Текст книги "Звезда победы"

Автор книги: Виктор Стариков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

11

После обхода завода у Немчинова с главным инженером был большой разговор о цеховых делах.

– Что происходит в ватержакетном цехе, Владимир Иванович? – спросил Немчинов. – Вы, кажется, запретили останавливать вторую печь. Там только и говорят об этом.

– Запретил, Георгий Георгиевич. Ее можно поправить на ходу. Выдувка печи – это крайняя мера. Можно обойтись без нее.

– Но почему вы не можете договориться с Сазоновым? Он-то и рассказывал мне об этом.

– Только Сазонов и возражает. Серьезных оснований у него нет. Лечить, мол, труднее, чем выдуть. Но Сазонов не хочет считаться с тем, что тогда мы на выплавке меди потеряем и эти потери не возместим.

– Плохо, когда главный инженер не может договориться с начальником цеха.

– Так уж вышло… Я взял на себя всю эту работу. Сейчас там появился Годунов – лучший на всех уральских заводах ватержакетчик. Он взялся помочь вылечить печь – и вылечит.

– Годунов? – недоверчиво переспросил Немчинов. – Разговаривал я и с ним. Вы учитываете: он недавно из госпиталя, отвык от завода. Да ему бы по-настоящему следовало еще отдохнуть.

– Предлагал ему – отказывается. Соскучился, говорит, по работе. Пошлем его в санаторий осенью.

– Плохо, когда мы перестаем верить начальнику цеха, не можем согласованно работать. Вы заметили перемены в Сазонове? Он стал хуже руководить цехом. И болтовня его мне не нравится. Видите ли, план он выполнял, а на него, бедного, гонения устраивают. Тон его разговоров не нравится. А цеховые дела запустил. Столько времени печь не могут поправить. Я не вижу в нем настойчивого желания исправлять положение в цехе.

Немчинов испытующе смотрел на Фомичева.

– Сазонов – инженер с большим стажем и опытом. Он может хорошо работать, – уклончиво сказал Фомичев. – Теперь там и Годунов. Я возлагаю на него большие надежды. Увидите его в работе. Он очень хороший ватержакетчик.

– Сазонов – ваш старый товарищ. Вам это не мешает?

– Совершенно честно – нет.

– Мой опыт говорит, что самая страшная авария – авария с людьми. Все другие аварии можно исправить быстрее. С людьми всегда сложнее. Как бы у нас не случилось такой аварии с Сазоновым. Ватержакетный меня очень тревожит. Советую вам строже относиться к Сазонову, не давать ему поблажек.

– Я особо слежу за этим цехом и за Сазоновым.

– Доверие он мне перестает внушать. Условимся так: если через несколько недель у Сазонова в цехе не будет перемен, мы его отстраняем.

– Может быть, до этого и не дойдет.

– Видите, и у вас нет полной уверенности в нем.

– Мне странно думать, что можно снимать инженера, всегда честно выполнявшего план.

– Разве в плане дело? Даже инженер, выполняющий план, может быть снят с работы. За что мы все ценим Гребнева? Он все время ищет новые формы работы. Вы смотрите: все его рабочие выполняют нормы. Этот цех больше других дает нам рационализаторских предложений. В цехе Гребнев – душа коллектива. Ни одно большое и маленькое дело без него не решается. Инженер-одиночка – это уж, знаете, у нас вчерашняя фигура. Да что я вам говорю. Вы все это и сами отлично понимаете. Наш инженер обязан все время двигать вперед производство, помогать политическому и техническому росту рабочих. А вот Сазонов начинает всю свою роль сводить только к выполнению плана. И, конечно, если у него дальше так пойдет, он нам цех завалит.

– Георгий Георгиевич, вы прошли по заводу, есть какие-нибудь перемены?

– Одна: на заводе сейчас у большинства хорошее чувство тревоги.

Разговор с директором заставил Фомичева вновь задуматься о Сазонове.

От Немчинова Фомичев сразу направился в ватержакетный цех. Отношения с Сазоновым у него становились все хуже. Сазонов словно хотел показать, что усилия главного инженера его не касаются. Фомичев делал вид, что этого не замечает.

Минуя конторку начальника цеха, Фомичев поднялся на колошниковую площадку ватержакетов.

Годунов стоял возле второй печи.

Он был в той самой кожаной спецовке, в которой главный инженер помнил его и до войны. Только правый пустой рукав, который еще вчера мотался при ходьбе, сегодня был вшит в карман и не мешал мастеру. За неделю работы у печей Годунов словно поправился, легкий румянец появился на бледном лице, мягче и спокойнее стали глаза.

Все эти дни Годунов проводил у печей. «Дорвался до цеха, – теперь хлебом не корми», – подумал Фомичев. Вторую печь так и не остановили. Годунов больше всего возился с ней, менял загрузку и распределение шихты, регулировал воздушный режим. Отработав смену, мастер в течение суток несколько раз заглядывал в цех. Борьба за печь только начиналась. Глядя на Годунова, и другие рабочие загорались желанием наладить больную печь.

Фомичев подошел к Годунову и тронул его за плечо.

– Как дела? – громко крикнул он.

– Сегодня больше руды проплавили! – прокричал в ответ Годунов, и лицо его расплылось в улыбке. – На второй плохо… Что делать, Владимир Иванович?

Фомичев взглянул на часы.

– А что если нам попробовать взрывами ее растормошить? – спросил он оживленно. – Помнишь, Годунов как было однажды?

– Правильно, Владимир Иванович! Ведь я забыл, совсем забыл. Было же такое дело, – возбужденно и радостно заговорил Годунов. – Может быть, сегодня и попробуем?

– А чего же откладывать. Готовься! Сазонову я скажу. А если не выйдет, Годунов? Будем останавливать печь?

– Не выйдет в первый раз – снова попробуем.

– Ладно, пробуй.

Условились ночью попробовать взрывами «растормошить» печь. «Мучается Годунов, ищет, болеет, а Сазонову на все наплевать», – с досадой подумал Фомичев.

В веселом настроении, словно уже решив трудную задачу, Фомичев обошел цех, рассчитывая встретить Сазонова. Его нигде не было. Кто-то видел начальника цеха у рудных эстакад. Решив заглянуть еще раз в ватержакетный, Фомичев пошел в отражательный цех.

У Вишневского, как у хорошего хозяина, все было в порядке. Дорожки посыпаны желтым песочком, вокруг печи подметено. Работница из лейки поливала цветочные клумбы.

У печи дежурил пирометрист. Он не пропускал ни одной смены Фирсова, замеряя температуру во всех частях печи, старательно отмечая каждый час работы мастера. Довольный таким вниманием, Фирсов, еще издали заметивший подходившего главного инженера, торопливо спустился к нему.

К ним подошел и Вишневский. Втроем они обошли печь. Фомичев проверил температурный режим, посмотрел записи загрузки печи материалами, анализы шлаков.

– Вперед двинулись, – заметил он. – Немного, совсем немного, но двинулись.

– Не все сразу, – ответил Фирсов, поджимая губы. – Вот и вы ковши обещали…

– Готовят… Свое слово сдержу.

Мастер отошел. Фомичев спросил:

– Тянет, Петрович?

– Тянуть-то он тянет, да за свод боюсь.

– Резонно, – с некоторым раздражением сказал Фомичев. – Удивляешь ты меня: конечно, надо бояться за свод, говорили мы с тобой об этом. Следить нужно за сводом, подумать, как бы его стойкость увеличить.

На обратном пути Фомичев еще раз зашел в ватержакетный цех и встретился с Сазоновым.

С начальником цеха Фомичев опять поднялся на колошник и прошел к больной печи. Вдвоем они осмотрели ее. Да, надо испытать редкий и рискованный способ лечения. Сазонов равнодушно, как будто речь шла о самом обыденном деле, слушал главного инженера.

Фомичев ждал, что Сазонов хоть что-нибудь скажет по поводу предстоящей работы, выразит сомнение, поддержит его. Ничего! Словно речь шла о самом обычном деле. В Фомичеве начинало закипать раздражение.

– Ты как смотришь? – спросил он.

Сазонов пожал плечами:

– Можно попробовать. Но лучше остановить.

– Опять! – воскликнул Фомичев.

– Вот видишь, – буркнул Сазонов.

«Взрывы, так взрывы, – можно попробовать, как будет угодно главному инженеру. Ведь с мнением начальника цеха перестали считаться…» – как будто хотел он сказать всем своим видом.

Инженеры постояли еще некоторое время, поговорили о цеховых делах и, холодно простившись, разошлись до ночи.

– Владимир Иванович!

Фомичев резко обернулся. Марина Николаевна!

За эти дни они встретились всего несколько раз, вот так же, как и сегодня, случайно, на ходу. Однако теперь эти встречи сближали их больше, чем полуторагодовое знакомство.

Он не мог сказать ей, как он рад всякой такой встрече. Сколько раз за эти дни Фомичев порывался снять телефонную трубку, позвонить Марине Николаевне и пригласить ее разделить с ним вечер. Но что-то всякий раз останавливало его. Слишком сложны были их прошлые отношения, чтобы так просто решить настоящие.

Фомичев не мог не заметить, как все больше и решительнее вмешивается центральная лаборатория в дела цехов. Значит тогда, когда он переводил ее из диспетчеров, он в общем принял верное решение. Только эта история с ночной аварией исказила его истинные намерения, выставила все в ложном свете.

Работа Жильцовой была почти незаметна. Ее люди, вооруженные пирометрами, газоанализаторами, секундомерами, счетными линейками, записными книжками, никому не мешая, никого не беспокоя, дежурили возле печей, контрольных приборов, но по всему заводу уже шли разговоры о центральной лаборатории. Аккуратные листочки, на которых были выведены кривые режимов работы и производства, качественные показатели, лежали на столах директора завода, главного инженера, парторга, начальников цехов. Эти листочки, как рентгеновские снимки, показывали очаги болезни, каверны, язвы.

Встретили работников лаборатории равнодушно, но теперь за их работой внимательно все следили. Начальники цехов, мастера почтительно здоровались с Мариной Николаевной, этой неутомимой, заглядывающей во все уголки, энергичной женщиной. Она, как и всегда, была со всеми равно приветлива и, мило улыбаясь, говорила иногда в глаза людям такие неприятные вещи, что иной начальник или мастер потом всю ночь ворочался на постели, а утром чуть свет являлся на завод.

Всюду на заводе Фомичев ощущал незримое присутствие заведующей центральной лаборатории. Ее люди стояли везде. Утром он мог дать ей поручение и быть уверенным, что уже днем ее сотрудники займутся им и своими выводами поддержат его или уведут с ошибочного пути.

– Как кстати, – обрадованно сказала Марина Николаевна. – Вы теперь совсем не бываете у себя?

– Всю работу перенес в цехи. Что-нибудь срочное?

– У меня все готово по обогатительной фабрике: я составила проект приказа о порядке технического контроля и работе цеховой лаборатории.

– Чудесно. Сможем мы вечером увидеться? Скажем, в десять часов?

– Позвоните мне.

Они медленно шли по заводскому двору к проходной будке.

Было время, когда Марина Николаевна искренно не уважала его. Теперь она по-иному относилась к Фомичеву. Она ошибалась в нем. Он умеет работать, критически относиться к себе. И в нем больше твердости, чем она предполагала. Но сегодня он держится так, как будто одержал великую победу.

Она не удержалась и спросила:

– У вас какие-нибудь приятные новости?

Фомичев выпустил клуб дыма и настороженно посмотрел на нее.

– Нет, никаких особых новостей. А почему вы спросили?

– У вас вид победителя. Просто не узнать! Завидно становится.

Фомичев попытался все свести к шутке.

– С вами опасно встречаться и разговаривать. Вы все замечаете. Просто я в хорошем рабочем настроении. Я вам очень признателен за помощь. Вы побывали на рудных эстакадах…

– Подождите благодарить. Вам предстоят неприятности: на рудных эстакадах никакого порядка, все руды смешаны, флюсы перепутаны.

– Один глаз – хорошо, два – вдвое лучше. Потому-то я и просил вас туда заглянуть, что там плохо. Нет порядка? Наведем.

На лестничной площадке они расстались.

12

Этот день омрачился внезапной бедой.

Фомичеву позвонили из ватержакетного и коротко рассказали о том, что произошло между начальником цеха и Годуновым.

Сазонов не ладил с Годуновым с первого дня, не пропускал случая придраться к пустяку, колко намекая ему на неудачи с лечением больной печи. В поведении Годунова начальник цеха видел умаление своего достоинства.

У Годунова пока действительно не ладилась печь. Сазонов подходил к мастеру и иронически говорил:

– Не идет? А говорят, приказами все взять можно.

Годунов терпел-терпел, но, наконец, не сдержался. Шагнув к инженеру, он глухо процедил сквозь стиснутые зубы:

– Уйдите сейчас же от печи! Слышите? Вы мне мешаете.

– Немедленно сдайте дежурство. Сию минуту! – неожиданно резким фальцетом закричал Сазонов.

– Никуда не уйду, дежурства никому не сдам.

– Ах, вот как!.. Отказываетесь подчиняться?

Начальник цеха круто повернулся и ушел.

Все это случилось за час до конца смены.

Годунов умывался после работы, когда пришел посыльный и сказал, чтобы он немедленно шел к парторгу завода. Мастер был как будто спокоен, но долго не мог застегнуть пуговиц на гимнастерке – так и пошел с расстегнутым воротом.

Фомичев о скандале узнал, когда Годунов уже был у парторга завода и тоже направился в партком.

Годунов сидел в кресле, подавленный всем случившимся.

Данько ходил по кабинету. Все черты лица его напряглись. В таком гневе Фомичев видел парторга впервые.

– Никак не ожидал! – говорил он. – Теперь будем заниматься психологическими изысканиями о причинах твоего проступка? Изволь в любых обстоятельствах держать себя достойно. Ты опозорил себя, партийную организацию. Тебе трудно было с Сазоновым? Надо было прийти в партком. А ты, видишь, решил пошуметь.

– Это я, Трофим Романович, все и сам знаю, – буркнул Годунов. – Что же мне теперь – уйти?

– Уйти? – Данько повернулся к Годунову. – Куда это уйти? Изволь отвечать за свой проступок. Его разберет партийная организация.

– Все?

– Все.

– Я поступил неправильно. Но призовите и Сазонова к порядку. Он не хочет поднимать цеха.

Годунов встал и вышел из кабинета.

Данько не остановил его.

– Дожили… Позор какой! И что это творится у нас в ватержакетном цехе? Дальше итти некуда. Сазонов распоясался, совсем затравил Годунова. Сейчас Сазонов у Немчинова, пройдемте к нему.

Встревоженная секретарша сидела в пустой приемной. Из кабинета доносились раскаты директорского голоса.

Сазонов сидел красный и взбешенный. Он даже не повернул головы в сторону вошедших Данько и Фомичева, напряженно слушая каждое слово Немчинова.

– Вы уже давно перестали руководить цехом! – шумел Георгий Георгиевич. – Какая это, скажите пожалуйста, инженерская работа! Любой мастер заменит вас. Скажите: что вы сделали за последнее время на печах? Больную печь три месяца вылечить не можете. С народом стали жить плохо. Мастера на вас жалуются: кричите на всех, грубите. Не Годунов, а вы виноваты.

– Годунов совершил производственный проступок и должен за него отвечать. Я хочу знать… Он будет удален из цеха?

– Нет! – твердо ответил Немчинов. – Он останется у вас сменным мастером.

– Я настаиваю на его увольнении. Иначе я не могу отвечать за его смену.

– Надо с этим кончать, – устало сказал Немчинов. – Вы, Сазонов, должны сейчас ответить на один вопрос: думаете ли менять стиль своего руководства? Если да, то будем работать; нет – простимся. Тогда нам не по пути. Пойдете работать начальником смены, уступите дорогу более способным. Довольно мы с вами это время нянчились.

– Что это значит – менять стиль руководства?

– Вы нуждаетесь в лекции, каким должен быть начальник цеха? Извольте. Он не просто инженер, а советский инженер на социалистическом предприятии, обязанный работать с коллективом, поддерживать в этом коллективе все передовое. А с людьми вы не работаете, избегаете их. Такому инженеру мы не можем доверять цеха.

– Не понимаю, почему судят меня, а не Годунова.

– Мы никого не судим. Годунов за свой проступок понесет наказание. Сейчас речь идет о вашем месте на заводе.

– Может быть, мне вообще следует уйти с завода?

– Уйдете, если отпустим, – заметил Немчинов. – Но о том, что я сейчас сказал, советую хорошенько подумать.

– Хорошо, – высокомерно произнес Сазонов, вставая, – я подумаю.

– На ватержакете у вас все готово? – спросил Фомичев.

– Разве работа не будет отменена? – удивился Сазонов.

– А почему надо отменять?

– В состоянии ли Годунов проводить ее?

– Проведет. В крайнем случае сделаем без него. Поручим Кубареву. Вам надо пойти в цех и проверить всю подготовку. Ночью прошу с завода не отлучаться.

Сазонов пристально посмотрел на Фомичева и молча, ни с кем не простившись, вышел из кабинета.

– Стоит ли сегодня? – усомнился Немчинов. – Не подведут они нас?

– Обязательно сегодня. Работа в цехе должна итти своим порядком.

– Фомичев прав, – поддержал Данько главного инженера.

Вопрос о ночном взрыве на ватержакете был решен. Фомичев написал записку Годунову и послал рассыльного с приказом найти мастера на заводе или дома.

– Видите, Владимир Иванович, что получается, – сказал Немчинов. – Надо принимать решение о Сазонове. Нельзя больше с этим тянуть. Начальник цеха не может наладить настоящих отношений с коллективом. А почему? В войну его перехвалили. Он и возомнил…

– Я с ним сегодня поговорю, – сказал Фомичев.

– Вина за Сазонова на вас ложится. – Голос Данько прозвучал строго. – Он ваш старый институтский и заводский товарищ. Вы должны были уже давно поговорить с ним. Покажите ему ложность и ошибочность его позиции. Сегодня я с Кубаревым встречусь. Он тоже неверно ведет себя, занял позицию невмешательства в цеховые дела. С начальником цеха никогда не разговаривает. Как плохо руководят оба, так плохо и работают.

13

Фомичев был недоволен собою. Почему он допустил это столкновение, почему своевременно не осадил Сазонова? Ведь он знал, как плохо складываются у начальника цеха отношения с мастером. Фомичев относился к Сазонову слишком терпимо, откладывая со дня на день решительный разговор с ним. Даже Данько и Немчинов сказали ему об этом. Им это тоже заметно.

Фомичев хотел сам проверить, как в цехе готовятся к ночной работе.

Годунов уже находился возле печей. Мастер молча встретил главного инженера, на все вопросы отвечал односложно. Он стыдился случившегося.

Сазонов показался на площадке, хотел пройти мимо, но Фомичев окликнул его:

– Пройдем к тебе, – предложил главный инженер.

Сазонов молча последовал за Фомичевым.

Они спустились с колошника, вошли в тесную цеховую конторку.

– У тебя все готово к взрывам? – спросил Фомичев.

– Заканчивают подготовку…

Наступило молчание.

– Тебя не беспокоит твоя судьба на заводе? – задал вопрос Фомичев.

Сазонов взглянул на него недружелюбно.

– Ты тоже пришел читать мне лекцию? Не стоит тратить времени, у меня нет его сейчас.

Он явно уклонялся от разговора.

– Буду откровенен, – продолжал Фомичев. – Ставится вопрос так: можно ли дальше доверять тебе руководство цехом.

– Очень любопытно! Очевидно, не имеет значения, что я выполнял план, забыта моя работа в военное время.

– Что вспоминать прошлое! Разве это дает тебе право распускаться?

– Ты мое прошлое не трогай. Оно мое! Что ты знаешь, как мы работали в войну? Нам было трудно, очень трудно. Руды нехватало, так мы все медесодержащие материалы раскопали на заводе и все в печи отправили. По неделям из цеха не выходили, вот на этом самом столе по очереди спали. Белья месяцами не меняли.

– Какой героизм – не меняли белья. А мы на фронте аккуратно брились, подворотнички меняли. Ко мне заросший щетиной солдат не имел права обратиться. В этом ли дело? Ты прошел проверку военного времени, почему сейчас не выдерживаешь проверки, пачкаешь честь советского инженера?

– Чем я пачкаю эту честь?

– Не ведешь цех, устранился от рабочих, не помогаешь заводу решать новые задачи. Разве можно это терпеть? Как ты относишься к Годунову, к фронтовику-инвалиду? Ты же помнишь, как он работал до войны. Ты обязан был помочь ему опять стать передовым человеком. А ты что сделал? Поднял скандал. Кому из рабочих, мастеров помог ты в последнее время? Где твои ведущие люди? Чего уж кичиться прошлыми заслугами! Их ценят, если в настоящем человек оправдывает прошлую славу. Нечего оглядываться все время назад – можно шею свернуть.

– Может быть, я устал. Изнашиваются не только машины, но и люди. Ведь есть закон усталости.

– Тогда так и скажи. Но я не верю этому. Нет ли у тебя других причин? – в упор спросил Фомичев.

Крупное лицо Сазонова дрогнуло. Фомичев молча наблюдал его.

– Я понимаю: так дальше нельзя, – быстро и, как-будто чего-то испугавшись, произнес Сазонов. – В этом ты прав. Но больше я ни о чем не желаю говорить. Не хочу! Слышишь? Мне не нужна твоя жалость! – бросил он в лицо Фомичеву.

– Я не жалею тебя.

– Зачем же ты пришел?

– Помочь тебе. Ты мой старый институтский товарищ. Твое дело – это и мое. Наконец, я главный инженер. Я должен знать, можно ли тебе дальше доверять цех, способен ли ты руководить им, как это требуется сейчас.

– Решайте… А мне теперь все равно. Здесь мне не работать. Все решили: я никуда не годен, звезд с неба доставать не умею. Мне пора…

Он встал и пошел к выходу.

– Подожди! – резко остановил его Фомичев. – Возьми себя в руки! Тебе предстоит важное испытание. Сорвется опыт со взрывами – ты будешь отвечать. На производстве нужна дисциплина. Всяким настроениям можешь предаваться дома. И я еще не все сказал.

Фомичев встал и, подойдя вплотную к Сазонову, сказал.

– Я заметил одну странную вещь. Мы с тобой жили хорошо до одного дня… Ты приходил ко мне в цех, советовался, просто заходил поболтать. И вот пришел тот день. Ты знаешь, какой день я имею в виду? Наши отношения резко изменились.

Сазонов отрицательно покачал головой.

– Так ли это? Не оскорблен ли ты, что я стал главным инженером? – в упор спросил Фомичев.

– Знаешь! – с гневом воскликнул Сазонов. Лицо его побледнело, но глаза были испуганные. – Это уж слишком. Подозревать меня в этом? Все, все, – скороговоркой смятенно произнес он. – Больше я не хочу разговаривать.

Сазонов вышел. Дверь гулко захлопнулась за ним.

…В кабинете горела только настольная лампа. Фомичев не заметил, как вошла Марина Николаевна. Она постояла, пристально рассматривая его.

– Владимир Иванович! Можно?

Он торопливо встал.

– Извините. Ждал вас.

– Может быть, я не во-время? У вас какие-то неприятности?

– Да, в ватержакетном. Вероятно, слышали.

– По всему заводу разговоры идут.

В полумраке глаза ее мягко блестели. Всегда она разговаривала с Фомичевым несколько вызывающе, словно продолжая тот самый разговор в лаборатории. Но сегодня в ее голосе звучала теплота.

Ой хотел узнать, что она думает о происшествии в ватержакетном цехе.

– Разве теперь разберешься… Сазонов раздул всю историю. Ох, какой это стал тяжелый человек! Вздорный, мелочный. Я слышала, что его собираются снимать…

– Пока оставили, но, очевидно, снимем. А как бы вы поступили?

– Попыталась бы отстоять его. Разве Сазонов уж так безнадежен? В войну он хорошо вел цех. Ну, правда, тогда тоже у него бывали неприятности с рабочими. Но инженер он опытный. Неужели вы за то, что надо его снять?

– Не решил… Мне казалось, его еще можно отстоять, заставить работать. Сегодня мы с ним, вероятно, окончательно разошлись. Но почему вы говорите только о Сазонове? А Годунов?

– Виноват, конечно, во всем Сазонов. Он ведь плохо относился к Годунову, даже я это замечала. Сазонов бывает несправедлив к людям.

– И все это перед самым началом работ на второй печи. Я очень надеюсь на успех. Поправить печь – половина дела. В два часа ночи будем делать взрывы.

– Я тоже собираюсь пойти в цех.

Марина Николаевна раскрыла папку, и они замялись делами обогатительной фабрики.

Несколько раз Марина Николаевна взглянула на расстроенное лицо главного инженера и вдруг, как девчонка, прыснула в кулак:

– Какое у вас постное лицо… Что вы из-за пустяков расстраиваетесь? Сазонов вам все заслонил. Посмотрите на завод в целом. Я хожу по цехам – и мне радостно. Какое соревнование разгорается. Ведь вы уже многое успели. Порядка стало больше. Смотрите: обогатители повышают производительность, влажность снижают, у Фирсова тоже хорошо дела идут. У всех боевое настроение. Вишневский мне сегодня цветы подарил и сказал, что это в счет победы в будущем месяце.

– Ах, вот как!.. Ну, я с ним еще поговорю насчет будущего месяца. Не обрадуется!

…В цехе шли последние приготовления к взрыву. Распоряжался всем Годунов. Фомичев с мастером обошли печь. Как будто можно быть спокойным. Все сделано правильно, Годунов держит себя в руках.

– Сазонов смотрел?

– Вместе готовили, Владимир Иванович.

На площадке появились Немчинов и Данько. Оба приветливо поздоровались с Годуновым, как будто не было недавней истории. Мастер повел их к печи.

Марина Николаевна стояла в стороне, чтобы не наглотаться газа. Пришли Вишневский и Гребнев, остановились возле Марины Николаевны.

Только Сазонова нигде не было видно.

Тревожное чувство ожидания владело всеми. Рабочие двигались молча, сознавая важность происходящего. Электровозы замедляли ход, проходя мимо печи, и машинисты с любопытством оглядывали собравшихся.

Появился Сазонов. Губы у него были твердо сжаты, лицо замкнутое, неприветливое.

– Попрошу всех лишних людей с площадки удалиться! – распорядился он.

Все, за исключением Фомичева и Сазонова, спустились вниз и столпились возле навеса с запасными частями. Тут же стояла группа рабочих – ватержакетчиков, ожидавших результатов взрыва.

– Где же Годунов? – нетерпеливо спросил Сазонов. – Можно начинать, Владимир Иванович?

– Начинайте…

Из-за печи показался Годунов.

– У меня все готово.

– Пора, Годунов, – сказал Фомичев. – Как условились: не больше двух зарядов в один прием. Если взрыва не будет, к печи не подходить. Через десять минут начинай.

Выключили на печи дутье. На площадке стало тихо. Электровоз, подходивший с составом руды, остановился и, подавая тревожные сигналы, стал медленно оттягиваться назад.

Годунов пошел к печи. Двое рабочих последовали за ним.

Годунов наклонился, заглянул в печь, выпрямился. Рабочие подали ему заряд, насаженный на длинную пику. Мастер быстро опустил его; таким же рассчитанным движением опустил второй – все трое отскочили от печи. Раздался взрыв. Сноп искр и кусочки раскаленной спекшейся шихты вылетели на площадку. Все трое подбежали к печи, повторили операцию. Новые взрывы. И так несколько раз.

«Должно все пройти хорошо», – подумал Фомичев. Он провел рукой по влажному лбу и посмотрел на Сазонова. Инженер напряженно следил за действиями Годунова.

Мастер и рабочие зашли с другой стороны печи. Теперь их уже не было видно, только слышались время от времени взрывы, и опять вылетали на площадку снопы искр и раскаленные куски шихты.

Произошла какая-то заминка. Фомичев и Сазонов тревожно переглянулись.

– Что такое? – пробормотал главный инженер.

Он двинулся к печи.

– Владимир Иванович! – предостерегающе сказал Сазонов, схватив его за рукав.

– Пустите…

Но в это время из-за печи вывернулся Годунов, увидел инженера и предостерегающе махнул рукой:

– Назад!

Раздался самый сильный взрыв. Фомичева и Сазонова осыпало искрами и раскаленной пылью.

– Все! – торжествующе крикнул Годунов.

Инженеры побежали к печи.

Стоявшие внизу слышали только взрывы, чередовавшиеся через разные промежутки времени. Напряженное ожидание исхода опыта не покидало их. Когда сверху крикнули: «Все!» – они, толкая друг друга, побежали к лестничке.

Годунов, стоя рядом с инженерами, рассказывал:

– С правой стороны очень крепкая корка оказалась, как приваренная. Сделали два взрыва – не отстает. Тогда я заложил двойной заряд. Сорвало!

Немчинов и Данько первыми поднялись на площадку. Их встретил возбужденный Сазонов.

– Кажется, все в порядке, – доложил он директору и парторгу.

Подошли Кубарев и Годунов.

– Теперь у вас есть все возможности показать превосходную работу, – сказал Данько, обращаясь ко всем троим. – Начинайте в цехе соревнование за самые высокие технические показатели, открывайте лицевые счета в фонд пятилетки. Товарищ Сазонов поможет вам в этом. Ведь поможете, товарищ Сазонов?

– У нас уже идет соревнование, – нехотя ответил Сазонов.

– Какое же это соревнование – без огня и страсти? Нет у вас подлинного соревнования. Вот теперь самое время по-настоящему начать его. Ведь вы славно работали, умеете работать, были совсем недавно первыми в рядах соревнующихся.

Фомичев, довольный, осматривал печь. Глыба холодных материалов отошла от печной кладки и распалась на крупные куски. С силой гудел в печи воздух, языки зеленого пламени, радуя сердце, вихрились на поверхности. Теперь только усилить тепловой режим – и ватержакет «пойдет». Словно тяжелый груз свалился с плеч Фомичева.

Подошел Годунов.

– Поздравляю, – сказал взволнованно Фомичев и крепко пожал руку мастера.

Обойдя печь и вернувшись на верхнюю площадку, Фомичев увидел Сазонова и Марину Николаевну. Директор и парторг ушли домой.

– Видишь, как все хорошо получилось, – сказал Фомичев. – Ведь можно было обойтись без остановки печи.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сдержанно заметил Сазонов. – Посмотрим, как в работе печь себя покажет.

– Это уж от тебя зависит. Годунов! – крикнул главный инженер, заметивший мастера. – Теперь домой – отдыхать.

– Подежурю до утра, – сказал Годунов, подходя; он не мог скрыть радости и, разговаривая, все оглядывался, прислушивался к реву воздуха в печи.

Фомичев сейчас испытывал одинаково доброе чувство к начальнику цеха и мастеру. Вот бы им всегда так работать! Как это Сазонов не может понять радости таких минут в цехе? Большое дело сделали – теперь все у них пойдет лучше и легче. Они одолели подъем. Начинается настоящая работа, а впереди столько может быть еще радостных удач и достижений.

Сазонов постоял еще немного и, сославшись на что-то, покинул цех. Держался он подчеркнуто вежливо, на Фомичева старался не смотреть.

Фомичев пошел проводить Марину Николаевну.

– У вас будут еще просьбы? – лукаво спросила она.

– Непременно. Строжайший контроль за ватержакетным цехом. Самый строгий и придирчивый. Ведь взяли мы одно препятствие, – удовлетворенно произнес он. – Сазонов меня порадовал: захотел – и все подготовил. А вам спасибо. Вы всех начальников так подтянули: стали интересоваться потерями, и вот уже потери пошли вниз.

– Невелика моя помощь. Вы сами теперь стали интересоваться центральной лабораторией.

Они уже давно стояли у подъезда.

– Что же, – протяжно сказала Марина Николаевна. – Всех вы поздравляли, теперь и я вас поздравляю с преодолением первого рубежа обороны противника. Кажется, так говорят на вашем военном языке, – она протянула ему руку. – До свиданья, – и исчезла в темном подъезде.

Фомичев постоял с минуту, все еще ощущая тепло ее руки. Он увидел, как загорелся свет в комнате Марины Николаевны, и медленно пошел вдоль улицы.