Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
4
Утреннее диспетчерское совещание в понедельник – «оперативку» – проводил Георгий Георгиевич. В кабинете перед ним стоял репродуктор и микрофон. В этот час все начальники цехов и отделов заводоуправления обязаны находиться на своих местах.
Немчинов включил микрофон. «Оперативка», как обычно, началась с доклада главного диспетчера Румянцева о работе за истекшие сутки. Сегодня Румянцев особенно подробно говорил о каждом цехе. Немчинов, слушая его неторопливый говорок, делал отметки в блокноте. Он все больше и больше хмурился, по лицу его было видно – не миновать грозы.
В разгар «оперативки» в кабинете появился и парторг ЦК ВКП(б) Трофим Романович Данько, плечистый, чуть грузноватый, средних лет, с черными усами «щеточкой». Данько холодно поздоровался с Немчиновым, Фомичевым и Румянцевым, приостановившись, спросил Георгия Георгиевича о здоровье, прошел в угол комнаты и сел в кресло. Внимательно слушая, Данько вытащил из кармана спичечную коробку, проткнул ее спичкой, и она, треща, закрутилась, как волчок, в его гибких пальцах, то ускоряя, то замедляя бег. У Данько сегодня было скверное настроение.
Немчинов, входя после болезни в курс заводской жизни, интересовался всем – состоянием оборудования, запасами руд, перспективами суточной выплавки меди. Допрашивал с пристрастием, обрывая тех начальников, которые пускались в длинные объяснения. Много времени заняла история с ночным простоем на обогатительной фабрике.
– Андрей Степанович, – требовательно сказал Немчинов, обращаясь к начальнику обогатительной фабрики, – объясните.
Было слышно, как начальник фабрики инженер Горшков тяжело вздохнул. Уж очень было тяжело давать объяснения по такому позорному делу.
– Нераспорядительность сменного инженера.
– А я думаю, – повысил голос Немчинов, и металлические нотки зазвучали в голосе, – нераспорядительность начальника фабрики инженера Горшкова. Рыбалка вас увлекла, а секция простояла почти смену. Вы знаете, сколько из-за вашей рыбалки меди недополучили?
– Георгий Георгиевич, все запасные части мы не можем держать на фабрике. Надо пересмотреть списки частей, которые должны быть на нашем складе.
– Детские разговоры. Время только сейчас отнимаете. Ваша обязанность – иметь необходимые запасные части. Или мне прикажете заниматься этим? Объясните все же: как могло это произойти? Дежурный механик был?
– Он занимался ремонтом резервной дробилки.
– На кой чорт тогда нужны дежурные механики? Мы по вашей просьбе ввели их. Их прямая обязанность – обеспечивать нормальную работу своих смен, делать все аварийные и текущие ремонты. Ваши объяснения несерьезны. Ставлю на вид вам, дежурному механику и дежурному инженеру.
С минуту было тихо. Немчинов смотрел таблицы.
– Товарищ Кудрявцев, – обратился Немчинов к начальнику транспортного цеха, рассматривая одну из таблиц, – Виталий Павлович! К вам много претензий: вот уже вторую неделю не выполняете плана перевозок.
– Долго рассказывать, Георгий Георгиевич.
– А вы попробуйте коротко, – посоветовал директор.
– Совпали ремонты, временно уменьшился парк электровозов.
– Как это совпали? А ваши ремонтные графики? Они что, для красоты. Сегодня зайду к вам. Перевозки сегодня обеспечите?
– Постараемся…
– Надо не стараться, а выполнять. Отвечайте точно.
– Георгий Георгиевич, я уже говорил… Нам трудно.
– Уже слышал. Требую установленные перевозки выполнить. Начальники цехов, какие имеются претензии?
Спичечный коробок в руках Данько все крутился и крутился, издавая громкий треск. Нахмурясь, парторг слушал все эти разговоры.
Фомичеву было так тяжело, как будто все упреки Немчинова относились лично к нему. Он невольно сравнивал, как сам проводил эти «оперативки» и как ведет ее Георгий Георгиевич. И это сравнение было не в его пользу. Вот какой у Немчинова властный тон. Видна твердая, хозяйская рука. Bo-время явился Георгий Георгиевич!
Начальник отражательного цеха Вишневский пожаловался, что ему не дали нужного количества чаш для вывозки шлака, и уровень шлака в печи сейчас выше предела.
– Виталий Павлович, – обратился Немчинов к начальнику транспортного цеха. – В чем же дело? Почему не даете своевременно чаши?
– Пять уже подали, – обиженно ответил начальник транспортного цеха.
– Получили? – спросил Немчинов.
– Да! – ответил Вишневский. – Но этого мало, – и словно в пояснение добавил: – Сегодня Фирсов работает.
– Ладно, ладно, – заговорил начальник транспортного цеха. – Отправили им еще три чаши. Только пусть они их не задерживают.
– Откуда у вас столько шлака? – недоуменно спросил Немчинов и посмотрел на Фомичева. – Очевидно, плохо наполняете чаши. Проверьте, Вишневский.
– Хорошо.
Этот разговор заинтересовал и Фомичева: на двух прошлых «оперативках» Вишневский тоже жаловался, что не успевает «скачивать» шлак.
– Товарищи, я недоволен вашей работой, – теперь директор обращался ко всем. – Завод не выполняет обязательств в соревновании. Плохо мы свое слово держим. Не слышу у начальников цехов тревоги за выполнение обязательств. Предупреждаю: планом становятся наши обязательства. Приказ об этом вы получите. Вот этот план и будете выполнять. Прошу начальников цехов принять меры. Долг свой завод обязан вернуть.
Он выключил микрофон.
– Сегодня заседание партийного комитета, – сказал Данько Немчинову и Фомичеву. – Помните?
– Конечно, – ответил Немчинов.
– Прошу не опаздывать. Вечером увидимся, – произнес Данько и вышел.
– Что с ним? – спросил Немчинов. Ему хотелось до заседания партийного комитета поговорить с парторгом о заводских делах.
– Расстроился, – сказал Фомичев.
Его тоже задела непривычная сухость и сдержанность Данько. Фомичев очень ценил и уважал парторга не только как старшего партийного товарища. Он шел к нему советоваться по всем делам. Казалось, что беседуешь с другом, перед которым ни в чем не надо таиться, он тебя поймет с полуслова, за что-то пожурит, но зато и подбодрит, подскажет правильное решение.
Но сегодня Данько не по себе. Понятно… Потушили звезду! Как он крутил спичечный коробок… С ним это бывает только в минуты больших душевных волнений.
Фомичев встал.
– Я ухожу в металлургические цехи.
Немчинов, надев роговые очки, углубился в чтение бумаг, накопившихся за время его болезни, и только молча кивнул головой.
Фомичев медленно шел по заводскому двору, обдумывая, что он будет говорить в докладе на заседании парткома. Солнце поднялось и было душно, как перед грозой. На центральном проходе рабочие, ограждая молодые деревца и газоны, ставили чугунные решетки, сваривая их в стыках. Женщины высаживали цветочную рассаду в клумбы.
Ближе всех был конверторный цех. Держась за горячие металлические перильца, Фомичев поднялся в цех и остановился. В больших конверторах, похожих на горизонтально поставленные бочки, гудел воздух, выжигая из меди серу. Газ уходил в широкие раструбы. Внизу рабочие грузили на открытую платформу тяжелые слитки меди.
По узенькому железному трапу – переходу через разливочный зал – Фомичев прошел к конторке начальника цеха.
Михаил Борисович Гребнев, светловолосый, голубоглазый молодой инженер, был не один. Напротив него за столом сидел рабочий лет 20—23, с очень широкими плечами и застенчивой улыбкой на смуглом лице, в спецовке, видимо, пришедший прямо из цеха. Перед ними на столе лежали чертежи.
Инженеры поздоровались. Фомичев протянул руку рабочему.
– Фурмовщик Катериночкин, – назвал его Гребнев. – Наш стахановец и рационализатор.
Катериночкин застенчиво улыбнулся.
– Сейчас мы закончим, – сказал Гребнев. – Вот, Катериночкин, – обратился он к фурмовщику. – Чертежи твои готовы, скоро все на деле проверим. А учиться осенью обязательно поступай, а то не захочу тебя в цехе видеть. Просто стыд – семилетки не кончил. Товарищи твои вон уже в техникум поступают. А ты чем хуже их?
– Говорил вам, Михаил Борисович: война помешала. А теперь все сразу трудно – работать и учиться…
– Разве я говорю, что тебе легко будет? Но нужно. Сам потом будешь жалеть, что время упустил. Ну, куда ты без знаний пойдешь? Или так и думаешь фурмовщиком оставаться?
– Зачем же, – Катериночкин опять застенчиво улыбнулся, влюбленно посмотрев на своего инженера.
– А для этого учиться надо, – твердо сказал Гребнев.
Катериночкин ушел.
Фомичев считал Гребнева лучшим начальником цеха и самым способным инженером. Цех он вел отлично, неутомимо возился с цеховыми изобретателями и рационализаторами, сам проводил исследовательские работы. Две его статьи были напечатаны в техническом журнале, и Фомичев прочитал их с интересом. Гребнев любил работать. Зимой он успевал в цехе работать и лекции читать в вечернем техникуме. Фомичев слышал отзывы студентов – его лекции были самыми интересными.
В последнее время Гребнев занимался вопросом сокращения варки меди в конверторах. Он побывал на нескольких медеплавильных заводах, знакомился с работой других конверторных цехов, заезжал в исследовательский институт.
Фомичев зашел узнать, как продвигается у него эта работа.
– Да, – сказал Фомичев, когда Гребнев познакомил его с планом работ, – интересное и большое дело. Путь, мне кажется, выбрали вы правильный.
– Такие работы под силу всем нашим цехам. Убежден в этом, – горячо сказал Гребнев. – Знаете, Владимир Иванович, мы в медеплавильном производстве подошли к очень увлекательному этапу – к борьбе за сотые. Легко сократить потери на целые, труднее на десятые процентов, но уж по-настоящему трудно – сотые.
– Да у нас и с десятыми-то плоховато. Кое у кого поднялись потери.
– Сегодня об этом на парткоме будем говорить, – Гребнев дружелюбно улыбнулся. – Извините за критику. Перестали мы техническими вопросами заниматься. Упущений у вас много, Владимир Иванович.
– Готов все выслушать, Михаил Борисович. Знаю – сегодня мне будет! Настроение у всех сердитое.
– Кстати, Сазонова видели?
– Приехал?
– Вернулся… Загорел, располнел, благодушный. Что у них со вторым ватержакетом?
– А! – Фомичев досадливо махнул рукой. – Закозлили печь и поправить не могут. Сазонову я этого не прощу.
Они вместе вышли в цех.
– Чем это вы вчера мою Марину так подкупили? – вдруг спросил Гребнев. – Что-то она о вас начинает положительнее отзываться.
– Марину Николаевну? – спросил Фомичев, отвернувшись. – Не подкупал. У нас ведь с ней отношения сложные и вряд ли поправимые.
Гребнев на это ничего не сказал.
Главный инженер прошел в ватержакетный цех. Сразу бросалось в глаза, что на второй печи неблагополучно. Она почти не газила, все заслоны были наглухо закрыты, рабочие не подходили к ней. «Как запустили», – опять с тревогой подумал Фомичев.
Он спросил о начальнике цеха, но Сазонов еще не появлялся на заводе; цеховые работники его не видели.
«Да, Гребнев прав, – думал Фомичев, направляясь в отражательный цех. – Трудна борьба с потерями сотых, но увлекательна. А ведь завод вплотную подходит к ней. Сейчас возросли потери, но в этом повинны мы сами, их можно быстро устранить. Сложнее, во много раз сложнее вести дальнейшее сокращение потерь. И уж пора об этом думать. Я увлекся общими вопросами – вот моя главная вина. Какие технические вопросы решали мы в эти месяцы, какие технические проблемы решили? Вот Гребнев занят большим делом, сам к нему готовится и весь цех к этому готовит. Потому-то так хорошо и дела у него идут. Остальные начальники цехов? Сазонов, Вишневский? Только «нажимают» на план. Виноваты в этом они, но виноват и он, Фомичев».
«Пересмотреть мощность всего оборудования и повести борьбу с потерями – вот наш путь, – думал дальше Фомичев. – Об этом я должен сегодня сказать на парткоме. – Борьба за сотые! Высший класс производства! Там, где когда-то медь в шлаках уходила сотнями тонн в отвалы, ее надо уловить, ее надо удержать, выловить из породы.
В эту борьбу надо вовлечь всех людей. Огонь творчества должен ярче вспыхнуть на заводе. Ведь как вдохновенно – по истине вдохновенно! – работали люди в войну. И после войны недаром засияла звезда над заводом. Она должна опять вспыхнуть в заводском небе!»
Фомичев поднялся на колошниковую площадку отражательного цеха. Старший мастер Фирсов, рыжеусый, коренастый, следил, как из бункеров в печь засыпают медный концентрат. Мастер очень волновался, переходил от бункера к бункеру, показывая рабочим, какие надо открывать.
Фомичев наблюдал знакомую до мелочей картину, дожидаясь, когда освободится мастер. Вдруг одно обстоятельство задержало внимание главного инженера. Почему Фирсов отступал от режима, засыпал много концентрата в самую холодную часть печи? Может быть, мастер так строго, не доверяя засыпщику, следил за загрузкой материала из опасения, что он напутает? Но зачем все же он нарушает режим?
В длинной отражательной печи материалы засыпаются на боковые откосы. Тепло от нефтяного пламени отражается сводом, боковыми стенками и поверхностью расплавленного материала. Особенно высокая температура держится примерно до половины печи от передней стенки. Здесь и идет самый активный процесс плавления концентрата. Фомичев вспомнил разговоры о шлаке на «оперативке». Он начинал о чем-то догадываться. «Вот почему у него, видимо, шлака так много», – подумал Фомичев.
Главный инженер дождался конца загрузки печи. Фирсов стоял на колошниковой площадке, сверху наблюдая за рабочими. Внизу у летки готовились выпустить штейн – огненно-жидкий сплав.
– Петрович! – окликнул мастера главный инженер.
Фирсов обернулся, и лицо его оживилось.
– Здравствуйте, Владимир Иванович! – и он подошел, протягивая руку.
– Петрович! – горячо произнес Фомичев, пожимая твердую и сильную руку мастера. – Давно я вас не видел.
– И я рад вас видеть! – сердечно ответил Фирсов, сжимая кепку и вытирая платком лысеющую голову. – Забыли вы нас в последнее время. Совсем забыли.
Какие-то непривычные нотки звучали в голосе мастера, словно он сочувствовал главному инженеру в его невеселых делах.
– Как ваш сад? – спросил Фомичев, вспоминая домик его на горе, буйный цвет фуксий и гераней во всех трех оконцах, садик с молодыми деревцами и среди них высокую тонкую рябину.
– А вы в свободный час зашли бы взглянуть. Поднялись деревца; разрослись – просто удивление! Первенцы мои уж яблоки и вишню дают. Да и старуха моя вас помнит, – он помолчал и уже другим, деловым, тоном сказал: – Дело у меня к вам, Владимир Иванович. Хотел к вам в управление зайти. Чашами нас обижают. Не успеваем ванну от шлака освобождать. Просишь, просишь чаши!.. А диспетчер знай свое твердит: «Даем, сколько положено».
– Да откуда у вас столько шлака?
– Сколько плавим, столько и шлака.
– Но всем чаш хватает?
– В том-то горе наше… Всем хватает, а мне маловато.
– Мудрите вы, Василий Петрович! Рассказывайте: почему вы правила нарушаете?
– Владимир Иванович, – в глазах мастера заискрился лукавый огонек, – засыпаю, как мне печь приказывает. Секрет мой невелик. Поставили мы пирометриста за температурой следить. Сами знаете: держать температуру легко, а упустишь – сразу не поднимешь. А в сутки, если на сто градусов температуру снизишь, проплав на сто тонн потеряешь. Стараюсь держать печь горячо. Смотрю, а у меня в задней части печи температура полезла – там плавление пошло быстрее: вот и подсыпаю туда лишку концентрата.
– Чаши у вас будут. А всех мастеров научите так печь вести?
– С шлаками не управимся, Владимир Иванович. За смену двенадцать раз шлаки выпускаю. Подсчитайте, сколько это паровозу туда и обратно надо сбегать. Тяжело транспортникам. Да и наши люди не управляются. Вот бы нам ковши втрое увеличить. Народу станет легче. Тогда за печью можно строже следить.
– Давайте-ка, Петрович, подсчитаем, сколько это может проплава дать. За ковшами дело не станет.
Мастер прищурил глаза, обведенные сеточкой морщин, высчитывая.
– Не хочу греха на себя брать. Попробовать можно, но только пусть обогатители побольше концентрата дают.
– Нет, Петрович, давайте посчитаем. Для меня, да и для всех это очень важно. Нам надо обязательства выполнять. В письме товарищу Сталину обещали план перевыполнить, а слова не держим.
– Серьезно говорить будем? – Фирсов нахмурился.
– Вы мне верить перестали?
– Не люблю попусту болтать. Ковши большие дашь?
Фомичева обрадовало это дружеское обращение на «ты».
– Дам.
– Когда?
– Недели через три будут. Сам прослежу.
– Тонн на триста увеличим проплав. Хорошо? Только самому пробовать надо, а уж потом людей учить.
Фомичева окликнули из цеховой конторки. Директор завода разыскивал его.
После посещения цехов тревога с новой силой охватила Фомичева. Еще тогда, на даче, когда Немчинов полушутя, полусерьезно назвал его генералом, он всем сердцем почувствовал, что наступают горячие дни и что он сам рвется в бой за производство.
Главный инженер попрощался с мастером и условился, скоро встретиться с ним.
Фомичев сначала проверил, как транспортники подают Фирсову ковши для шлака, и только после этого пошел в заводоуправление.
Он уже подходил к заводским воротам, когда встретился с начальником ватержакетного цеха Сазоновым. Как и обычно, инженер шумно и с напускной радостью приветствовал Фомичева, своего старого – еще со студенческой скамьи – товарища. Сазонов всегда производил впечатление удачливого и довольного жизнью человека. Инженер только что вернулся из отпуска. Лицо его потемнело от загара, щечки округлились и блестели.
Вот кого столько раз за последний месяц недобрым словом вспоминал Фомичев!
Заглядывая в глаза Фомичеву, понизив до шопота голос, Сазонов заговорил о заводских делах:
– Уже все слышал… Потушили звезду. Как же это? Ты так хорошо начал! Я думал, что у тебя пойдет, радовался. Видимо, все же отрыв от завода сказывается: не так просто и легко от армии вернуться к производству. Да, наша жизнь не так легка и проста, как, наверное, казалось вам в армии.
Сочувствие его Фомичеву было неприятно.
– Да, дела не очень хорошие. Кое-чем, Костя, мы и тебе обязаны, – с упреком сказал Фомичев.
– Мне? Не понимаю, – Сазонов решительно отвел упрек.
– Ватержакетный цех очень плохо работает.
– Но свой план мы выполнили.
– Еле-еле… Но ведь вы обещали медь и сверх плана.
– Не все сразу. Когда-нибудь и мы будем давать больше.
– Когда-нибудь? Что это значит? Нужно сейчас.
Сазонов промолчал.
– Да, ты из отпуска, – вспомнил Фомичев. – Хороню отдохнул? Впрочем даже спрашивать не нужно. Ты очень хорошо выглядишь. Извини меня, но сейчас не могу задерживаться. Очень тороплюсь.
– Володя, может быть, встретимся вечером, потолкуем? Редко мы стали видеться!
– Только не сегодня, как-нибудь на-днях. У меня заседание партийного комитета.
– О, будет разнос!.. Ну, не робей. А после парткома?
– Не знаю… Вероятно, поздно кончится, – уклончиво ответил Фомичев. – Я от тебя вот что требую: займись ты делами цеха. Уехал в отпуск и ничего не сделал на второй печи. Так в ней и сидит «козел». А ведь говорили мы с тобой о ней. Возьмись, возьмись немедленно за вторую печь.
– Можешь быть спокоен за мой цех.
– Что ты болтаешь: «Мой цех, мой план!» – взорвался Фомичев. – Ишь, удельный князь какой выискался! У нас нет своих цехов. Есть завод. Для всех должны быть дороги заводские интересы… Да, мы потушили звезду. А ты говоришь об этом так, как будто это касается только меня. В этом также виноваты ты и твой ватержакетный цех.
– Наговорил!.. Да не стоит тебе так волноваться за ватержакетчиков, – сказал Сазонов благодушно.
Но Фомичев не собирался шутить.
– Гнилая твоя позиция.
Сазонов перестал улыбаться.
– Какая позиция? – ощетинился он. – Это позиция начальника цеха. Я не могу отвечать за грехи всего завода. Мне хватит и своего цеха.
– Да и у тебя дела далеко не так блестящи, как ты пытаешься показать. Печь запустили, потери выросли…
– Но меня месяц не было.
– Потери и раньше были велики, и все растут.
– Ты хочешь сказать, что у меня все плохо?
– У тебя нет оснований быть спокойным и смотреть этаким жизнерадостным воробышком. Словом, посмотри все хорошенько. Нам с тобой нужно серьезно поговорить о всех делах. Положение на заводе трудное. А сейчас особенно займись второй печью.
Они простились. Сазонов посмотрел вслед Фомичеву и пожал плечами: чего, дескать, человек порет горячку? Никогда его институтский товарищ с ним так не говорил. Да, видимо, пришлось ему не сладко на высоком месте. Тот и отвел душу. Но не стоит придавать этому серьезного значения. Уж он-то не из робких. На каждое слово главного инженера у него найдется не менее крепкое слово. «Удельный князь, позиция…» – Сазонов усмехнулся и подумал: «Заносится-то как!»
