Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
9
Георгий Георгиевич после большого перерыва принимал рабочих.
Три года назад закончилась война. Немчинов хорошо помнил шумный и радостный День Победы. Празднично сияли лица людей. Вся жизнь, работа отныне приобретали иной смысл.
Почти пять лет со стен цехов не сходили призывные лозунги и плакаты: «Все – для фронта!», «Что ты сделал для победы над врагом?», «Родина-мать зовет!», «Твой труд служит делу нашей победы!». Работали бригады гвардейские, фронтовые. Высшей похвалой были слова «гвардеец производства». Наступил мир. Первые и странные дни.
Заводы, выпускавшие танки и самолеты, минометы и орудия, снаряды и гранаты, перестраивали производство, переходили на мирную продукцию. Для медеплавильного завода с наступлением мира мало что изменилось. Они выпускали медь – металл, нужный как в дни войны, так и в дни мира. Правда, в войну у них появились таинственные спеццехи – номер 1, номер 2, номер 3. Для входа в них существовали особые пропуски, вооруженные часовые стояли у дверей. Несколько рабочих этих спеццехов за успешное выполнение оборонных заказов получили военные ордена.
С концом войны таинственные цехи опять стали механическими, литейными и кузнечно-прессовыми. Они снова начали работать на завод. Работали, как и в войну, в три смены. За войну некогда было ремонтировать оборудование, многое поизносилось, требовало быстрейшей замены, уменьшился резерв запасных частей.
Пришел план послевоенной пятилетки – план восстановления и развития народного хозяйства СССР. Грандиозная перспектива открылась перед народом. В плане говорилось не только о чугуне, стали, прокате, цветных металлах, автомашинах, паровозах, станках, трубах… В нем сообщались и цифры производства велосипедов, патефонов, часов, радиоприемников, фотоаппаратов, духов…
Открывались новые горизонты. Пора счастливого труда для страны, для роста ее. Благородный труд для жизни.
По пятилетнему плану заводу наметили увеличение выплавки меди. Работать стало сложнее. Надо было уложиться в себестоимость, не допускать излишнего расхода материалов, труда, электроэнергии. Словом, надо было считать и считать.
Пришел план культурно-бытового строительства: нужно строить новые дома, школы, больницу, кинотеатр, благоустраивать поселок. Из «архива» извлекли генеральный план поселка. Он так и пролежал в «архиве» всю войну. Теперь он висел перед глазами директора в кабинете.
Немчинов думал: «Мы стали старше, опытнее. Работники в промышленности накопили большой опыт. Вырос новый рабочий класс, люди овладели техникой, знаниями. Повысилась общая грамотность в стране. Все это помогло отлично справиться со всеми трудностями работы в военное время. Все это поможет успешно выполнить послевоенную пятилетку».
В этот день Немчинов принял нескольких бывших воспитанников ремесленного училища, тех самых «сынков» и «малышей», которые в дни войны заменили на заводе отцов, не ударили в грязь лицом, были не из последних в социалистическом соревновании. У них уже развернулись плечи, не было юношеской округлости лиц, на подбородках пробивалась мягкая щетинка. Это уже были молодые мужчины. Многие из них сейчас отлично работали бригадирами, мастерами. «Наша молодая гвардия», – с нежностью думал о них Немчинов. Он питал к ним особую привязанность, видел в них не только прошлое, но и будущее завода.
Двое бывших «сынков» вошли вместе. Они просили Немчинова дать им отдельные комнаты. Живут они сейчас в общежитии, там шумно, а им надо заканчивать десятый класс вечерней рабочей школы.
– Кончите школу – дальше что? – спросил директор завода.
– В заводский техникум поступим, на вечернее отделение, – ответили они дружно.
– Правильно, – одобрил их выбор Немчинов. – Что же мне с вами делать? – Он задумался. – Много у нас учащихся ребят, все просят комнаты. В июле будут у нас готовы два дома, и тогда отведем несколько квартир для учащихся. Дам вам комнату на двоих. Хорошо будет?
– Можно помириться, – снисходительно сказал один из учащихся.
– Так уж и помириться, – засмеялся Немчинов. – В институтах не все студенты имеют на двоих комнату. Я тоже был студентом.
Следующий посетитель также был из бывших ремесленников.
– А я вас знаю, – сказал Немчинов, вглядываясь в его лицо, покрытое крупными, как чечевица, веснушками.
– Я работаю…
– Подождите-ка, сам вспомню, – у Немчинова была цепкая память на лица и фамилии, а у этого посетителя уж очень было приметное по россыпи веснушек лицо. – Вот и вспомнил: работаете помощником мастера в дробильно-помольном отделении. Герасимчук? Из Белоруссии к нам приехали. Ну, садитесь, товарищ Герасимчук. Что у вас?
Герасимчук неловко, как-то боком, сел в кресло, приподняв острые локти.
– Комната нужна. Отдельная.
– Зачем же отдельная?
– Жениться решил.
– Ах, вот что! Кто невеста? Не секрет?
– Какой же секрет, если в цехе все знают. Тоже на обогатительной работает. Лаборантка.
– Где невеста живет?
– С подругами.
– Ах, молодежь! Вы женитесь, а нам заботы, – добродушно сказал Немчинов, снимая трубку и вызывая начальника жилищного отдела.
– Знаю Герасимчука, – сказал тот. – Был он у меня. Ничего сейчас не могу сделать. Нет свободных комнат.
– Надо найти… Дело срочное. Нельзя такие дела откладывать. Надо понимать молодых. Даю неделю сроку.
Герасимчук, напряженно следивший за разговором, облегченно вздохнул.
– Будет комната через неделю, – пообещал Немчинов. – Ну, мир вам и счастье в обшей жизни, – он протянул руку, прощаясь. – А на новоселье обязательно к вам приду.
– Просим, Георгий Георгиевич. Я и Таня вас просим.
«Вчерашние «малыши» идут в техникумы, обзаводятся семьями, – думал Немчинов. – Это хорошо. Ох, как нужны эти два новых дома на проспекте. Надо поторопить строителей».
Большинство посетителей шли с просьбами мирного времени – о квартире, о кредите на постройку индивидуального дома, об отпуске с завода на учебу в институт…
Последним вошел чернокудрый, как цыганенок, гибкий юноша и солидным баском произнес:
– Токарь-инструментальщик Панюшкин. Из штамповочного. Жалоба у меня.
– Слушаю жалобу.
– Начальник нашего цеха товарищ Ошивалов изобретателей зажимает.
– Кого же именно?
– Вот мое предложение затирает, – Панюшкин развернул чертеж и, держа его навесу, сказал: – Крючки в нашем цехе делают.
– Какие крючки?
– А для ботинок… Вот такие, – и Панюшкин, сробев от строгого взгляда директора, приподняв над столом ногу, показал свой ботинок. – Через которые шнурки продевают. Видите?
– Ну, ну, – сказал заинтересованный Немчинов, развеселившись. – Значит, крючки для ботинок. Теперь вспомнил. А он зажимает и затирает?
– Заказ получили. Три миллиона таких крючков. За смену штампуют восемь тысяч. Это хорошие стахановки. А норма – шесть тысяч. Пинцетиком берут каждый крючок, ставят под штамп и ногой педаль нажимают. А я посмотрел и так придумал… Вот, взгляните… В нашем деле понимаете? Видите, диск. В него крючок вставлять будут. Тут сбоку храповик стоит, он и подает к штампу крючок. Вот и все. Тридцать тысяч можно за смену делать.
– А не прибавил?
– Точный подсчет, – уверил Панюшкин.
– Почему же Ошивалов затирает?
– Говорит, заказ чужой… Министерства легкой промышленности. Нечего, дескать, всякой чепухой голову задуривать. У нас своих работ полно, не расчухаешься. А по-моему, все это неверно. Раз можно лучше делать – надо делать.
– Хорошо, выясню, – пообещал Немчинов. – Чертеж-то мне оставишь, изобретатель?
– А вот, пожалуйста.
Он подошел к столу и снова стал пояснять, как у него все хорошо задумано, как все это легко выполнить.
«Чорт знает что! – подумал Немчинов. – Какие-то крючки для шнурков». Но еще раз пообещал проверить, как обстоят дела с крючками.
Утром Немчинов обходил завод. В транспортном цехе пришлось задержаться. Все жаловались: транспорт работает плохо, запаздывает с вывозкой шлаков, не во-время доставляет руду.
Опершись локтем о стол, Немчинов терпеливо слушал начальника транспортного цеха инженера Кудрявцева.
– Мило все у вас получается, Виталий Павлович, – заметил Немчинов. – Можно подумать, что у вас в отделе сидят ангелы во плоти, а не транспортники. Никакое смрадное дыхание греха не касается их. Что же мы вместе с вами напрасно три месяца назад в этой самой комнате графики составляли? Где они у вас? Перестали следить за ними? Новые будем составлять? Так-то вы участвуете в соревновании? Вы мне рассказываете о всяческих трудностях… По всем этим вопросам прошу ко мне заходить. Но когда я прихожу к вам в отдел, то извольте говорить, как вы обеспечиваете работу завода. Сейчас я хочу знать, сколько паровозов и электровозов вы завтра выпустите, сколько их будет работать ночью. А вы мне толкуете о средних и капитальных ремонтах, о горячих промывках…
– Но я говорил вам, Георгий Георгиевич…
– Не принимаю этих объяснений. Плохо работу железных дорог знаете. Там график – закон. Таким он и у нас должен быть. Завтра же доставьте мне графики и ежедневно по ним будете отчитываться. Указывайте виновных в их срыве. Буду наказывать.
Разболталось все, разхлесталось. Сегодня все неполадки особенно бросались в глаза.
Немчинов просто разбушевался в отражательном цехе. Вишневский не смог сразу назвать расхода мазута на тонну штейна. Минут через пятнадцать принесли сводку расхода материалов.
– Ясно дело, – брезгливо заметил Немчинов. – Мазут жгут, как будто это старая солома. Да и ту колхозники бережнее расходуют. Начальник цеха мазутом не интересуется, вот кочегары и безобразничают. Завод собираетесь в трубу пустить? Спасибо за такую работу. Потери у вас большие, производительность не поднимаете, вот мазут еще переводите. Отличное выполнение обязательств перед страной! Стыдно за такую работу!
Все уже знали, что Немчинов обходит завод. Начальники цехов встревоженно ждали его. Хозяйским глазом, придирчиво и строго, проверял он всю работу.
Во второй половине дня Немчинов вспомнил о юном изобретателе и заглянул в механический цех. Чертеж с заключением технического отдела лежал у него в кармане.
На пороге цеха Немчинов остановился. Несколько молодых рабочих возились у разобранного генератора. Среди них Немчинов заметил Панюшкина и кивнул ему, как знакомому.
Ошивалов увидел директора завода и поспешил навстречу ему.
Вместе с ним Немчинов обошел пролеты, сделал Ошивалову замечания о грязи в помещении, потом проверил, как выполняются срочные заказы на запасные части.
– Есть у вас токарь Панюшкин. Знаком?
– Как же… Три года у нас, – и Ошивалов настороженно посмотрел на Немчинова. – Хороший парнишка.
– Его предложение известно?
– Пустое дело, Георгий Георгиевич, напрасно он вам голову забивает. Не стоит оно этого.
– Это почему?
– Да чужой же заказ – Министерства легкой промышленности. Крючочки для ботиночек.
– Скажите, а вы ботинки без этих крючочков проносите?
Ошивалов не нашелся, что сказать.
– Технический отдел пишет, – Немчинов достал чертеж из кармана и отдал его Ошивалову. – Предложение заслуживает самого серьезного внимания, легко выполнимо. Рекомендуют, когда все будет сделано, сообщить о нем Министерству легкой промышленности. А для вас это пустое, к тому же почему-то и чужое дело. Гордость не позволяет крючками для ботинок заняться?
– Да я не возражал особенно, Георгий Георгиевич, – сконфузился Ошивалов. – Но своих заказов полно.
– Стыдно, Иван Николаевич: старый вы рабочий, стали начальником цеха. Должны бы знать, как важно всякую рабочую инициативу поддержать. Старый партиец. Историю партии, наверное, изучаете?
– В кружке. По первоисточникам занимаемся.
– Вот, первоисточники изучаете. Грамотный человек. А рассуждаете, как обыватель: не наше дело. А чье? Панюшкин правильно понял: наше дело. Вы мне этот заказ принесите. Мы заказчику напишем, что дорого с них взяли. Цену снижаем наполовину.
– Георгий Георгиевич! Для завода же я стараюсь.
– Вот и отлично. Поднимем марку завода. Ошиблись – исправляем ошибку. Завод – не частная лавочка. Панюшкину я в приказе благодарность объявлю и премирую.
Ошивалов растерянно смотрел на директора.
– Учтите этот урок.
Вечером к Немчинову зашел Данько. Немчинов вспомнил о Панюшкине и рассказал о нем парторгу:
– Вот какая молодежь на заводе. А мы ее еще плохо замечаем.
– Запоминать надо такие случаи, – сказал Данько. – Мы много говорим о коммунистическом сознании, о борьбе с пережитками капитализма. А вот это и есть коммунистическое сознание, коммунистическое отношение к общественному труду.
10
Годунов становился на партийный учет.
Он сидел в кабинете парторга завода и рассказывал о себе Данько. На этот завод Годунов пришел молодым парнишкой, здесь вступал в комсомол, с тридцатого года в партии. На фронте четырежды ранен, награжден тремя орденами.
– Я слышал о вас, – сказал Данько, – как о зачинателе стахановского движения на нашем заводе.
– Давно это было.
– Хорошая слава времени не боится. Так вы твердо решили: идете в ватержакетный цех мастером?
– Главный инженер и начальник цеха не возражают.
– Отлично. Парторгом там сейчас Кубарев. Знакомый? Включайтесь в работу партийной организации, товарищ Годунов. Мы собираемся досрочно выполнить годовой план. Поактивнее вступайте в заводскую жизнь. Перемен у нас на заводе много. Может быть, и трудновато на первых порах придется. Но не смущайтесь.
Годунов понравился парторгу. Коренной уральский рабочий, по всему видно, свое дело любит. «Вот еще одним хорошим коммунистом на заводе больше, – подумал Данько, прощаясь с Годуновым. – Укрепляется парторганизация в ватержакетном. Кубареву будет легче».
Все было почти так, как мечтал Годунов много раз еще на фронте, потом в госпитале и по пути домой. Теперь все его тревоги улеглись: он нужен заводу.
Всю первую смену Годунов ходил возле ватержакетов, присматривался к переменам в цехе, знакомился с новыми рабочими.
Вторая печь чуть «дышала», почти не принимала дутья. Соседние печи весело и ровно гудели, а на второй – почти не было слышно дыхания. Холодная масса руды скопилась в печи. Только на поверхности темной рудной массы в нескольких местах играли слабые зеленоватые сернистые огоньки. Несколько раз за смену рабочие рельсами пытались сбить верхние настилы, но скоро бросали бесполезную работу. «Да, придется с ней повозиться», – подумал Годунов.
От газа чуть першило в горле, слезились глаза. «Совсем отвык от газа», – подумал Годунов.
После смены он задержался в цехе, поговорил со сменным мастером и рабочими о второй печи. В душевую не пошел. «Начнут рассматривать, как управляюсь одной рукой. Пусть привыкнут».
По дороге домой Годунов думал о главном инженере. Ему было приятно, что Фомичев сразу поверил в него, сразу решил с ним. Не то что начальник цеха. Этот за смену не подошел к нему, словно не видел его, не поинтересовался, как прошел первый рабочий день нового мастера. «Налажу печь, за работу моей смены Фомичев краснеть не будет. На фронте его не подводил и здесь доверие оправдаю».
Он вглядывался в новые дома поселка, асфальтированные улицы, радуясь переменам. Школа, дома на проспекте – сколько нового появилось без него. Возле Дворца культуры был пустырь, а теперь он весь застроен двухэтажными зданиями. А дальше, на самой окраине, появился новый завод – четыре каменных корпуса из красного кирпича, стеклянные крыши. Железная труба высоко поднимается над цехами. Завод твердых сплавов. Он вырос на месте оврага, где всегда после дождей стояла вода, покрытая зеленоватой тиной.
Не терпелось поскорее начать настоящую работу, чтобы все заиграло в цехе. Запоет тогда радостно душа!
Он не утерпел, зашел в парк и за столиком под тремя плакучими березами выпил кружку пива. Сколько зелени стало в парке! Выросли деревья. Детишки бегали по дорожкам. Звонкие голоса их раздавались по всему парку.
Годунов посидел в саду, полюбовался зеленью.
Дома мастера ждали гости – дружки и товарищи по работе на заводе. Жена Годунова, Феня, счастливая, металась по квартире, то и дело бегала из кухни в столовую. Слышался перезвон тарелок, ножей и вилок.
Годунов прошел на кухню, одной рукой стянул гимнастерку и стал умываться горячей водой. Жена остановилась и смотрела на красноватые рубцы возле его правой лопатки. Умывался Годунов неловко.
– Дай я помогу, – сказала она.
– Помоги.
– Не сидится тебе дома, – не удержалась она от упрека. – Кто тебя на завод гонит? Все фронтовики отдых имели. Без тебя там не управятся?
– Нужно.
Она замолчала, зная его упрямый характер. Все такой же, не изменился на фронте. Сказал, как отрезал.
На кухне Годунов переоделся в новый военный костюм, обдернул гимнастерку, причесал перед зеркалом короткие светлые волосы и вышел к гостям.
Бутылки, тарелки с закусками уже стояли на столе. Хозяин хотел по-хорошему, по-богатому отпраздновать встречу со старыми заводскими друзьями. Жена ради такого праздника постаралась. Годунов остался ею доволен.
Когда рюмки были налиты до краев, – чтоб полнее жизнь была! – Кубарев, самый старший из гостей, поднялся и сказал:
– Первую выпьем за встречу с Андреем. Славно он воевал! Пожелаем ему теперь удач в заводской жизни. Твое здоровье, Андрей! За счастливую жизнь!
Все стали чокаться с Годуновым, а он смотрел на гостей и думал, что кончились его фронтовые и госпитальные дороги. Вот опять он дома, сидит в кругу своих заводских товарищей.
Теперь уже не произносили тостов, бутылки шли в круговую, за столом становилось шумно. Гости говорили о заводских делах, замелькали незнакомые Годунову фамилии начальников цехов, мастеров, инженеров. Он не мог принимать участия в разговоре гостей. Да, это был его мир, но он, Годунов, пока еще стоял в стороне от него, ему только предстояло по-настоящему войти в него.
Радость, испытанная Годуновым, когда он еще только из окна вагона увидел поселок и завод, стала теперь полной. Исполнились все его желания. Снова пойдет он с друзьями в трудовые бои!
В комнату проник отсвет огненного зарева.
– Медь разливают! – громко сказал Годунов и подошел к окну.
Гости столпились возле него. Все молчали. Огни цехов, яркие в темноте, излучали мягкий свет. От большого шара бенгальского огня ползла непрерывная цепочка оранжевых плиток меди, разлитой на чушки.
Бенгальский огонь потух, проползли и скрылись последние оранжевые плитки, и сразу на заводе стало темнее.
– Мало меди даем, – сказал как бы про себя Кубарев, но Годунов услышал его и повернул голову. – Прогремели свою славу.
– Сами виноваты, – ответил Годунов. – Больше и винить некого.
– Я так и говорю: прогремели мы свою славу.
– Не понравились мне ваши порядки, – горячо сказал Годунов. – Уж больно тихо в цехе, прямо как в госпитале или на курорте. Помнишь, как мы работали? Да и в войну вы отлично работали. А сейчас разве у нас такое время, что можно спокойно и без тревог жить? Вторая печь совсем затихла. Эх! Знаешь, как на фронте мечтали о работе. Кажется, что угодно отдал бы, но только бы хоть смену у печей постоять.
– Это что и говорить, – согласился Кубарев. – Любим мы труд – самое святое дело для нас. А наш начальник какой! – зло произнес он. – Ленивый стал наш начальник. В войну крутился, как волчок. А теперь всем доволен. Вот на курорт ездил, вернулся на завод, словно на отдых после отдыха. Ни о чем не беспокоится. О наших письмах товарищу Сталину знаешь? В военное время уральцы дважды в год писали товарищу Сталину, как они фронтовые заказы выполняют. Всегда уральцы свое слово держали. И теперь обещали мы товарищу Сталину для мирного строительства, как в войну работать. А где наше слово? Потушили звезду! Думаешь, не больно нам? Перестали свое слово держать. Как же это так? Звезду потушили! Всю войну горела, после войны тоже. А теперь нет звезды над заводом. Подумать только! У меня сын в пятом классе, одиннадцать лет парнишке, спрашивает: «А ты тоже виноват, что звезда не горит?» Что я ему скажу? Ишь, о чем дети спрашивают.
– Что-то ты больно много о Сазонове говоришь… Не в начальнике дело. Потребуется – другого дадут. А сами? Рабочей руки не вижу. Хотел сегодня узнать, как смены работают, – никто сказать не мог. «В получку, – говорят, – по ведомостям зарплатным узнаем». Ты – парторг. Где твои коммунисты? На твоем месте я собрал бы коммунистов да обстоятельно поговорил бы с ними.
– Это ты верно говоришь, Андрюша, – согласился Кубарев. – Я тоже виноват. Мне и Данько сказал: о других говорю, а сам работы не показываю. Упустил я многое. Помоги мне повернуть цех. Хорошо сделал, что пришел. Помним мы тебя, Андрюша. Ждали, что опять с нами будешь. Жизнь-то у нас по мирному времени круто развернулась. Душа радуется. А разве без нашей общей работы она могла бы так подняться? Нет! Мы ее подняли.
Феня внесла самовар, потом огромное блюдо с пирогами.
– Хватит вам у окна стоять, – сказала она. – Попробуйте мои пироги с рыбой, с капустой. Не знаю, удались ли…
– Фенечка, – умиленно произнес Кубарев. – Золотые у тебя ручки. Да разве ты плохие пироги поставишь? Дождалась мужа – опять пироги на столе. Жизнь в дом вернулась.
Рядом с Годуновым сидел мастер Точилов. Наклоняясь к Годунову, прихлебывая мелкими глоточками чай, он медленно говорил.
– Я вот, Андрей Степанович, как приду домой, сразу за газеты и журналы. Интересуюсь всей рабочей жизнью. По всему миру у рабочего класса война с капитализмом идет. В Греции партизаны бьют монархистов? – он загнул один палец. – Посчитаем дальше. В Индонезии не сдались? – он загнул второй палец. – Рабочая Испания разве молчит? Китай поднялся? В Италии, Франции, Англии, Америке – забастовки? – Он положил на стол большие кулаки. – Вот она сила – в рабочих руках. Стоит рабочий класс! За власть бой ведет. В коммунистов стреляют, в рабочих вождей – думают в наше сердце попасть. Народ в тюрьмы кидают. Да разве можно весь народ под замок посадить? Читаю вот так, а сам думаю. Правда-то о нашей жизни до всех друзей доходит. Видят они – цветет наша страна. Эту нашу силу они и сейчас видят. Она и им силу для борьбы дает. Там теперь никак с послевоенной разрухой не справятся, безработица растет, хлебные пайки урезывают, цены повышают, – все туже петлю на рабочем затягивают. А у нас?. Весь народ о коммунизме думает. Хотим в коммунизме пожить, – торжественно произнес он, разжимая пальцы рук. – Вот наша путь-дорога. Так я говорю, Андрей Степанович?
– Правильно, Никита Павлович.
Мастер посмотрел на лицо Годунова. Мягкая спокойная улыбка освещала его бледное лицо. Казалось, что глаза его излучали свет, бросавший отблеск на все лицо. «Вот какое оно счастье, когда человек приходит к себе домой», – подумал о нем Точилов. Годунов внимательно слушал каждое слово Точилова. Ему было все интересно слушать.
– Придешь на завод, – сказал Точилов, – увидишь, какая у нас молодежь. Хорошему молодежь у нас учат. – И он словно для убедительности поднял руку. – Говорят ей: будьте подлинными патриотами, по-коммунистически думайте о своей жизни, о труде. Новых людей у нас в стране воспитывают для нового общества. Вот какая забота у партии и государства. На заводе иногда подумаешь: завод это или университет? После войны техникум открыли. Вся молодежь в него тянется. У меня в смене трое – студенты да пятеро в вечерней рабочей школе. Иной раз задумаешь что, сидишь, считаешь – никак не получается. Позовешь такого студента или ученика – раз, два – и готово. Такие рабочие пошли.
Годунов оглянул гостей.
– А звезду зажжем? – вдруг спросил он одного Точилова, но все его услышали. Кубарев недоуменно посмотрел в его сторону.
– А кто же в этом сомневается? – спросил Кубарев с угрозой, словно в комнате был человек, с которым он собирался сейчас сцепиться. Точилов молча смотрел на Годунова, потом медленно внушительно сказал:
– У нас в цехе так говорят… Мы давали слово – мы его и выполним. По-другому и быть не может. Вот так, Андрей Степанович, говорят у нас. Так и мы все скажем. Правда? – он оглянулся на всех и увидел согласные с ним лица. – А теперь спасибо за угощение. Домой пора, – и он первый поднялся из-за стола, пожилой, большой и грузноватый мастер.
