Текст книги "Звезда победы"

Автор книги: Виктор Стариков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

2

Мысль о совместной поездке на дачу к Немчинову пришла Фомичеву в ту минуту, когда, прощаясь с Мариной Николаевной, он смотрел на ее усталое лицо, вспоминая о ней все, что ему известно. По отзывам многих Марина Николаевна хороший работник. В сорок первом году эвакуировалась на этот завод из Ростова-на-Дону; отец – профессор ботаники – несколькими месяцами раньше выехал с матерью и ребенком Марины Николаевны в Алма-Ата. Муж Марины Николаевны погиб под Харьковом в сорок втором году. Однажды Марина Николаевна выезжала в Алма-Ата за дочерью, но через некоторое время опять отвезла ребенка к родителям. Это немногое Фомичев знал со слов начальника конверторного цеха инженера Гребнева – брата погибшего мужа Марины Николаевны.

Как нехорошо тогда вышло с перемещением Марины Николаевны. Знали друг друга около полутора лет, здоровались, обменивались двумя-тремя шутливыми фразами при встречах, по телефону в часы ее дежурства в диспетчерской. Она всегда доброжелательно смотрела на него. О ней он думал больше, чем о других женщинах, которых знал: всегда оживленная, веселая. Война нанесла ей раны, но вот сумела она устоять перед всеми испытаниями, не сломилась.

Ему вдруг захотелось сделать попытку примириться с ней, восстановить прежние добрые отношения. Фомичева обрадовало, что она не отказалась от поездки.

Утром Фомичев долго просматривал таблицы, которые накануне забрал у Марины Николаевны. Потом пошел по цехам. Немчинову он сообщил по телефону, что задержится на заводе и сможет приехать только во второй половине дня. Потом позвонил Марине Николаевне и сказал, что обстоятельства вынуждают его нарушить данное слово. Он должен побывать в цехах и затрудняется назвать точный час, когда освободится.

– Ну, и все-таки мне вас ждать? – спросила она.

– О, разумеется! Только я не знаю, когда заеду.

– Я весь день дома.

Часа в три Фомичев подъехал на машине к знакомому дому.

Марина Николаевна тотчас вышла в легком светлом пальто, оживленная, радостная.

Дорога широкой петлей охватывала нестерпимо сверкавшее озеро. Сильно парило. Заводский народ проводил воскресный день возле воды. На желтом, с зелеными пятнами тростника прибрежье всюду виднелись бронзовые тела людей, белели легкие палатки, дымили в кустах костры; по водной глади скользили лодки. Откуда-то доносились звуки духового оркестра. Покоем веяло от этой картины людского отдыха.

Марина Николаевна смотрела в сторону озера и синей дымки лесов на горизонте, улыбаясь каким-то своим затаенным мыслям.

Дорога вошла в тишину и безлюдье леса. Солнечные пятна бежали навстречу машине, опьяняюще пахло настоем трав, разогретой солнцем листвой, смолой. В низинах мелькали желтые и лиловые луговинки цветущих баранчиков и медуниц.

Постепенно дорога пошла в гору. Все кругом резко изменилось. Лиственный лес остался внизу, здесь стоял золотистый густой сосняк. Только отдельные березы, словно спасаясь бегством от высоких сосен, выскочили к дороге и здесь остановились, разметав зеленые кудри. На хвое лежали розовые солнечные круги. Замшелые валуны отбрасывали резкие тени.

Марина Николаевна подняла руки, ветер забрался в рукава ее пальто, и она вздрогнула от приятной прохлады.

– Хорошо-то как! – Марина Николаевна положила руки на колени.

Фомичев посмотрел на Жильцову. Как сияют ее глаза! Хорошо, когда у человека вот так легко и спокойно на сердце. Он не мог победить своего угнетенного настроения.

– Завидую вам, – произнес он, всматриваясь в дорогу.

Марина Николаевна вопросительно посмотрела на него.

– Вы можете наслаждаться природой. Счастливая женщина.

– И вы могли наслаждаться природой. И быть счастливым. Все было в ваших руках.

– Точнее.

– Не оправдали вы пока своего назначения. И не будет вам теперь долго покоя, – нараспев, задумчиво произнесла она и, уже поддразнивая, добавила: – Вот еще и от Немчинова сегодня достанется, не стоило вам с собой свидетеля брать.

– Не пугайте.

– Достанется, достанется… – Ей нравилось дразнить его. Она сидела так, что ветер раздувал ее темные шелковистые волосы, все в мелких колечках, открывая маленькие уши.

«Славная, славная, – думал Фомичев. – Вероятно была счастлива с мужем. Такие долго не решаются на второе замужество».

– Какие на вашем Урале хорошие места, – сказала она, показывая рукой в сторону обрыва, где в самой глубине паровоз тащил длинный состав с рудой, а среди густой зелени виднелись шахтные копры. – Мне о нем говорили – суровый, угрюмый… А здесь зимой солнца больше, чем в Ростове, да и лето такое чудное.

Он слушал ее рассказы о жизни на Урале, о детстве, и ему становилось легче, словно сердце его отогревалось.

– А вы – хорошая рассказчица. С вами не скучно, – пошутил он.

– А вы – хороший слушатель: терпеливый.

Оба взглянули друг на друга и весело, как дети, рассмеялись.

Внезапно лес справа от дороги потемнел, пахнуло прохладой. Несколько крупных капель разбилось о ветровое стекло. Оглянувшись, Фомичев увидел настигавшую их дождевую тучу. Она шла, словно цепляясь за вершины сосен. Дождь мутной пеленой закрывал дали. Тень от тучи уже ложилась и на левую половину леса, но впереди все еще сверкало солнце.

– Попали! – с беспокойством произнес Фомичев, посмотрев на безмятежное лицо Марины Николаевны.

Он прибавил газу, увеличивая скорость, надеясь уйти от дождя. Ему не хотелось останавливать машину, возиться с подъемом защитного верха.

– Вы что же, и приговор успели мне вынести? – спросил он, усмехаясь. – Окончательный, не подлежащий обжалованию. Рановато, торопитесь. Все наладим, наведем порядок.

– Это всего только попытка утешить себя, – сказала Марина Николаевна с явным вызовом.

– Нет, твердая убежденность.

Он произнес это так уверенно, что она удивленно и с каким-то новым еще не ясным ей чувством посмотрела на него.

– Вы мне не верите? – настойчиво спросил он.

– Зачем об этом говорить, – она уклонилась от ответа. Ей не хотелось сейчас обижать его. Ведь они на прогулке.

Из-под колес машины вырвались клубы пыли, покатили по дороге, все увеличиваясь, все ускоряя бег. Затрепетали березы, вытягивая ветви. Дождь нагнал сидевших в машине и косо хлестнул в плечи. Марина Николаевна засмеялась.

Фомичев свернул машину с дороги под зеленый навес большой березы и заглушил мотор. Стремительный дождь гулко зашумел по всему лесу, едва они спрятались под лиственным шатром.

– Ах, какой дождь! – с восхищением крикнула Марина Николаевна, повернувшись к Фомичеву, словно приглашая полюбоваться. – Вот сила!

А он летел разбойно-веселый, раскачивая ветви, срывая листья, дробясь на миллионы брызг, затянув в одну минуту все кругом водяной пылью, скрыв даже лес через дорогу. Потемнело, словно настали вечерние сумерки. На дороге зашумел мутный поток, вода кипела, пузырясь и разливаясь все шире.

Под защитой березы Фомичев и Жильцова были в относительной безопасности, только редкие капли падали на них с ветвей. Оба молчали.

Но вот ливень ослабел, стало светлеть. Искрясь и сверкая, срывались с ветвей крупные дождевые капли. Теперь уже только реденькие нити дождя тянулись к земле. Туча промчалась дальше.

– Смотрите! – воскликнула Марина Николаевна. – Ландыши! Как много!

Она выпрыгнула из машины и побежала к кустам.

– Ноги промочите! – крикнул ей вслед Фомичев.

Но она в ответ только озорно засмеялась.

Фомичев сидел в машине, покуривая трубку, и невольно следил за тем, как между потемневших стволов сосен и яркой омытой зелени кустов мелькает фигура женщины.

– Владимир Иванович! Смотрите! – звонко крикнула издали Марина Николаевна, поднимая руку и показывая цветы.

В посветлевшем лесу, пронизанном солнечными лучами, защебетали птицы. Пестрая пичуга порхнула на крыло машины.

Фомичев наслаждался покоем и тишиной, которую не могли нарушить даже птичьи голоса. Вот так же ему было хорошо в студенческие годы. В этот самый лес, взвалив за спину рюкзаки, приходили они в свое первое заводское лето.

Когда же это было? Фомичев, улыбаясь, начал считать. На практику он приехал со второго курса, до войны уже четыре года работал в цехе; пять лет, если считать и год службы в Австрии, продолжалась для него война. Потом два года мирной работы…

Давно… Пятнадцать лет назад. Тогда ему было около двадцати, а теперь уже перевалило за тридцать.

Как быстро прошли эти годы. Да, пятнадцать лет назад и определился его путь, когда впервые миновал он проходную будку и испытал юношеский восторг перед заводом, поразившим его своими размерами, сложностью всех взаимосвязанных цехов.

Десятки километров железнодорожных путей, километры кабельных подземных каналов, огромная сложная сеть водного и канализационного хозяйств. Длинные составы поднимались на эстакады, разгружались, уходили. Состав за составом… Из шестидесяти четырех вагонов руды на заводе получали один вагон металла…. За сутки одной только руды принимали около шестисот вагонов. К этому надо прибавить сотни вагонов кокса, флюсов, самых различных материалов.

Шесть тысяч людей за сутки проходили через заводские ворота. Они стояли у печей и моторов, у железнодорожных стрелок, у генераторов, дробилок, у аналитических весов и контрольно-измерительных приборов… Обогатители, ватержакетчики, транспортники, электрики, слесари, химики, ремонтники… Десятки профессий…

Пятнадцать лет – это уже значительная часть жизни. Ведь он тогда и не думал, что когда-нибудь будет стоять во главе этого завода. После войны Фомичев с радостью вернулся в свой отражательный цех. Как хорошо его там встретили мастер Петрович, выросший за эти годы из мальчонки в мужчину Толя Коробкин и другие, кого он застал. И выдвижение его на должность главного инженера было совершенной неожиданностью. Умер внезапно главный инженер на заводе, на посту, от разрыва сердца… Директор предложил Фомичеву временно занять место главного инженера до приезда нового. Потом пришел приказ министра, которым Фомичев утверждался в новой должности.

Оправдал ли он оказанное ему доверие? Припоминая подробности работы завода за последний месяц, Фомичев думал о своих ошибках.

Марина Николаевна, раскрасневшаяся, в мокрых туфлях, шла к машине с цветами в руках. И мысли Фомичева опять вернулись к ней. Вот он, Фомичев, отлично понимает роль и значение химической лаборатории на заводе. И Марину Николаевну он поставил на это место, чтобы укрепить лабораторию. Но за последний месяц не нашел времени поговорить с Жильцовой. Удовлетворялся обычными суточными и сменными сводками о работе, о всех качественных показателях, не вникая в глубину дела. Позор!

«Позор!» – повторял он мысленно, вглядываясь в оживленное лицо Марины Николаевны, ощущая свежий запах ландышей, словно струившийся от ее одежды, от ее волос, от всей ее фигуры.

Марина Николаевна торжествующе подняла букет.

– Сколько цветов! Хороши?

– Да, очень, – пробормотал Фомичев и, повинуясь какой-то внутренней потребности установить полную ясность во всех отношениях с этой женщиной, он спросил: – Я вас тогда очень обидел… перемещением?

Глаза ее потемнели, лицо стало холодным и враждебным.

– А вы как думаете? Если бы еще доказали, что я, как работник, не на месте… А так…

– Марина Николаевна, я поздно спохватился, но, прошу вас, забудьте эту обиду. Нам ведь работать вместе. Поймите, что и без той аварии, я вас все равно бы направил в лабораторию. Ведь я вас на самостоятельную работу выдвинул.

– Зачем теперь об этом говорить. Все это давно было… Поедемте.

Фомичев завел машину, и они поехали по направлению к даче директора.

3

Маленькая хорошенькая девочка с двумя тугозаплетенными светлыми косичками бежала навстречу по влажной после дождя дорожке и звонко кричала:

– Тетя Марина! Тетя Марина!

Марина Николаевна подхватила девочку на руки и расцеловала в обе щеки. Лицо ее озарилось удивительно нежной улыбкой, словно упавшим светом.

Директор завода Георгий Георгиевич Немчинов, с сединой на висках, с пожелтевшим после болезни печени лицом, встретил их на террасе.

Он не удивился появлению Марины Николаевны. Она была частым гостем в семье Немчиновых. Обняв за талию Фомичева, директор повел его к себе в комнату. Марина Николаевна осталась с хозяйкой дома.

В кабинете Немчинов усадил Фомичева в плетеное кресло, сам сел напротив и, смотря ему в лицо темными, как у птицы, выпукловатыми глазами, добродушно упрекнул:

– Наконец-то собрались приехать. Думал, что вы и сегодня обманете. Что вы там без меня натворили?

– Даже рассказывать не хочется. Выполнили только план. В этом месяце будет еще труднее. Словом – без вас не справился, провалился. Себя и завод опозорил.

Лицо Немчинова стало строгим.

– Спокойнее говорить можете? Сразу – не справился! Видимо, с нервами у вас не все в порядке. Что вас подвело? Были аварии?

– Нет, Георгий Георгиевич, – вздохнул Фомичев, – обошлось. Просто – не вытянули.

– Когда мы принимали обязательства дать медь сверх плана, оно вызывало у вас сомнение?

– Никогда, – поспешно сказал Фомичев.

– Вот вам и ответ на вопрос: почему сорвались. Надо было сомневаться, Владимир Иванович, а не просто надеяться. Какие участки вы считаете самыми опасными?

– Ухудшили работу только обогатители. Это понятно, они проводили большой ремонт. Один ватержакет совсем «закозлился», почти не принимает руду.

– А вы говорите, что аварий нет… «Козел» – это уже авария и серьезная.

Открытое окно выходило в сад. Возле дома стояла цветущая черемуха, вся белая, словно облако, опустившееся на землю. Острый запах ее наполнял комнату.

Немчинов встал, подошел к окну и сдул с подоконника белые лепестки.

– Хорошая в этом году весна – ранняя, теплая. Вы многое потеряли, что с утра не приехали.

– Дела, Георгий Георгиевич, не пустили.

– Я это вижу. Закружили они вас. Хотите я скажу, о чем вы сейчас думаете?

– Скажите, – Фомичев с любопытством смотрел на Немчинова.

– Вы сейчас решаете для себя вопрос, годитесь ли вы на должность главного инженера. Угадал?

Фомичев молчал.

– Вы эту мысль выкиньте из головы. – Немчинов подошел к Фомичеву и положил ему руку на плечо. – Да, выкиньте, это вам будет очень мешать в работе. Очень, знаю по себе. – Он снял руку с плеча Фомичева и прошелся по комнате.

На Урале Немчинов был сравнительно новым человеком. Он приехал сюда в дни войны, сопровождая эвакуированный с юга эшелон заводского оборудования.

Георгий Георгиевич был из тех людей, которых партия еще в двадцатые годы выдвинула с производства на руководящую работу. Он вдруг стал директором завода, на котором долго работал токарем-лекальщиком. С тех пор прошло много лет. Немчинов успел сменить несколько заводов, окончить Промышленную академию. Одно время работал управляющим крупным трестом, но скоро вернулся к производству.

В его служебном кабинете висела большая фотография группы хозяйственников во главе с Серго Орджоникидзе. Сверху рукой покойного наркома была сделана дарственная надпись. Групповой портрет этот относился к тридцатому году, когда Немчинов работал в Донбассе, и он очень дорожил им. В свободные минуты Георгий Георгиевич любил рассказать о своих встречах с Серго Орджоникидзе.

Немчинов все ходил по комнате.

Фомичев подумал, что ехал он сюда с тревожным чувством, а теперь все прошло. Георгий Георгиевич спокоен, значит верит, что они поправят дела. Это и понятно: у него огромный опыт директорской работы, очевидно бывали такие положения. Ведь ни слова упрека, выговора. Большая выдержка.

Немчинов остановился и спросил:

– С рудой все в порядке?

– На горняков не могу жаловаться. План они выдерживают. Правда, богатыми рудами они нас не баловали.

– И не надо баловать. У нас и так потери велики. Если говорить начистоту, то меня тревожит план будущего месяца. Задания-то нам повышаются.

С террасы донеслись оживленные голоса, потом звонкий ребячий смех. Что-то громко крикнула Марина Николаевна, и тотчас раздался топот ног. Фомичев прислушался, вздохнул и спросил:

– В чем же наши просчеты, Георгий Георгиевич?

– А вот я вам сейчас объясню. – И Немчинов быстрее зашагал по комнате. – Надеялись без особых усилий выполнить план и собственные обязательства. Все сначала шло хорошо, напряжения уж очень особого не было. Думали, что, мол, полегонечку, как вниз по реке, без весел – с рулем, доплывем до конца года. Требовательность снизили, не учли, что план-то наш все растет. Вот и просчитались. Ну, признавайтесь: трудно было вам, товарищ бывший подполковник? – ободряюще спросил Немчинов. – Масштаб вашей работы изменился. Вы ведь теперь вроде как в генералы произведены. На дивизию перешли. Это вам не цехом управлять, а заводом руководить.

– Я все же думаю: в чем лично я-то виноват?

– Растерялись, Владимир Иванович, растерялись. Так или не так? На горняков надеялись, что они богатую руду подбросят. Соревнование в первые месяцы помогло нам с обязательствами справиться. Кое-какие резервы для роста у нас были. А теперь нужно другое… – Он присел возле Фомичева и, дотрагиваясь до его колена рукой, сказал: – Вот что, Владимир Иванович, с завтрашнего дня освобождайтесь от всех организационных дел, я и один с ними управлюсь; садитесь-ка за свое прямое дело: за технологию, за поиски самых выгодных режимов работы, за полное использование всех наших мощностей, – начинайте настоящую борьбу с потерями. Условились?

– Не торопитесь, Георгий Георгиевич, выходить. Врачи же не пускают вас!

– Врачи… Я себя лучше знаю. Словом, с завтрашнего дня я на заводе. Да, полумерами нам дела не поправить. Имейте это в виду. Честно говоря, уж и соскучился я по заводу, по поселку. Как с домами на проспекте? Хороши получаются? Сдадут к июлю?

Немчинов опять поднялся и стал ходить по кабинету. Видимо, на ходу ему было легче думать.

– Вот с чего мы завтра начнем, – сказал он и взял со стола лист бумаги. – Надо покончить нам с этим двойным планом. Только себя путаем и людей в заблуждение вводим. Колхозники перед товарищем Сталиным принимают обязательства по повышению урожайности. Они это свое обязательство и считают планом. А ведь у них зависимость от всяких природных случайностей еще большая. А у нас с вами завод-то какой! Какая техника! Нам нельзя бояться случайностей. У нас должен быть точный расчет. С завтрашнего дня планом будет наше обязательство. Так и в министерство сообщим. Вот я и пишу об этом в приказе. – Он протянул приказ Фомичеву. – Вся страна сейчас на большом подъеме. Все заботятся о перевыполнении планов. Вот какой теперь размах соревнования. Какое же мы имеем право отставать от всех? Никто нам этого не позволит.

– Да, нам будет проверка, чего стоят наши слова, – согласился Фомичев.

Немчинов внимательно посмотрел на главного инженера. Ему не понравились эти слова.

– Я так воспитал себя, – заметил он, – что план для меня – это закон. Я не сомневаюсь в нем, всегда ищу все возможности выполнить его. Нас всех партия так воспитывала. Вот почему мы и в войну со всеми заданиями справлялись. Посмотришь на план: «Ну, кажется, Георгий Георгиевич, придется вам в отставку подавать». А пройдешь по цехам, поговоришь с людьми, подумаешь, – смотришь, нашел неиспользованные источники. Вот где наши производственные мощности, Владимир Иванович. Сила людей! Сталин говорил, что план – это живые люди. Образно и точно. – Немчинов задумался. – Полумерами ничего не сделаешь… Кстати, Владимир Иванович, не вернуть ли нам Марину Николаевну на старое место? Надо нам укреплять диспетчерский аппарат.

– Не подумайте, Георгий Георгиевич, что я…

– Я ничего не думаю, я спрашиваю.

– Она мне очень нужна в центральной лаборатории.

– Ну и отлично. А теперь пойдемте пить чай.

Марину Николаевну они застали на террасе в кругу детей; их было четверо; самому старшему лет четырнадцать. Марина Николаевна сидела за столом и рисовала. Меньшая девочка, лет шести, устроилась у нее на коленях и смотрела, как тетя Марина рисует.

Почему-то эта картина напомнила Фомичеву, что и у Марины Николаевны есть дочь.

– Тетя Марина, а слона умеете рисовать? – спрашивала девочка.

– Слона? Трудновато, Наташенька. Но попробую. Похож?

– Ой, как вы хорошо рисуете!.. А где хвостик?

– Вот и хвостик.

Девочка захлопала в ладоши, а Марина Николаевна оглянулась на вошедших мужчин и, не удерживаясь, рассмеялась.

– Уже взяты в плен? – спросил Немчинов. – Они меня каждый день спрашивали, когда тетя Марина приедет.

Ксения Дмитриевна, жена директора, внесла самовар, и шумное семейство кинулось занимать свои места за столом. Только маленькая Наташа не хотела расставаться с тетей Мариной, осталась возле нее и за чаем, то держала ее за руку, поглядывая на нее влюбленными глазами, то с трогательной заботой принималась угощать ее.

Светлая и мягкая улыбка не сходила с лица Марины Николаевны весь этот вечер. Казалось, что она была счастлива не меньше девочки.

После чая все пошли к озеру. Наташа семенила рядом с Мариной Николаевной, крепко вцепившись в ее руку. Женщины шли впереди, и Фомичев слышал, как Марина Николаевна жаловалась:

– Напрасно я отвезла Галку. Скучаю о ней так, словно целую вечность не видела.

Гости уезжали, когда уже начало смеркаться. Марина Николаевна и Владимир Иванович, простившись с Немчиновыми, спустились с террасы, и пошли по длинной и прямой аллее к калитке. Провожая глазами гостей, Ксения Дмитриевна задумчиво сказала:

– Не знала я, что они дружат. И Марина Николаевна ничего не говорила… Хоть бы намекнула раз…

– Дружат? – усмехнулся Немчинов. – Хороша дружба! Ведь это Владимир Иванович снял ее из диспетчеров. Ты знаешь, почему она у нас перестала бывать? Обиделась: не встал я на ее защиту…

В машине Марина Николаевна сидела молчаливая и тихая. Фомичев подумал, что она, вероятно, устала.

– Вы не раскаиваетесь в поездке? – спросил он.

– О, нет… Я хорошо провела день… Я так рада, что повидала Наташу. Хорошая девчушка. Это та, которая спрашивала, а где же у слона хвостик.

– А я рад, что мы ближе узнали друг друга. Я очень рассчитываю на помощь центральной лаборатории.

– На мою помощь особенно не рассчитывайте. Ведь я скоро уеду.

Он быстро и удивленно взглянул на нее.

– Пора домой. Война давно кончилась, многие вернулись на старые места. Я и раньше уехала бы, если бы не эта история, – она сделала ударение на слове эта, и Фомичеву стало не по себе. – Вы могли, чего доброго, подумать, что я капризничаю. Вы ведь теперь не будете возражать против моего отъезда?

– Когда вы хотите уехать? – спросил Фомичев и подумал: «Нехорошо, если она уедет с обидой к заводу». В голосе его что-то дрогнуло. Или это ей только показалось?

– Очень скоро.

– А если я попрошу вас задержаться хотя бы на две недели? Проведите контрольные работы по потерям в металлургических цехах. Ну, помогите нам?

Она засмеялась.

– Да я раньше и не соберусь. Конечно, проведу.