен?
– Нужны.
Годунов потянул за рукав Кубарева, и мастера пошли в цех: они здесь были лишними.
– Когда парторг завода собирается прийти в цех и просит начальника быть на месте, то такую просьбу надо уважать, – сказал Данько. – Очевидно, на то были серьезные основания.
– Товарищ Данько, совершенно случайно все вышло.
– Перестаньте оправдываться, как мальчик. Неправду вы говорите. Мы сидели больше двух часов. Вы могли позвонить, предупредить. Я вижу в этом преднамеренное продолжение вашей порочной линии. Не хотите считаться с коллективом, надеетесь только на административное руководство. Партийная организация собирается оказать вам серьезную помощь. Вы ею пренебрегаете.
– Ну вот, и до страшных слов дошло. Повторяю: произошло недоразумение, а вы уж о порочной линии говорите.
– Спора открывать не будем. Хочу вам одно замечание сделать: вы беспартийный инженер, однако в советском обществе уж так принято, что с партийными организациями все считаются. И еще: я знаю ваше отношение к Годунову…
– Какое?
– Нехорошее, недостойное советского инженера. Так вот я и хочу вас предупредить. Он начинает борьбу за высокие технические показатели. Партийная организация поддерживает его инициативу. Вся власть в цехе ваша, на нее никто не посягает. Но используйте ее так, чтобы все рабочие смогли участвовать в этом славном деле.
– Могу вас заверить, такие условия будут созданы.
– От вас таких заверений не требуется. Это прямая обязанность начальника цеха.
Тяжелое чувство недовольства собою не покидало Сазонова весь этот вечер. Парторг был прав: Сазонов потому опоздал, что не хотел видеть Годунова, который оказался смелей и прозорливей его, начальника цеха.
За час до начала смены Годунов обошел цех, поговорил с мастером. В блокнот Годунов записал все неотложные работы, которые должны были выполнить дежурные слесари, электрики, водопроводчики. Наметил задания по каждой печи, определил загрузку, режим. Нужно было пройти к Сазонову и заручиться его согласием на ремонт одного из кранов. Но итти к начальнику цеха не хотелось. Годунов сказал о кране цеховому механику и пошел на рудный двор.
У него было праздничное настроение. Такое бывало в детстве, когда начинался новый учебный год. Мальчишки после каникул собирались в классе, полные летних впечатлений, загоревшие, повзрослевшие. Каждый давал себе слово учиться хорошо. Это было то самое чувство, которое испытывают путешественники перед началом большого пути. Это чувство начала пути он изведал потом на заводе, когда только начал работать в цехе, и позже, когда готовился к своим первым стахановским рекордам. Сегодняшним днем он открывал еще одну страницу своей жизни.
Годунову казалось, что и все, кто окружают его, с кем он встречается, испытывают, как и он сам, большую радость.
Но в транспортном цехе его встретили равнодушно. Чего он хочет? Чтоб была руда? По графику? Будет. Ах, он хочет и еще кое-что сверх плана? Вряд ли это возможно, определенного ничего обещать нельзя. Дежурный диспетчер помнил строгий приказ начальника транспортного цеха – точно соблюдать график перевозок. За срыв его директор уже наложил два взыскания. Дежурный диспетчер говорил нетерпеливо, поминутно отрываясь для телефонных переговоров, с недоумением взглядывая на Годунова.
– И вообще партизанить нельзя, – сказал он. – У нас есть план, утвержденный директором. Мы его выполняем, Что же это будет, если все мастера начнут к нам ходить?
– Я прошу о небольшом: приготовьте несколько запасных составов. Пусть это резервом будет. Запоздают с подачей, вот и пустим в дело резерв.
– Нет, не могу, – отмахнулся диспетчер. – Есть график – мы обязаны его честно выполнять.
Но Годунов был упрям.
Он пошел на погрузочную эстакаду и с десятником рудного двора в десять минут, пока они выкурили по папироске, обо всем договорились.
– Ты все же заводскому диспетчеру или главному инженеру доложи, – посоветовал десятник.
– Зачем?
– А то скажут, что через голову начальства действуем, порядок нарушаем.
– В армии был? – спросил Годунов.
– Был. А что?
– Воинский порядок знаешь. Скажу начальству. А ты пока сгони в тупик лишние думпкары и начинай их грузить. Я спокоен за работу буду. С рудой меня не подведете.
Годунов позвонил Фомичеву – его не было в кабинете. Через заводского диспетчера он разыскал главного инженера в отражательном цехе.
– Сегодня начинаете? – спросил Фомичев. – Зайду к тебе. А диспетчеру отдам приказание.
Он позвонил в транспортный цех и приказал с сегодняшнего дня постоянно держать особый резерв руды. Потом вызвал Марину Николаевну.
– У меня к вам дело.
– Просьба? Опять?
– Да, просьба, – ответил он. – Годунов начинает соревнование. Установите в ватержакетном цехе усиленное наблюдение: точнейший учет шихты, хода печей, всех качественных показателей.
В конце вечерней смены Фомичев, как обещал, зашел к Годунову.
– Начинаем, Владимир Иванович, – сказал мастер. – Со своими людьми я уже говорил. После работы соберемся, обсудим письмо и подпишем. Ребята рады.
Да, на заводе наступало время перемен. Взбудоражил всех в ватержакетном цехе Годунов. На отражательной печи Фирсов повышает производительность сам, приучает к этому всех мастеров; улучшились у них дела в ночных сменах. Получил цех большие ковши, и это сильно облегчило труд рабочих. Подтягиваются и обогатители. Никогда еще столько не было работы в центральной лаборатории. «Просьбы, просьбы, как дождь», – вспомнил он шутливые слова Марины Николаевны. У них пришлось увеличить штат на шесть человек. Расход оправдывает себя. Ежедневно начальник технического отдела докладывает Фомичеву о ходе выполнения рационализаторских предложений. Этот порядок сразу помог быстрее вводить в жизнь все новое, что рождает пытливая мысль рабочих, мастеров, инженеров. В конце доклада начальник технического отдела сообщает о новых, только что поступивших предложениях. Они тут же устанавливают сроки их выполнения.
Фомичев проходил мимо конторки начальника ватержакетного цеха. Там горел свет, и он заглянул в окно. На столе лежал длинный кусок кумача. Художник обводил краской буквы. Фомичев прочел: «Последуем примеру смены отличного качества мастера Годунова!»
Да, наступало время больших перемен.
16
– Подумайте, Марина Николаевна, – сказал Данько. – Мы, конечно, не имеем права вас задерживать. И главный инженер, говорите вы, не возражает против вашего отъезда. Да и трудно возражать. Но заводу вы сейчас очень нужны. Вы это сами отлично знаете. Вы ведь сейчас весь завод держите под великолепным контролем. Все трудные годы войны вы пробыли с нами, вместе мы начали выполнять пятилетний план. У нас вы в партию вступили. Интересы завода стали интересами вашей жизни. Подумайте…
Марина Николаевна сидела в кресле, опустив голову. Завод она любит, работа в центральной лаборатории увлекает ее. Как хорошо, что после той глупой истории с ночной аварией она попала именно в центральную лабораторию! Самостоятельная большая работа!
Но нужно и о себе подумать. Сколько же еще можно жить в одиночестве? Когда-нибудь она должна быть вместе с дочерью. Шестилетняя Наташенька Немчинова с ее детской привязанностью к Марине Николаевне все время напоминала о дочке, бередила материнское сердце. Дедушка и бабушка – надежные воспитатели. Но она сама хочет растить дочь, видеть ее возле себя. Привезти ее сюда? Однажды она привозила ее к себе и убедилась, что дочери все же лучше жить с дедушкой и бабушкой. Правда, тогда была война.
Два чувства боролись в ней.
Нет, она не может отрезать себе путь домой, в Ростов.
– Я остаюсь только до того дня, когда завод начнет выполнять план, – сказала она, вставая.
Встал и Данько.
– До звезды? – уточнил он.
– Да. Тогда и уеду.
– Спасибо, – просто сказал парторг.
Она поняла: этот всегда сдержанный, спокойный человек, который может быть холодным, как лед, и сердечным, как самый близкий друг, доволен ею.
– Обещаю в будущем к этому вопросу не возвращаться, – добавил Данько.
В лаборатории Жильцову ждали обогатители. Нужно наметить дальнейший план исследовательских работ. Все они были связаны с самым важным – повышением меди в концентрате, снижением потерь меди.
Марина Николаевна слушала инженеров, но мысли ее все еще были заняты личной судьбой. Жильцова спросила обогатителей, какие сроки установили они для проведения первых работ. Они с удивлением переглянулись и посмотрели на нее: она не слышала, о чем шел разговор. Ей стало стыдно: как она могла так задуматься. Раньше этого с ней не бывало. Всю остальную часть беседы Марина Николаевна была внимательна, не пропустила ни одного слова.
После того как обогатители ушли, она спохватилась: нужно было обязательно позвать главного инженера. Фомичев очень хотел присутствовать при обсуждении хода исследований. Что с ней сегодня? Никогда она не страдала рассеянностью.
Марина Николаевна вспомнила, что ее заявление лежит у Немчинова. Надо пойти и забрать его.
Она вышла из лаборатории и поднялась на следующий этаж.
В приемной директора сидела секретарша.
– У Георгия Георгиевича кто-нибудь есть? – спросила Марина Николаевна.
– Да, Фомичев.
Нет, при главном инженере она не войдет к директору. Заглянет попозже. Не такое уж срочное дело.
Как он тогда сказал ей об отъезде! Одернул, как девочку. Поделом, поделом! Ведь было в этом нечто от хвастовства: вот возьму и уеду от вас! Я вольная птица! Интересно, что теперь сказал бы «он» – как про себя называла она главного инженера, – узнав о ее решении остаться пока на заводе?
Почему она так неспокойна? Неужели она жалеет о сделанном? Может быть, не следовало сразу давать ответа Данько? Ведь он не настаивал на немедленном решении.
Пришел представитель медеэлектролитного завода, которому они сдавали всю черновую медь для переработки в чистовую. На медеэлектролитном заводе из этой черновой меди дополнительно отделяли золото. Не совпадали данные о содержании золота. Лаборатория одного из заводов напутала в анализах. Марина Николаевна просидела с ним несколько часов, сверяя анализы. На время это отвлекало ее от беспокойных мыслей.
Она снова поднялась на верхний этаж. Теперь Немчинов был один. Марина Николаевна вошла в кабинет.
– Георгий Георгиевич, у вас мое заявление?
– Да, у меня.
– Я хочу взять его.
Директор раскрыл папку и порылся в бумагах, нашел заявление Марины Николаевны и протянул ей.
– Передумали? Отлично! Я не верил в серьезность вашего намерения.
– Почему?
– Сужу об этом по вашей работе. Когда человек целиком отдается своему делу, то ему не так-то просто взять и все вдруг бросить. Должны быть для этого очень серьезные основания. А как вы решили с дочерью?
– Я ничего еще толком не решила, Георгий Георгиевич.
– Мой совет: забирайте ее сюда. Берите отпуск и поезжайте за дочерью.
– Я подумаю.
– А завтра милости прошу на дачу.
– Спасибо, но подумаю, Георгий Георгиевич. Позвоню вам утром.
Под вечер Марина Николаевна прошла по всем цехам, в каждом долго задерживалась, разговаривала со своими людьми, смотрела их записи. Она очень хотела встретить Фомичева. Его лицо сразу сказало бы ей, знает он или не знает о ее решении.
Но Фомичева она не встретила.
Дома в этот вечер ей было одиноко. Позвонил Гребнев. Она обрадовалась и пригласила его пить чай. Он быстро пришел.
Теперь она поняла: ей нужен был человек, с которым она могла делиться своими мыслями, переживаниями.
– Миша, я опять осталась на заводе, – сказала Марина Николаевна. – Сколько собираюсь уехать и никак не могу тронуться. Сегодня послушалась Данько.
– Правильно поступила. Решение разумное, одобряю.
Милый, бескорыстный друг! Она была ему бесконечно признательна за постоянное дружеское расположение и внимание. Он был первым человеком, кто встретил ее во время войны на заводе, помог освоиться здесь и все эти годы не забывал о ней. Он был для нее больше чем братом погибшего мужа. Он заменил ей семью, всех близких. Он поддерживал ее и в те самые тяжелые месяцы, когда она так ждала вестей от мужа. Что с ней было бы без Михаила?
Но сегодня и он ничем не мог помочь ей. Она сама должна все решить.
Внезапная мысль пришла ей в голову. Лицо Марины Николаевны вспыхнуло, и Гребнев с удивлением взглянул на нее. Он умел угадывать ее настроение.
– Какая-нибудь неприятность?
– Нет, рассердилась на одного человека, – она говорила о Фомичеве.
Неужели он мог, не поговорив с ней, пойти к Данько? Не очень это честно.
Впрочем, что же ей-то сокрушаться? Это решение она приняла сама. Он мог говорить, мог и не говорить с Данько. Но все же лучше бы ему прежде поговорить с ней.
Гребнев молчаливо пил чай, поглядывая на Марину Николаевну, словно догадываясь о ее мыслях.
– Я рад твоему решению остаться на заводе, – повторил он. – У нас сейчас очень интересные дни. Я и тебя еще не видел в таком увлечении работой, как сейчас.
Она кивнула головой.
Еще ни разу перед ней не вставал так вопрос о себе, как сегодня. Она избегала думать о Фомичеве. Но сегодня… Все это происходило помимо ее воли. Она спокойно жила все эти годы на заводе, мало задумываясь о будущем, не ожидая больших перемен в жизни. Временами ей казалось, что со смертью мужа какая-то часть чувств умерла в ней, что никогда ей уже не пережить того необыкновенного, захватывающего чувства.
– Ты видел сегодня Владимира Ивановича?
– Утром. Он на весь день уехал на кварцевые рудники.
Ах, вот почему она не встретила его.
Проводив Гребнева, Марина Николаевна долго думала о Фомичеве. Надо бы ей завтра увидеться с ним. Тогда многое станет ясным. Но ведь завтра выходной. Где она увидит его?
Сколько она прожила здесь? Почти семь лет. Как быстро пролетело время! Конечно, в Ростове ей будет жаль завода, она будет вспоминать долину, окруженную зелеными горами с острыми каменными зубчиками на вершинах; чудесную уральскую весну, медленную и тихую, белую от черемухи; красное от цветущего по обочинам всех дорог шиповника лето; поселок, где ей знаком каждый дом; своих друзей – Гребнева, Фирсова с женой, семью Георгия Георгиевича, многих других. Как сильно можно привязаться к месту! Да разве только в этом дело? Прав Георгий Георгиевич. Труд рождает эту привязанность. Ведь сколько сил она отдала заводу и сколько силы получила от него! Что знала она о жизни, когда приехала сюда, инженер с новеньким, без единого пятнышка, дипломом? Год начала войны был годом окончания института. Настоящим инженером она стала на заводе.
Нет, она не имеет причин жаловаться на свою судьбу. Чем она плоха? Ну, чем? У нее много друзей, у нее такая увлекательная работа!
Вот только дочь…
Утром Марина Николаевна поднялась рано, подошла к окну.
Солнце поднималось в безоблачном небе. Марина Николаевна окинула взглядом поселок, зелень гор, завод, где до боли в глазах отсвечивали стекла корпусов, и ей стало необыкновенно хорошо и радостно.
