Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
8
Уже не раз Владимир пытался поговорить с отцом об уходе с завода в армию. Семен Семенович отмалчивался, сознавая свою неправоту перед сыном, или неопределенно отвечал, что как только станет полегче в доменном, поправятся там дела, так он и сам напомнит про обещание начальнику цеха. Но время шло, и все оставалось попрежнему.
Как-то и жена заговорила об этом же с мужем.
– Отпусти ты его, – настойчиво сказала жена. – Ты смотри, как он мучается, места себе не находит.
Семен Семенович с изумлением посмотрел на нее.
– Другие рады, что все у них дома, а ты его на войну шлешь?
– Разве я шлю его? – обиделась жена. – Думаешь, легко мне? Да ведь нужно… А ему тяжело и стыдно. Все его товарищи и друзья в армии. Вон и в народе нехорошо говорят: его не берут потому, что отец – начальство в доменном и сына возле себя держит.
– Дураки говорят, а ты их слушаешь, – рассердился Семен Семенович. – Всех не переслушаешь. Нужен он мне на заводе, – заключил мастер.
Клемёнов видел, что дети, даже став взрослыми, остаются, как в детстве, ближе к матери, чем к нему. Во всех трудных случаях они прежде обращаются к ней, а уж потом к нему. Умела жена слушать их и понимать лучше, чем он. Даже у Степана завелись с ней какие-то секреты. Ей же Зина показывала письма, которые присылал с фронта Сергей Иванович. Семен Семенович немного даже ревновал жену к детям.
Ударили крепкие уральские морозы. Туман стоял над побелевшим городом, и сереньким, тусклым и коротким дням, казалось, не будет конца. Окутанные плотным туманом домны шумели особенно тревожно. По ночам огни завода, затянутые плотной пеленой, вдруг возникали в темноте. С перебоями поступали кокс и руда, выходил из строя водопровод. Обмораживались люди и выбывали с работы.
Все домашние заботы у Семена Семеновича отошли на задний план. При редких встречах с Степаном мастер даже забывал спросить его, как у сына идут дела на строительстве. А уж делами Владимира и Зинаиды он и вовсе не интересовался. Завод отнимал у Клемёнова все время.
И в эти самые беспокойные дни Владимир вздумал напомнить о своем желании уйти в армию. Мастер даже огрызнулся на сына:
– А завод – не фронт? Вот ты какой непутевый… Люди работают, себя не жалеют. Все думают, как бы побольше для фронта сделать, а ему, видишь ли, тут не место. Тут тоже военный фронт и не легкий.
Семен Семенович не заметил, как с приездом Степана все дети особенно сдружились. Теперь не так уж разительна была между ними разница возрастов. В те вечера, когда Степан бывал дома, дети все собирались вместе и могли просидеть чуть не до рассвета. Но старший оставался старшим, он стал поверенным и советчиком младших.
Степан знал, что Владимир рвется на фронт. Ему было жаль брата, но знал он упрямство и твердость отца и не решался на разговор с ним. Да и понимал, что по-своему отец прав – Владимир нужен на заводе.
Но как-то Владимир и сам заговорил об этом с братом.
– Так я и буду всю войну на заводе сидеть, Степан? Почему я должен тут сидеть, когда все воюют?
– Положим, тут тоже люди нужны.
– А тебя не беспокоит, что ты остался в тылу?
– Меня? Если бы кто другой спросил, то и отвечать бы не стал. А тебе отвечу. Очень хотел пойти на фронт. Я – строитель, мог бы пригодиться в инженерных войсках. Просил об отправке на фронт еще в первые дни войны. Но у меня положение было трудное. Я отвечал за строительство завода, потом за эвакуацию оборудования и уничтожение зданий. Меня не всякий мог заменить. Я не видел за собой право решать, где я сейчас нужнее, я мог только выражать свое желание. Мною распоряжалась партия, я привык подчиняться ее решениям. Решили: сейчас мое место на строительстве – это мой фронт. Вот я и приехал сюда. Скажут: нужен фронту – поеду на фронт. Вот ты и спроси себя, имеешь ли ты право сам решать этот вопрос.
– Я решил, но не пускают.
– Не пускают? Отец?
– Он. Да и начальник цеха возражает. Просил партийный комитет помочь – отказались.
– Значит, у них есть основания отказывать тебе.
– А я своего добьюсь.
– Ох, нет у тебя еще настоящей выдержки. Ты сколько времени кандидатом?
– Полгода…
– Все понятно… Смотри, кандидатский стаж тебе нужно выдержать. Парторг о твоих настроениях знает? Намял бы я тебе бока, приучил бы к дисциплине. С ней шутить нельзя.
Владимир помолчал. Вот так же частенько молчал отец, прежде чем принять решение.
– Спасибо, Степан, – горячо сказал он.
– За что же меня благодарить?
– За хорошие советы. Ведь я думал самовольно сбежать с завода. Уж все и подготовил. Но на фронт я все же поеду, только с разрешения, – и он лукаво усмехнулся.
Зинаида, молча слушавшая разговор братьев, вдруг встала и подошла к столу. Лицо ее было взволнованно. Степан с удивлением смотрел на сестру.
– Степан, – сказала она звенящим от напряжения голосом, словно не могла совладеть с своим волнением. – А мне что делать?
– А разве ты ничего не делаешь?
– Обучаю мальчиков и девочек музыке? Какая же от этого польза войне? Этим я и до войны занималась. Ведь война же идет! А что у меня изменилось? Работаю на своем месте, не голодаю, не холодаю. Да отец в сотни раз благороднее меня. Он же из сил выбивается, а работает, ни на что не жалуется. Вот рядом с нами живет приезжая женщина инженер-конструктор. Она пошла в столовую работать подавальщицей. Она и то больше пользы приносит, чем я – кормит рабочих. Ведь не легко ей, инженеру, работать подавальщицей. Зато другая женщина, физически более сильная, пошла работать на завод.
– Какая глупость, – досадливо произнес, поморщившись, Степан. – Эта твоя инженер-конструктор пошла в столовую не из высоких побуждений, а из-за мелкого и корыстного расчета. Уверен, что столовой заведует какой-нибудь ее близкий знакомый. Там, наверное, воровство идет отчаянное… – Он брезгливо пожал плечами. – Я у себя тоже нашел в столовой таких идеалистов. Думал отдать под суд, а потом послал в цехи работать. Она конструктор? Вот я и заставлю ее на заводе работать. Завтра же это сделаю.
– А меня ты где заставил бы работать?
– Тебя я вернул бы к мальчикам и девочкам, – шутливо сказал он. – Да заставил бы почаще концерты устраивать для матерей. Пусть видят, как их дети учатся.
– Не шути, Степан. Для меня это очень и очень серьезно.
– А я не шучу. Володьку я понимаю, а тебя, извини, нет. Ты любишь музыку? Веришь, что война закончится нашей победой? А коли так, мы все обязаны думать о послевоенной нормальной жизни. В ней нужны будут нормально образованные дети. Так вот для этого и работай. А есть и более близкие цели. Все матери твоих учеников работают на заводах по десять-двенадцать часов без выходных дней. Дети остаются одни, присмотра за ними почти никакого нет. Отвлеки их от улицы, займи. Может быть, среди них есть и одаренные ребятишки. Помоги им узнать себя. По-моему, воспитание – одно из благородных занятий. Ну, а уж коли у тебя остается много свободного времени и мучаешься ты всякими пустяками, – пойди в госпиталь. Там нуждаются в сиделках. Но я думаю, – он помолчал, что-то соображая, – будет лучше, если ты просто увеличишь часы занятий с ребятами. Займись школьниками моего завода. Организуй в нашем поселке музыкальную школу. Беспризорны ребятишки сейчас, сколько неприятностей матерям доставляют. Тебе многие благодарны будут, всю жизнь тебя будут помнить. Вот тебе и дело.
– Спасибо тебе, Степан, – повторила Зина слова брата.
Он засмеялся.
– Опять спасибо… Милые вы мои чудаки… Организуешь школу?
– Попробую.
Зину увлекла мысль о музыкальной школе на строительстве. Она разузнавала, где можно достать инструменты, искала преподавателей, ноты. Хлопот оказалось гораздо больше, чем она думала. У Зины совсем не оставалось свободного времени.
А Владимир упрямо осуществлял свою мечту уехать на фронт.
В один из дней Семен Семенович вернулся с завода в встревоженном состоянии и первым делом спросил, дома ли Владимир.
– Значит уехал. А! Уехал! Ведь как хитро всех обошел. Окрутил Василия Яковлевича. Ну, пусть он на себя пеняет, разжалобился.
Никто ничего не понимал. Владимир сутки перед этим работал на заводе, помогал в ремонте на доменной печи. Домой так и не появлялся. Все думали, что он еще на заводе.
Семен Семенович рассказал, что начальник цеха был сутки вместе с рабочими. День был морозный, все перемерзли. Когда закончили ремонт, начальник цеха пригласил всю бригаду в столовую и распорядился выдать водки. Выпил вместе с ними. Охмелел, и в это время к нему подсел Владимир и начал уговаривать отпустить его с завода, снять с него бронь. Начальник цеха сначала упрямился, потом смягчился и сказал, что пусть он к нему завтра зайдет. «А зачем откладывать?» – спросил Владимир и протянул заявление. Начальник цеха сам не знает, как его рука подписала разрешение на уход с завода. Владимиру же только этого и надо было. Не заходя домой, он отправился в военкомат, где у него сидит приятель. Все было мигом устроено.
Где теперь Владимир? Верно уж едет в поезде. Даже домой не решился зайти.
Весь вечер Семен Семенович был молчалив. Несколько раз прошел мимо дочери, но ни слова не сказал ей. Он словно томился и не находил себе места в комнатах. Пришел Степан, но и он не разговорил отца.
Семен Семенович думал о сыне. Как ошибся он во Владимире, считая его за пустого человека. Вот нашел он в себе силы уйти из дома на фронт, ни с кем не советовался. Значит, есть во Владимире такое, по чему он меряет свою жизнь, сам намечает путь, по которому должен итти.
Дело отца – помогать детям итти той дорогой, которую они избирают себе. Степан не рвется на фронт. Работает много, строит завод, занят важным делом. Зинушка занимается музыкой больше, чем до войны. Степан ее поддерживает, торопит с открытием школы у него на строительстве. И это очень нужное дело. Степану можно верить.
Впервые Клемёнов так смотрел на своих детей.
Владимира ему было жалко. И было больно, что не простились они, не проводил он сына в дорогу. Владимир был хорошим горновым, Семен Семенович, думая о будущем, уже видел Владимира мастером у доменных печей. Теперь же неизвестно, как все случится. Вернется ли Владимир? На фронт ушло много молодежи, а сколько ее вернется?
Клемёнов вошел в комнату, где сидел Степан, рассматривавший чертежи, и с минуту молча смотрел на него.
– Ох, какие вы все у меня упрямцы, – с лаской сказал он.
– Наверное в отца.
– Нет… У вас свое упрямство. От своей силы. В старое время упрямство ломать умели. А если не упрямство, то человека ломали. А вас попробуй сломай или сверни. Как у тебя с заводом? Скоро снаряды начнешь давать?
Этим все и было сказано о Владимире. Степан сложил чертежи и стал рассказывать. Отец сидел рядом и внимательно слушал его.
– А ведь большим Урал наш стал, – сказал он. – Смотри, сколько сюда заводов привезли, сколько новых строят, и всем место нашлось. Услышат еще немцы Урал. А приедут наши люди с войны и родных мест не узнают. – И неожиданно закончил: – Хороший мастер из Володьки рос, а теперь жди – вернется ли…
9
С некоторых пор Семену Семеновичу все чаще попадалась на улице Варя Корешкова. Всякий раз она улыбалась так, как будто ее радовали неожиданные эти встречи. Однако мастер мог поручиться чем угодно, что Варя намеренно выходит на улицу в те часы, когда он направляется на завод или возвращается домой.
Девушка почтительно здоровалась с Клемёновым, и он ласково отвечал ей:
– Здравствуй, дочка.
Варя осведомлялась об Аграфене Игнатьевне, о Зине и, как будто между прочим, спрашивала, опустив застенчиво глаза, не пишет ли Владимир.
– Дождешься разве от него путного письма, – отвечал Семен Семенович. – Пишет – жив, здоров, а больше и ничего.
Старик понимал, что Варю интересует больше всего Владимир, и ему были приятны ее вопросы о сыне. Владимир писал им часто. Правда, письма были коротенькими. Сообщал сын, что служит в гвардейской части, в разведке, ходит в разведку и за захват «языка» он и его товарищи награждены медалями «За отвагу».
В каждом письме Владимир спрашивал о заводских делах, слал приветы товарищам, интересовался, не вернулся ли кто с войны. О Варе в письмах не упоминал.
Девушка молча выслушивала мастера. Варя все ждала, что Клемёнов скажет что-то особенное, важное от Владимира для нее.
Но этого Семен Семенович сказать не мог, а солгать боялся. Ему становилось жалко Варю, и мастер спрашивал:
– Ну, а как тебе работается, Варя?
– А все так же, – отвечала девушка, поднимая на него глаза и силясь улыбнуться. – Днем работаю, а вечером в техникуме учусь. Вот и вся моя жизнь… На двух станках сейчас работаю.
– Как на двух? – недоумевал мастер. Все другие профессии, кроме доменщика, казались ему очень сложными, требующими особого умения и сноровки.
Варя смеялась и говорила:
– А вот так – справа мой станок и слева мой станок. Один запущу, за второй берусь…
– И успеваешь так бегать?
– Успеваю. Да и не надо бегать, хватает времени.
– Молодчина… Смотри только, руки себе не отхвати.
Раз как-то Варя тихо попросила:
– Будете Володе писать, Семен Семенович, пошлите ему привет и от меня.
– А ты ему сама бы и написала.
Она задумалась, потом подняла смущенные глаза и откровенно сказала:
– Помните, как все у нас было? Прогнала я его потом, когда из больницы вышла. А теперь вроде как раскаиваюсь. Может, он и не поверит мне, что я ему от сердца пишу.
– Что ты, Варя, что ты, – замахал руками Семен Семенович, убежденный, что сын будет рад письму.
Но она опять попросила послать от нее привет.
В письме Владимиру мастер написал привет от Вари и счел нужным добавить, что она на заводе «тысячница», т. е. свои нормы выполняет на тысячу процентов и успевает учиться в вечернем машиностроительном техникуме.
На это письмо Владимир не ответил. Прошел месяц, другой, а сын продолжал молчать. Это пугало всех. Тайком от домашних Семен Семенович написал письмо командиру части. Однако и на него не получил ответа.
Семен Семенович серьезно встревожился.
Шла вторая военная зима – зима Сталинграда. Этот город у всех был на устах. В тылу люди каждый день просыпались с одной мыслью: стоит ли еще Сталинград, не пал ли он под ожесточенными ударами врага?
Не там ли был и Владимир, думал Семен Семенович. Ведь в письмах он упоминал о большой реке и о боях у исторического города.
Клемёнову в эту зиму сильно нездоровилось, но он, пожелтевший, похудевший, продолжал работать в доменном. Невозможным казалось в такие дни, когда вся страна, затаив дыхание, следит за битвой у Сталинграда, уйти с завода. Стали отказывать ноги, Семен Семенович завел палку.
Степан все еще жил у них. Построенный им завод уже давал снаряды. Теперь Степан был директором этого действующего завода, продолжал расширять его, строить новые цехи, большой поселок, клуб.
Семен Семенович бывал на заводе у Степана и в поселке. Места, где теперь стояли кирпичные корпуса, обнесенные высоким деревянным забором с угловыми башенками для часовых, и вытянулись улицы нового поселка, были знакомы ему с детства. Когда-то возле ручья стояли три старательских избушки. Клемёнов даже попытался отыскать это место. Но где там… Казалось, что и не было тут никогда дремучего таежного леса и тех избушек и место это обжито давным-давно. Теперь лента асфальтового шоссе соединяла поселок с городом. Катили по шоссе автомашины, сбоку прокладывали пути для трамвая.
Клемёнов поразился тому, как быстро люди могут застраивать и заселять глухие места. «А Степан умеет строить, не напрасно его от фронта отставили», – думал он, разглядывая заводские корпуса и жилые дома так, как будто каждый кирпич был положен руками сына.
На заводе его больше всего поразило, как просто тут обращаются со снарядами и как много их делают – «снаряжают». Стальные болванки двигались по конвейеру. Их заливали какой-то желтой жидкостью, и она густела в снарядах, а они двигались дальше, переходя из рук в руки, бесконечной линией, и наконец их укладывали в ящики.
«Как пиво заливают», – подумал мастер, а сыну сказал:
– Много делаете, и не страшно?
– Меры предосторожности принимаем. В этом цехе запрещено иметь железные предметы. Молотки тут только медные – искры не дают.
У женщин и девушек были желтые лица, волосы, руки.
– Это от паров тротила и пикринки, – пояснил сын, и мастер с опасением стал посматривать на ядовитые взрывчатые вещества, которые заливали в снаряды.
Этого потока снарядов он долго не мог забыть. Сколько же металла шло на войну, сколько же всего съедала война. И мастер подумал, как важно, значит, было, чтобы этот завод Степан построил за четыре месяца.
Ни разу с тех пор, как приехал Степан, они не говорили о его семье. Степан иногда задумывался, замолкал, и отец был уверен, что в эти минуты он вспоминает семью, попавшую к немцам. Лишь одно выдавало тоску Степана по семье и детям: не мог он равнодушно видеть детей. Для них были построены в поселке лучшие здания – школа, детсад, детясли, музыкальная школа. Степан ежедневно обязательно заглядывал в одно из детских учреждений, сам следил, чтобы они снабжались всем необходимым. Летом все заводские ребятишки побывали в пионерском лагере.
Однажды у ворот своего дома Семен Семенович столкнулся с военным. В темноте он увидел незнакомое лицо, черную бородку.
– Вам кого?
– Клемёновых.
– Я – Клемёнов.
– Не узнаете, Семен Семенович? – весело спросил военный.
– Не могу признать.
– Узнавайте, узнавайте, – проговорил военный и уверенно, как человек все здесь хорошо знающий, прошел в сени.
Они вступили в освещенную переднюю, и Семен Семенович, вглядевшись в гостя, ахнул:
– Сергей Иванович, милый ты мой! – и крепко по-родственному расцеловался с ним.
Зинаида выглянула в переднюю.
– Сережа! Боже мой, вот неожиданность, – и растерянно остановилась перед ним.
Марков не ожидал у Клемёновых такой сердечной встречи и растрогался.
Сергей Иванович очень изменился. Взгляд его стал твердым, весь он поплотнел, возмужал. Он теперь командовал саперным батальоном на фронте. Сюда приехал на несколько дней, пока сформируют эшелон с оборудованием, который он должен был сопровождать к фронту.
– Удивительно тихо у вас, – говорил он за столом. – Знаете, что меня поразило больше всего на Урале? Огни и небо. Вечером во всех окнах вдруг засветились огоньки, веселые разноцветные огоньки. Таким от них домашним покоем повеяло. А небо чистое, голубое, и никто не думает, что могут появиться самолеты. Отвыкли мы от такой мирной жизни. Я вот ехал сюда и так мне хотелось войти в ваш дом и застать всех за столом, посидеть с вами хоть немного. А так оно и вышло.
Зина пошла его провожать.
10
Под ливнями весеннего дождя, накинув на голову платок, к дому бежала Варя. Клемёнов увидел ее из окна и понял: случилось что-то важное.
Девушка вбежала в дом, и нельзя было понять, смеется она или плачет. Вернее, она одновременно смеялась и плакала и никак не могла перевести дыхания. Высокая грудь девушки вздымалась, и она все приговаривала:
– Ох, не могу… Семен Семенович… Ох, как бежала… Вы что-нибудь знаете? Жив Володя! Письмо прислал…
И вынула из-за кофточки бумажный треугольник письма.
У Семена Семеновича затряслись руки.
Он осторожно взял письмо и пошел в комнату, надел очки, и строчки запрыгали у него перед глазами.
– Нет, не могу. Читай, Зина!
Владимир был жив и писал Варе из госпиталя. Его подразделение забросили на самолетах в глубокий тыл противника, и оно пробыло там несколько месяцев. Владимира в этом походе ранило. Теперь он в госпитале, надеется, что скоро поправится и, может быть, сумеет на несколько дней заехать домой.
На следующий день почтальон принес письмо от Владимира и Клемёновым.
Приехал на побывку домой Владимир в августе.
Это лето было необыкновенным. Отгремели курско-белгородские бои. Немцев теснили на запад широким фронтом. Каждый день по радио передавали сводки о десятках освобожденных сел и городов. Донецкие металлурги уже собирались покинуть Урал. Москва салютовала героям боев, и казалось, что московские ракеты рассыпают свои звезды и в темном небе Урала.
Только переступив порог, Семен Семенович понял, что в доме произошло событие, какого еще и не бывало: с фронта приехал сын.
Владимир повзрослел, лицо его огрубело, над переносьем залегла глубокая морщинка, только глаза были такие же веселые. Говорил он громким басом. Новенькая гимнастерка с погонами старшины обтягивала его литое тело. Да, уехал почти юноша, а вернулся мужчина. Увидев отца, Владимир встал, чуть не упершись головой о потолок, и уронил костыль.
– Без ноги? – испуганно спросил Семен Семенович.
– Со мной, – громко и радостно сказал Владимир. – Кость немного задело, сейчас почти все заросло. Еще похожу на своих ногах.
Отец стоял перед ним маленький, высохший, еще более побелевший за эти месяцы разлуки и часто моргал глазами, но не плакал.
Они обнялись и расцеловались.
От сына пахло махоркой, новым обмундированием и лекарствами. На гимнастерке висела та самая медаль, о которой он писал им давно, и орден Красной Звезды. Орден Владимир получил в госпитале.
Мать уже собирала на стол, расставляла закуски.
Они долго сидели за столом. Владимир рассказывал, как они на самолете были заброшены за двести километров от линии фронта в тыл противника и два месяца бродили там с партизанами, как потом его ранило осколками мины и товарищи поочередно несли его на носилках.
Семен Семенович молча, ужасался и все думал: «А красив парень… Куда Степану до него. Тот лядащий, худой, а этот богатырь».
После обеда Владимир о чем-то пошептался с матерью и собрался уходить. Он уже взял костыль, но увидел в передней отцовскую палку.
– Это твоя? – спросил он.
– Возьми, возьми, – предложил Семен Семенович.
Владимир постучал палкой в пол, словно пробуя ее прочность, и покачал головой. Да, стар, очень стар стал батя. Все же его радовало, что отец держится, все еще не бросает доменного.
Прихрамывая, он медленно вышел из дома и, озираясь кругом, пошел по улице, вглядываясь в силуэты домен и темный дым над ними. Как хорошо дома, как хорошо! Верно говорят, что человека, как птицу, всегда к своему гнезду тянет.
А отец тем временем уже вышел на кухню, где жена готовила тесто для пирогов.
– Куда Володька пошел, сказал?
– К Варе.
– Ну! – радостно изумился он.
Вечером вся семья собралась в дом. Пришли два товарища Владимира, один, тоже работавший горновым, другой – мастером в прокатном. Молодая поросль, поднявшаяся в дни войны.
Владимир появился позже всех и не один. Он вошел в комнату, ведя так бережно под руку Варю, как будто не у него, а у нее была перебита нога. Варя была в каком-то ярком платье, краски так и полыхали огнем, на шее желтели бусы. Платье очень шло к ней. Лицо у нее было счастливое и гордое, и в то же время нежно-тихое. И слов не нужно было, чтобы понять ее чувства.
Варю встретили, как дочь, обоих усадили в центре стола на почетном месте и нашли для них одинаковые рюмки.
Семен Семенович с гордостью оглядел всех. Вот какая у него все же семья, все трудятся, все работают, громят немцев. Он дает чугун, старший сын строит завод и каждый день шлет на фронт вагоны – да, вагоны! – снарядов, дочь заведует музыкальной школами, учит детей фронтовиков, младший – герой-орденоносец. Можно гордиться такой семьей. Слезы навернулись у него на глазах, и он поспешил выйти из-за стола.
Мастер выбрался на улицу и остановился на крыльце. Августовское черное небо трепетало от заводских огней. Вдали зарево стояло над заводом, построенным Степаном. В ночи ясно слышался тяжелый перестук прави́льных молотов на старом металлургическом. Все звуки, даже шипение спускаемого пара на кукушке, бегавшей на золотой прииск, доносились отчетливо.
Владимир, заметивший исчезновение отца, тихонько вышел на улицу и увидел его у крыльца.
– Ты что, батя? – спросил он, трогая его за плечо.
– Иди к Варе. А я ничего, постою и приду. Вот голова что-то… Иди, иди.
Но сын не уходил.
– Скоро прикончат Гитлера, – сказал Владимир, как-бы разговаривая с собой. – По-другому у нас жизнь пойдет. Соскучился я по дому и заводу. Сколько я там о вас передумал. Плохо я жизнь понимал, война многому научила. Ох, лютые до работы и жизни люди вернутся.
Семен Семенович, тронутый любовью сына к дому, посмотрел в его блестевшие от огней завода глаза и тихо сказал:
– А я уж совсем подносился. Придется из доменного уйти, не дождаться мне тебя. А без дела сидеть не могу… К ремесленникам пойду, буду мальчишек учить.
– Ты на своем веку наработался… Я и то удивляюсь, как ты все еще держишься. Откуда у тебя силы берутся?
– А у нас все Клемёновы крепкие были. Дед твой до девяноста лет у печи стоял. Может, от огня и сила у всех была. Степан вот далеко от огня, а ты против него богатырь.
Так вот и стояли под черным небом отец и сын, впервые так потянувшиеся друг к другу, пока их не позвали в дом.
Владимир прожил дома около трех недель.
Несколько раз он заходил на завод, в доменный, и подолгу простаивал на литейном дворе. Тянуло его к печам, к суете работы, в мир, который он знал и любил.
Вечерами Владимир возвращался поздно. Не стоило и спрашивать, где он проводит вечера. Все и так было ясно – у Вари. Она похорошела и расцвела в эти дни, была счастливая и радостная. Девушка и сама сознавала эту новую свою красоту и радовалась ей, смело и открыто смотрела в глаза Семена Семеновича, не стыдясь и не пряча своей любви. И мастер думал: «Пусть будут счастливы! Только бы с войны он вернулся».
В последние дни, которые доживал Владимир дома, он стал беспокойнее и все больше и больше говорил об отъезде.
– Хватит отдыхать, а то без меня войну кончат.
Наши войска в ту осень подходили к Днепру. Степан, всегда такой уравновешенный, спокойный и уверенный в себе, нервничал, все писал кому-то письма, но, кажется, никуда их не отправлял.
Отец решился спросить его, думает ли он поехать, когда будет освобожден его город, узнавать, что стало с его семьей.
Степан неохотно ответил:
– Как я могу поехать? Завод на руках, строительство… Сообщат, если живы. Да и твой адрес у нее есть.
Вопрос отца был неприятен ему. Он не знал, как ему поступить. Не мог он бросить завод, который с трудом выполнял большой план по снарядам. У него поднималась рука написать письмо в Москву с просьбой разрешить поездку для поисков семьи, но не поднималась рука бросить письмо в почтовый ящик. «Тысячи людей свои семьи потеряли, – думал Степан. – Ведь не пускают же за семьями солдат с фронта».
– А ты попроси, тебя и отпустят, – настаивал отец.
– Нет, не могу.
Этого Семен Семенович не понимал.
За несколько дней до своего отъезда, Владимир получил письмо со штампом полевой почты. Писал товарищ, лежавший с ним в госпитале, сообщал, что он сумел добраться до своей части и сейчас готовится опять к боям.
Письмо обрадовало Владимира.
– Эх, надо и мне в свою часть попасть, – мечтательно говорил он. – Своя часть – это как семья. Ты всех знаешь и тебя все знают, ты знаешь, на кого можно положиться, и тебе цену знают.
Провожали Владимира всей семьей. Пришла и Варя. На платформе она стояла под руку с Зиной, как бы уже войдя в семью Клемёновых. К самому отходу поезда на вокзале появился и Степан.
Поезд тронулся. Владимир стоял на площадке и все махал платком, пока не скрылась платформа.
Молчаливые, все вернулись домой к своим обычным, как показалось теперь, делам.
Через несколько дней к Клемёновым зашла Варя и с тех пор все чаще и чаще стала бывать у них, сближаясь теснее с семьей. Семен Семенович так и смотрел на нее, как на близкого к дому человека. «Ишь, тысячница, как парня окрутила», – с ласковым добродушием думал он про себя.
