Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
17
Вечером Фомичев возвращался с кварцевого рудника.
Он давно собирался в эту поездку и был доволен, что осуществил ее. Фомичева поразили, как и во многих увиденных после войны знакомых местах, значительные перемены на этом руднике. Он помнил небольшой из нескольких общих бараков поселок, примитивные карьеры, где вручную дробили камень, который потом в грузовых машинах вывозили на завод. На дрянной дороге постоянно калечились и выходили из строя машины.
Все здесь теперь неузнаваемо изменилось. Рудник соединился с заводом железной дорогой и шоссе. Лес расступился, очистив место у реки для большого горняцкого поселка. Виднелось много новых жилых домов, бревна их отливали янтарем в свете яркого солнца. Строился большой клуб, стеклили готовую школу-семилетку.
Главный инженер рудника проводил Фомичева по всем кварцевым карьерам, знакомя с хозяйством, увлеченно рассказывая о перспективах роста рудника, дальнейшей механизации всего дела. Везде Фомичев видел большое количество механизмов: перфораторы для бурения скважин, экскаваторы для уборки породы и погрузки кварца, дробилки, транспортеры. Все карьеры соединяли линии узкоколеек, и небольшие паровозы весело посвистывали в глубоких разрезах белого камня.
Ничего похожего на прошлый рудник!
На обратном пути Фомичев думал, как быстро в наши дни меняется лицо даже вот таких медвежьих углов, как все легче и легче становится труд людей, как резко меняются условия их жизни. «Уж если столько средств теперь могут отпускать на развитие таких рудников, то как же должно быть хорошо жить на больших… – думал Фомичев. – Вот где видна сила нашей страны, сила ее промышленности».
Хорошо укатанная дорога шла с горы на гору. С гребней перевалов открывались просторные живописные виды: вершины таких же перевалов, поросших густым лесом, чешуйчатый блеск озер и речушек; в низинах вплотную обступал смешанный лес, таинственный в своем вечернем покое и тишине. Сизоватый туман выплывал из глубин леса, создавая причудливые картины в свете багровых красок заката.
С вершины одного подъема Фомичев увидел вдали на зеленоватом небе темное неподвижное облако дыма.
– Завод? – спросил он шофера.
– Наш завод, – подтвердил водитель.
Фомичев задумался о заводских делах. Отношения с двумя людьми, полные неопределенности и неясности, мучили его: с Мариной Николаевной и Сазоновым.
«Что же с Мариной? – размышлял Фомичев. – Почему с ней у меня такие неясные и странные отношения? Почему я так нерешителен?» Перед ним впервые с такой силой вставал вопрос о возможности соединения своей жизни с другой. Он испытывал совершенно незнакомое ему волнение при каждой встрече с Мариной. Ему казалось, что она хорошо сможет понять его всего, со всеми его достоинствами и недостатками. С ней ему будет легко и хорошо.
Закрыв глаза, Фомичев вспоминал все встречи с Мариной Николаевной, весь медленный путь их сближения, – те мимолетные встречи, когда он еще был начальником цеха и, видя ее так часто вместе с Гребневым, подозревал о их близких отношениях; более продолжительные, когда он стал главным инженером.
Но особенно ярки и свежи были в памяти все встречи последнего времени, начиная с того дня, когда он поздно вечером зашел к Марине Николаевне в лабораторию и вместе они ходили по заводу. Как холодно и враждебно встретила она его тогда. Но казалось, что с того дня минуло много времени, – так резко изменились их отношения. Вероятно он не обманывался в этом. Каким оживленным становится при встречах ее лицо, сколько в ее голосе оттенков и какое богатство интонаций. И она так чутко понимает его настроение. Ее голос ему теперь так знаком, что когда он слышит его по телефону, то может описать выражение глаз Марины в эту минуту.
Он должен поговорить с ней. Марина Николаевна и в самом деле может уехать с завода. Завтра же он повидает ее. В первый раз они встретятся вне завода, вне Служебных дел.
Твердо решив это, Фомичев испытал облегчение, и его отношения с Сазоновым вдруг тоже стали ясными и определенными.
Сазонов считает себя обойденным на заводе и обиженным. Он потерял почву под ногами. С ним необходимо поговорить, сделать это нужно возможно скорее, не откладывая, сделать это сегодня же.
Сквозь деревья в серых сумерках сверкнула цепочка заводских огней и шофер спросил:
– Вас домой?
– На завод.
Когда они проезжали мимо высокого здания заводоуправления, Фомичев посмотрел на окна лаборатории: они были черные. Фомичев вздохнул: он надеялся, не признаваясь в этом себе, увидеть в них свет.
Фомичев решил пройти по цехам.
В ватержакетном дежурил Годунов. Мастер удивленно посмотрел на главного инженера: он не ждал в такой час увидеть его в цехе. Печи «шли» хорошо. Инженер и мастер постояли возле каждого ватержакета, обмениваясь впечатлениями и замечаниями. Фомичеву хотелось спросить мастера, какие теперь у него отношения с начальником цеха. Но что-то мешало ему задать этот вопрос.
– Надо, Годунов, подумать о помощи и другим сменам, – сказал Фомичев. – Пора весь цех поднимать.
– Уж думал, Владимир Иванович, – подхватил Годунов. – Очень надо. Да один в поле не воин.
Это был упрек и Фомичеву, и главный инженер замолчал.
В отражательном цехе тоже все было спокойно в этот субботний вечер. Фомичев застал там очередной выпуск. Распоряжался у печи мастер Коробкин. У него было красное возбужденное лицо.
Фомичев вместе с ним проверил температуру печи.
– Сомневался ты, Толя, в своих силах. Справляешься отлично, – поощрительно сказал Фомичев. – В первые помощники Петровича выходишь.
– Устаю, Владимир Иванович, – признался Коробкин.
– Понятно – новые обязанности, новые заботы. Привыкнешь – уставать перестанешь. Поднимает Петрович проплав.
– Осторожничает. С печи глаз не сводит. Каждую смену в цех заходит. Скоро, наверное, зайдет.
– Советуйся с ним чаще. Печь он знает хорошо.
В диспетчерской Фомичеву доложили о делах на всех участках: везде работа шла нормально.
Луна стояла высоко в чистом и ясном небе, когда Фомичев вышел из диспетчерской. Заводский двор, залитый ярким светом, был незнаком. Блестели ниточки рельсовых путей, льдисто сверкало железо на крышах и асфальтовые дороги на земле. Вдали лунное сияние отражалось на обнаженных скалах. Черными зубцами вставали Каменные Братья.
В поселке Фомичев свернул на улицу, которая шла параллельно заводу. Лунный свет заливал одну ее сторону, другая лежала в чернильной тени домов. Светлая половина улицы казалась безлюдной; на черной слышались голоса людей и женский смех.
Возле дома Сазонова главный инженер остановился. Уже давно он не бывал здесь и не знал, как встретят его. «Стоит ли входить?» – заколебался Фомичев. Но это колебание продолжалось не больше минуты. Фомичев решительно поднялся на второй этаж и позвонил.
Дверь открыла Люся – жена Сазонова.
– Володя! – оживленно сказала она. – Вот неожиданный гость. Входи!
Она была небольшого роста, хрупкая, но энергичная и резкая. На ней было светлое платье. На кисти тонкой руки Фомичев заметил чернильное пятно. Ему очень нравилась эта маленькая Люся. Он был искренно рад ее видеть. Между ними существовали короткие приятельские отношения.
– Костя ушел в магазин, – говорила Люся, входя с ним в комнаты. – Но надеюсь, ты до него не сбежишь?
– Что ты, Люся, – беспечно, как и в давние времена, сказал Фомичев. – Я тебя так рад видеть. Ведь мы давно не виделись.
– Ты не очень-то рвался к нам.
– Дела, дела, Люся. – Он увидел на столе тетради и учебники и перевел разговор на другую тему. – Как, ты все еще возишься с учебниками?
– Нет, нет… Это я сама занимаюсь. Осенью сдаю экзамен за четвертый курс.
Сазонов женился в тот год, когда Фомичев приехал на завод из армии. Люся, оставив университет, приехала к Сазонову и поступила в школу. Однако университет она не бросила, решив экстерном сдать за все курсы.
– Ты, Люся, молодец, – искренно сказал Фомичев. – Хватает у тебя силы на работу, на занятия.
Люся убрала бумаги со стола, села напротив Фомичева и серьезно и строго глядя ему в глаза, спросила:
– Теперь расскажи, что с Константином? Почему он стал таким нервным, раздражительным? Я так хотела видеть тебя в эти дни. Я ничего не понимаю. У Константина такой вид, как будто он двойку получил.
– Поэтому я и пришел к вам. У него действительно двойка.
– За что?
– За поведение и за успехи.
– Что-нибудь очень плохое? – веселость ее исчезла. Она тревожно смотрела на Фомичева.
– Об этом долго рассказывать.
– Поэтому ты перестал бывать у нас? – продолжала она допрашивать его.
– Видишь ли, – начал нерешительно Фомичев.
Раздался звонок, и Люся пошла открыть дверь.
Фомичев слышал, как она весело и громко сказала: «Костя, а у нас гость. Ты не угадаешь – кто? Володя!» После этого стало тихо. Потом послышался шопот, словно Сазонов в чем-то уговаривал Люсю.
В комнату вошел один Сазонов и спокойно, словно между ними были прежние отношения, протянул руку Фомичеву.
Но в этом спокойствии таилась враждебность. Фомичев понимал, что этот разговор будет иметь большие последствия; очевидно, понимал и Сазонов.
– Давно я у вас не был, – сказал Фомичев, раскуривая трубку и внимательно вглядываясь в полное и как-будто спокойное лицо Сазонова.
– Да, очень давно, – подтвердил Сазонов. – Но не я в этом виноват.
– Не будем искать, кто виноват. Я хотел сегодня закончить некоторые разговоры.
Сазонов иронически улыбнулся.
– Я ошибся. Думал, что ты пришел так, как приходил и раньше – на чашку вечернего чая. Оказывается, пришел не товарищ, а главный инженер, – с вызовом сказал он и встал.
Вошла Люся и, увидев холодные, почти враждебные лица мужчин, нерешительно остановилась у двери.
– Я вам мешаю? – спросила она.
– Мне – нет, – ответил Фомичев.
Сазонов молча подвинул Люсе стул, и она села.
– Так я слушаю, – повернулся он к Фомичеву.
– Напомню наш последний разговор.
– Я его отлично помню.
– Тем лучше…
– А какое это имеет значение, – перебил его Сазонов раздражительно. – Стоит ли выяснять наши отношения? Они ясны. – Глаза его потемнели, и он нервно переложил с места на место книгу на столе. – Отвечу прямо: меня обошли на заводе.
– Завидуешь? – спросил Фомичев.
– Может быть… Тебя устраивает такой ответ?
– Костя, что ты говоришь? – ужаснулась Люся. – Какие нелепости… – Все лицо ее покрылось от волнения пятнами. Она жалкими глазами смотрела то на мужа, то на Фомичева, словно у него просила помощи.
– Тяжелым ты стал человеком, – произнес Фомичев. Он не ожидал такого прямого признания. – И не играй в цинизм. К тебе это не идет.
– Скажи, чего ты ждешь от меня?
– Многого. Хочу, чтобы ты переломил себя и стал таким инженером, который может вести цех.
– Опять эти разговоры, – вскипел Сазонов.
– Последние… Посуди сам, – мягче заговорил Фомичев. Он сломил вспышку гнева, он хотел, если они и разойдутся, сделать это спокойно. – Все на заводе говорят о тебе, как о самом плохом начальнике цеха. Годунов начал отлично работать, другие тянутся за ним. Начальник цеха ведет себя так, как будто это его не касается. Подумай сам обо всем.
Люся встала. Все лицо ее пылало. Сазонов с тревогой посмотрел на нее.
– Я не могу, – задыхаясь, сказала она. – Я не могу больше. Я ничего не понимаю. Я пойду приготовлю чай, – и она торопливо вышла.
Сазонов, бросив взгляд на Фомичева, вышел за ней.
Некоторое время Фомичев сидел один. Он верил, что Сазонов сможет переломить себя. Болезнь не зашла так глубоко, что нужна хирургическая операция.
Вернулся Сазонов. Лицо его было сумрачно.
– Что я должен сделать? – отрывисто спросил он.
– Мне тебя учить? Посмотри на Гребнева. Вишневский – молодой начальник цеха. Но как он взялся за цех! Ты перестал любить свой цех, завод. Так?
Сазонов долго молчал.
– Буду откровенен и дальше, – он оглянулся на дверь. – Знаешь, когда человек идет темной улицей в дождь. Сначала он выбирает дорогу, чтобы ног не замочить. Но оступился раз, другой. И тогда он идет, уже не разбирая дороги, по всем лужам, зачерпывая все больше и больше воды. Вот что случилось со мной. – Он посмотрел на Фомичева и спросил: – Я безнадежен?
– Нет. Я у тебя дома. К безнадежному не пошел бы.
– Мне помочь нельзя. Я должен сам во всем разобраться.
– У тебя почти нет времени разбираться. Надо все решительно изменить или отказаться от места начальника цеха.
– Вот как? – Сазонов встал и прошелся по комнате. – Ты сделал все, что мог. Теперь прошу – никаких больше разговоров о заводе. Вот и Люся!
Она входила в комнату, неся поднос с чайной посудой.
– Вы уже закончили свои разговоры? – внешне спокойно, веселым голосом спросила она. – Может быть, будем пить чай?
– С удовольствием, – ответил Фомичев.
Однако за чаем настроение отчужденности не рассеялось. Фомичев ушел от Сазоновых, так и не решив ничего с товарищем. «Все должно определиться в ближайшее время», – думал он.
18
На дачу к Немчинову Марина Николаевна не поехала. В середине дня она начала об этом жалеть.
Раздался телефонный звонок. Марина Николаевна вздрогнула.
– Слушаю, – сказала она.
– Как хорошо, что вы оказались дома! – произнес Фомичев. – Мне очень захотелось вас повидать.
– Какие-нибудь просьбы?
– Вы их боитесь? Будет просьба. Скажите-ка вы, упрекавшая меня за то, что я скучно живу: что у нас сегодня в парке?
– Смотр художественной самодеятельности.
– Правильно. Вот у меня просьба: быть в парке в половине восьмого на смотре самодеятельности.
– И вы отдадите приказ, если ваша просьба не будет выполнена?
– У вас отличная память. Могу надеяться, что моя просьба будет уважена.
В половине восьмого Марина Николаевна пришла в парк. Фомичев сидел на ближайшей от арочного входа скамейке. Они пошли по дорожкам парка. По ее глазам, по улыбке, по голосу Фомичев угадывал, что она рада видеть его.
Марина Николаевна вдруг спросила:
– Вы говорили обо мне с Данько?
– Я? – удивился Фомичев. – Нет.
– Честно?
Он рассмеялся.
– Как таинственно. Честное слово, не говорил. О чем?
– Я собиралась уезжать. Данько уговорил меня остаться… до звезды.
– Отлично сделал.
Фомичев сказал это спокойно, словно и не сомневался, что она останется на заводе. Занятый делами, отдавая им все время, он и не думал, что кто-нибудь может заниматься решением такого праздного вопроса: остаться на заводе или уехать.
Они шли по аллее, огибавшей весь парк. Гравий хрустел под ногами. Ветки плакучих берез спускались так низко, что их можно было достать рукой. Фомичев сорвал ветку и протянул ее Марине Николаевне.
Она приняла ветку и прикрепила к жакету. Да, красиво, не хуже цветка, и какой нежный, чуть горьковатый запах.
Никогда она еще не была так хороша. С удивлением и нежностью она смотрела на Фомичева.
– Вы думали сегодня обо мне? – спросил Фомичев.
– Да, – смело ответила она. – Я ждала вашего звонка.
– А я и вчера думал о вас.
– Вчера? Почему же только сегодня вы позвонили мне?
– Боялся быть навязчивым. Мне возле вас всегда становится хорошо.
Это уже было признание. Щеки ее зарделись, и она отвернулась.
То и дело приходилось раскланиваться. Казалось, все металлурги пришли в парк.
Прозвучал звонок. Толпа гуляющих направилась к летнему театру.
– Марина! – произнес решительно Фомичев, остановившись и взяв ее руку. – После концерта мы с вами идем гулять. Слышите?
– Куда, сумасбродный вы человек?
– На край света…
– Хорошо… Но где он, ваш край света?
– Далеко-далеко, в дальней стороне, где играют белки с дятлом на сосне, – нараспев ответил он пришедшими на память детскими стихами.
– Что с вами сегодня? – спросила Марина Николаевна, пристально вглядываясь в него. – Вы вдруг в парке и даже зовете некую лаборантку на край света.
– Я счастлив, Марина, что буду с вами весь вечер.
Они подошли к летнему театру и остановились, пропуская мимо себя зрителей.
– Владимир Иванович! – окликнул сзади Немчинов.
Директор был с Ксенией Дмитриевной.
Вчетвером они прошли в первые ряды и сели вместе. На два ряда впереди сидел Данько. Он заметил их и кивнул им головой.
– Посмотрим, какие у нас таланты, – с чуть приметной иронией сказал Немчинов.
Начался концерт. Первым выступал большой заводской хор. Он только что вернулся с олимпиады областной художественной самодеятельности, где занял первое место. Торжественным вступлением в концерт прозвучала песня о Сталине. Затем хористы пели фронтовые, шуточные, лирические, народные песни. Слушатели щедро аплодировали исполнителям и требовали все новых и новых песен. Почти все первое отделение концерта занял хор.
И сидевшие в зале и все хористы на сцене были с одного завода – соратники по труду. Фомичев слышал, как сзади девушка, видимо, тоже участница самодеятельности, шептала своей подруге: «Это Тоня Шаповалова из транспортного… А вон тот – руку поднял – Сергей Тюренков, из техникума. Услышишь, как поет! Он во втором отделении будет выступать».
«Хорошо, когда вот так поет народ! – думал Фомичев. – Легко и радостно у него на душе. Он просит песню».
Объявили перерыв. Все вышли из театра. К Немчиновым, Жильцовой и Фомичеву присоединился Данько с женой. В парке уже зажгли фонари. На дорожках лежали резные тени берез.
– Что? Хорош наш хор? – спросил Данько. – Заметили запевалу – сопрано? Румяная, как яблочко, Вера Зеленкина, крановщица с рудного двора. Говорят, в консерваторию берут. Сейчас завком прикрепил к ней учителя музыки. Осенью она поедет экзамен сдавать.
– Я, знаете, даже и не подозревал, что у нас столько певцов. Словно мы не медь варим, а солистов готовим, – шутливо произнес Немчинов. – Отличный концерт! Видно, серьезно занимаются. А вот на-днях мне рассказывали, что в нашей музыкальной школе при клубе занимаются двести детишек. Двести! Молодцы клубные работники. Поднимают музыкальную культуру.
– А на клуб смету урезал? – спросил Данько.
– Урезал… В себестоимость не уложились. Медь дорогую даем. Вот и снизился директорский фонд.
– Нехорошо, Георгий Георгиевич. На такие вещи нельзя скупиться. На-днях к тебе придет делегация от коллектива самодеятельности. Спектакль собираются ставить, а денег нет.
– Ах, делегация? Вот почему ты меня и в концерт притащил, товар лицом показать.
Все засмеялись.
– Директору надо не только производством заниматься. Ну, шутки шутками, а о деньгах с тобой еще будет разговор. Скуповат стал.
– По одежке… Расходов много, вот и скупишься.
Во втором отделении начались сольные номера. Концерт захватил Фомичева. Впервые он видел на сцене исполнителей, которых обычно встречал на заводе в спецовках. Он с удивлением слушал пение маленького горнового из ватержакетного цеха Петрушина. Как легко льется его голос: «С берез неслышен, невесом слетает желтый лист…» Свободно и непринужденно, как настоящий профессиональный певец, держится он на сцене под сильным светом рампы и боковых юпитеров. А как нетерпеливо повел плечом и сердито покосился темными до синевы глазами, когда сфальшивил аккомпаниатор. Какие отличные плясуны оказались в отражательном цехе! Вот откуда у них такая легкость в работе, когда они берутся за ломы и кувалды, чтобы открыть летку в печи. Его всегда восхищала почти скульптурная красота, чувство ритма в движениях этих молодых парней.
Хорошо встречают всех исполнителей в зрительном зале, шумными, от всего сердца аплодисментами награждают каждого, вызывают на «бис».
Главный диспетчер Румянцев играл «Полонез» Шопена. Румянцев сидел боком к притихшим слушателям, так что были видны его быстрые руки, взлетавшие над клавишами.
«Как хорошо я сделал, – подумал Фомичев, – что пошел сюда!» Он посмотрел на Марину Николаевну. Ради нее он пришел сюда, ради желания быть с нею в этот день. Хорошо видеть ее рядом с собой. Музыка увлекла ее. Марина Николаевна не замечает, что Фомичев смотрит на нее.
Внимание Фомичева привлек директор клуба. Он появился откуда-то сбоку и стоял возле сцены, явно чем-то обеспокоенный, нетерпеливо поглядывая на Румянцева.
Прозвучали последние аккорды. Румянцев раскланивался с зрительным залом, держась одной рукой за спинку стула. Директор клуба торопливо двинулся к среднему проходу.
Он подошел к Данько и что-то сказал ему. Парторг сразу же встал. Вместе они остановились возле Немчинова. Данько шепнул ему несколько слов. Лицо директора изменилось, он нахмурился и, перегнувшись, четко и внятно сказал Фомичеву:
– Идемте. В отражательном авария. Упал свод печи.
Фомичев стремительно поднялся. Марина Николаевна испуганно взглянула на него.
– Авария в отражательном, – шепнул он ей.
Немчинов, Фомичев и Данько торопливо шли средним проходом к выходу. Зрители с тревожным любопытством смотрели на них.
Аплодисменты стихли.
– «Тройка». Из «Времен года» Чайковского, – объявил конферансье.
Раздались первые медленные звуки знакомой мелодии.
«Как Петрович и Вишневский могли это допустить? – думал Фомичев. – Ведь говорили мы о своде, надо было наблюдать за ним. Все теперь полетело. В ватержакетном поправили печь, начала подниматься выплавка в отражательном. Вот-вот, думали, начнем приближаться к намеченной цели. Теперь вновь отброшены назад».
