Текст книги "Звезда победы"

Автор книги: Виктор Стариков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

22

Чаще всего Фомичев бывает теперь в ватержакетном цехе, он забирает у него большую часть времени. В неделю надо подготовить перевод всех смен на почасовой график. Сазонов недоволен, что его предложение было отвергнуто. Забот со сменой Годунова много. Цех еще плохо подготовлен к такому форсированному ходу печей, другие смены тоже тянутся за Годуновым. Вот и попробуй всех обеспечить.

– Как это мне мешает! – с досадой говорит Сазонов.

– Верю, – соглашается Фомичев. – Так и должно быть.

Разговор опять шел о Годунове. Дела у него идут отлично. Опыт работы по графику оправдал себя. Марина Николаевна и ее помощники все время дежурят в смене Годунова, уточняют наилучший технологический режим.

Да, смена Годунова отнимала много времени у Сазонова. Но Фомичев видел то, чего, возможно, не замечал начальник цеха: работа у него все улучшалась, нарастал в цехе общий подъем. Изменился Сазонов. Он теперь не придирался по пустякам к людям, не отсиживался в конторке, а весь день носился по заводу, не давая покоя своим подчиненным, ссорился с диспетчерами, если хоть на минуту задерживалось прибытие составов с материалами, сам находил главного инженера, а не ждал, когда тот придет к нему, звонил в серьезных случаях Немчинову. Шел за помощью к Данько.

Другой человек!

Правда, еще находили на него минуты, когда он, словно махнув на все рукой, говорил, что не стоит все принимать так близко к сердцу; если это нужно заводу, то и без него сделают, зачем ему хлопотать больше всех. Но Фомичев успевал во-время образумить его.

– Годунов очень хорошо ведет смену, – заметил Сазонов. – Играет на печах, как у нас говорят. Через два дня переводим все смены на новый график, и если дела пойдут плохо, ведь на меня навалятся. Я буду во всем виноват.

– Навалимся. Па кого же нам и наваливаться? Ох, как навалимся, если сорвешь.

Сазонов покосился на главного инженера. Ему не нравилось это свирепое добродушие. Про себя он продолжал называть его чуть иронически «начальством».

– Я предупреждаю, – раздраженно сказал Сазонов, – эстакаду расширить не успею. Мне нужны люди, а вы их не даете. Данько я уже сообщил. Требуйте, но и обеспечивайте.

– Закончите… Завтра утром получишь тридцать человек.

– Мало.

– Больше выделить не можем.

Главный инженер уже побывал на эстакаде. Если говорить начистоту, то стоило дать и сорок рабочих. Но людей всюду нехватает, во всех цехах штаты не заполнены. Все, так или иначе, но изворачиваются. Настойчивость Сазонова ему нравилась. Раньше начальник цеха не стал бы и требовать людей. «Не даете – не нужно. Вы не беспокоитесь – и мне не стоит». Сазонов становился хозяином в цехе, волновался, горячился. Отлично!

Обычный маршрут Фомичева – после ватержакетного обязательно отражательный цех. Там положение очень тревожное.

После аварии в цехе еще никак не могут подняться даже к прошлому уровню работы. Вишневский не может справиться; Петрович упрямо, по-стариковски, отмалчивается, ходит мрачный, неразговорчивый. Он все еще не может успокоиться после истории со сводом, считает себя главным виновником происшествия. В цехе стало грязнее, вокруг печи появился мусор. С Фомичевым Вишневский держится настороже. Расчет Фомичева, что этот цех станет ведущим, а за ним потянутся и остальные, не оправдался.

Фомичев поднялся на отражательную печь. Петрович показался из-за колонны, увидел главного инженера, нехотя поклонился ему и хотел молча пройти мимо.

– Вишневский здесь? – спросил Фомичев.

– Был у себя.

В кабинете начальника никого не было. Фомичев снял трубку и сказал диспетчеру, чтобы вызвали Вишневского и Фирсова. Сквозь открытую дверь он слышал голос диспетчера, усиленный репродукторами.

– Главный инженер вызывает товарищей Вишневского и Фирсова в кабинет начальника цеха.

Первым появился Вишневский. Они молча поздоровались. Вишневский ждал, что скажет Фомичев. Он догадывался, о чем опять будет разговор.

– Цветочные клумбы так и не будете поправлять? – неожиданно спросил Фомичев.

Вишневский вздернул плечами:

– До цветов ли теперь?

– На заводе так и говорят, что Вишневский цветочками забавлялся, а как до дела дошло, он и о цветах позабыл. Надо и о цветах думать. Ты не для своего удовольствия их сажал. Цветы – это показатель нашей культуры. Наши заводы – социалистические предприятия. Строим новые, красивые города, озеленяем их, украшаем скульптурами, парками. Заводы должны входить в эти городские ансамбли. Ты знаешь, что мы собираемся всю заводскую площадку засадить деревьями, везде разбить газоны. Надо тебе продолжить это дело. Я прошу восстановить клумбы в самые ближайшие дни и весь цех привести в порядок. Так было здесь хорошо! А теперь опять появились мусор, грязь, как у Сазонова.

Лицо начальника цеха вспыхнуло.

– Вот не думал, что вы уступите Сазонову, – упрекнул Фомичев. – Надеялся видеть ваш цех впереди других. А теперь ватержакетчики взяли такой разгон, что вам их и не догнать.

– Есть технические возможности… – сказал, отвернувшись, Вишневский. – Мы к ним подошли. Можно двигаться дальше? Можно. Но надо прежде все хорошо рассчитать.

– Милый разговор.

– Давай говорить, как два инженера.

– Мы так всегда разговариваем.

– Нет, иногда, как два политика.

– Мы всегда разговаривали как советские инженеры. Ты уже начинаешь говорить о пределах. Посмотри работу других медеплавильных заводов. Там проплав выше, чем у вас. Идут они теми же путями, каким пошел и ты: усиление теплового режима.

Вошел Василий Петрович и остановился у двери. Фомичев посмотрел на мастера и подумал, что годы уже сказываются на нем. Сутулиться он стал сильнее, нет прежней бодрости. Бережнее надо относиться к старому мастеру. Много он сделал на заводе, еще больше может сделать.

– Будем говорить как два советских инженера. Для консультации позовем самого опытного среди нас.

Петрович, нахмуря брови, посмотрел на Фомичева.

– Василий Петрович, так мы и не поднимем проплава на печи? Ковши вам дали, концентрат пошел лучше. Все обещания выполнили. Когда вы свои начнете выполнять?

Мастер пожевал губами и отвел в сторону глаза. Вишневский смотрел на Фирсова.

– Авария застала всех нас врасплох. Ладно, все мы в ней виноваты, все недосмотрели. О сводах ведь только поговорили. Барсов три дня назад выехал в Медянск. Там делают хромомагнезитовые своды. Скоро такие будут и у нас.

Фирсова это сообщение как будто и вовсе не тронуло.

– Петрович, вы самый опытный мастер в отражательном цехе. Без вас у нас ничего не выйдет. Поднимите работу печи, научите новому режиму всех мастеров. За сводом будем вести особое наблюдение.

– Потерпите, Владимир Иванович. Войдет печь после ремонта в силу, поопалится свод, тогда опять рискнем.

– Какой же риск?

– К слову пришлось, Владимир Иванович. Пять дней сроку дайте.

– Многовато.

Фомичев остался недоволен этим разговором. Он и Вишневского упрекнул, что он сам рассуждает почти так же, как и мастер.

У выхода из цеха Фомичева нагнал Фирсов.

– Прошу вас, Владимир Иванович, на пироги в воскресенье.

– Что за праздник?

– Тридцать лет будет как на заводе.

Фомичев даже остановился.

– Уже тридцать лет? Приду, – ему почему-то стало неловко перед мастером. – Приду, дорогой Василий Петрович, непременно приду. Спасибо за приглашение.

Он пожал руку мастера и направился в заводоуправление.

У входа в заводоуправление Фомичев встретил парторга завода.

Данько был в прекрасном настроении. Ровный подъем в работе завода радовал его.

– Знаете, – сказал Данько, – я уже о звезде начинаю думать. Скоро нам ее зажигать. Она была у нас не на месте. У ворот завода ее почти никто не видел. Хорошо бы ее поднять повыше. Пусть все увидят, как она загорится. Поставим ее на трубу отражательной фабрики? Всему поселку засверкает. Да и горняки на нее смотреть будут. Весь район будет знать, что мы свое слово держим.

Данько спохватился.

– О самом главном забыл сказать. Приходил Фирсов, приглашал к себе на семейный праздник. Отмечает тридцатилетие работы на заводе. Надо почтить его юбилей. А когда начнет выполнять план, то и в клубе вечер проведем. Хороший мастер, так досадно, что сейчас у него дела плохи.

23

Заводские сутки начинаются в полночь. В этот час в поселке люди ложатся спать. Гаснут в окнах огни. В парке музыканты играют последний вальс. Заводской диспетчер откладывает в сторону большие листы, на которых он отмечал часы прибытия составов с рудой, выпуска металла из печей, простои оборудования, аварии, и берет новые, чистые листы.

Далеко разносится басовитый голос гудка медеплавильного завода.

Начались новые сутки.

В ватержакетном цехе тоже начались новые сутки. Как будто обычная заводская ночь. Но многие в ватержакетном цехе будут вспоминать ее. Она будет памятной Сазонову, Фомичеву. Годунову эта ночь напоминает ту, когда он, услышав о рекорде Стаханова, устанавливал свой на Урале.

Сегодня цех начинает работать по новому графику. Кажется, все предусмотрено, все сделано, но кто знает, какие неожиданности могут случиться в течение суток? Сутки! Ведь это так много! Вот почему так неспокоен Сазонов. Он замечает на верхней площадке директора и парторга завода и обходит их стороной. Сейчас ему не до расспросов, не до разговоров.

Немчинов и Данько стоят рядом, покуривают, смотрят. Они говорят о войне в Китае, о событиях в Берлине, где так обострились отношения с бывшими союзниками, о всей гнусной политике англо-американского империализма, о ходе уборки урожая на юге нашей страны. О заводских делах уже вес сказано – сейчас надо ждать, как выдержат ватержакетчики график первого дня работы.

К ним подходит Фомичев.

– Все как будто хорошо. Трудным казалось перевести цех на график. А теперь кажется: как это раньше мы о нем не подумали?

– Положим, – охлаждает его Данько, – не так уж просто было. Вспомните, как с Сазоновым возились.

– Работу только начали, – добавляет Немчинов. – Посмотрим, как справятся.

У печей идет обычная работа. Подходят составы с рудой, флюсами. Слышится железный грохот заслонов, когда шихта засыпается в печь. Из нее в это время вырываются клубы газов и взлетает рой искр. Электровоз оттягивает пустой состав.

На путях подает нетерпеливые гудки другой электровоз: он просит дать ему дорогу к следующей печи.

– Надо поставить еще одну стрелку, – говорит Немчинов. – Видите: чуть замешкается один электровоз – второй подойти не может.

Внизу в ковш наливают штейн. Красная струя штейна бежит по жолобу. Багровый отсвет встает над цехом.

Люди работают как будто так, как и всегда. Они делают привычное – то, что делали вчера, позавчера, неделю назад. Но нет… Вчера, позавчера, неделю назад они так не работали… Не было такого большого чувства, чувства свершения большого дела. Сегодня у каждого точно рассчитано время. Необычайное настроение владеет всеми. Слышатся шутки, весело звучат голоса рабочих. Праздник, праздник!

Ночную смену ведет Кубарев. Возле каждой печи установлены большие щиты, на них уже появились первые цифры выполнения графика.

Светятся циферблаты двух больших висячих часов. Они появились в цехе два дня назад. Машинисты электровозов, подводя составы, делают отметки в своих графиках. Каждый человек сегодня отмечает свою работу, сознавая, что и от него зависит общий успех. График объединил весь большой коллектив одной волей к победе.

Немчинов, Данько и Фомичев обходят цех. Люди как будто не замечают их. Они поглощены работой.

Внизу Фомичев видит маленького горнового Петрушина. Он стоит на краю железной площадки, похожей на капитанский мостик, и машет рукой крановщице. Удивительно красивое лицо у Петрушина! Оно кажется бронзовым. Ковш, наполненный до краев штейном, отрывается от земли и медленно плывет по цеху. Предупреждающий звон колокола разносится по всему пролету.

– Хороший голос у паренька, – говорит Фомичев, вспоминая Петрушина, как он стоял на освещенной сцене в черном костюме.

– Золотые руки и умная голова, – добавляет Данько. – Три дня назад мы его в кандидаты партии принимали.

Втроем они проходят на рудную эстакаду, заглядывают в весовую, где две краснощекие девушки проверяют загрузку каждого вагона. Девушки показывают им цифры: сколько уже прошло руды в цех.

Немчинову несколько непривычно, что никто не обращается сегодня к нему, ни у кого нет никаких жалоб, претензий, просьб. Сегодня он как будто и не нужен здесь. Каждый знает, что ему делать.

– Четко идет работа, – роняет он. – Вот что значит порядок.

На пути им встречается Сазонов. Он на пару минут задерживается возле них, коротко говорит о делах: все пока в порядке. И исчезает.

Так проходит часа два.

– Делать мне тут нечего, – говорит Немчинов. – Могу домой ехать. Едешь, Трофим Романович? – спрашивает он Данько.

– Надо ехать. Сегодня и без нас прекрасно справляются. Вроде и мешаем им.

Они спускаются с эстакады. Возле цеха стоит директорская машина. Фомичев видит, как машина трогается с места. Все дальше и дальше два белых меча передних фар и красный задний огонек. Он стоит, курит, смотрит на ночное черное небо, на ясные звезды…

…Наступает утро.

В цехе собираются рабочие новой смены. Они толпятся на площадке, наблюдая за работой товарищей.

В семь часов утра Фомичев уходит домой. Идет он медленно, неторопливо. Солнце высоко поднялось в небе. Хозяйки торопятся на базар. Никогда Фомичев еще не был так спокоен, покидая завод, как сегодня. Отлично сработала первая смена ватержакетчиков!

Можно теперь сказать: одолели!

24

Вечер у Петровича удался на славу. О нем долго говорили не только в поселке медеплавильщиков, но и у соседей горняков.

Земля у домика Фирсова в этот вечер была посыпана желтым песочком, и гости, словно боясь наследить, обходили стороной эту праздничную дорожку и долго вытирали ноги о половичок на крыльце с затейливой, веселой резьбой.

В празднично убранном доме все уже было готово к приему многочисленных гостей. Дверь, соединявшую столовую и спальную, сняли, всю лишнюю мебель вынесли. В большой комнате во всю длину стояли столы, накрытые снежно-белыми скатертями.

Фомичев пришел, когда собралась большая часть гостей. Они толпились на крылечке, в комнатах, в саду. Мастер тщательно выбритый, в черном костюме, высоко держа голову, подпираемую крахмальным воротничком, встречал гостей на крыльце.

Фомичев прошел в сад и поразился тому, как разрослись деревья. Недаром Петрович гордился садом. А ведь Петрович сажал на глазах Фомичева хрупкие, тонкие саженцы. Теперь было тесно от деревьев, кустов и цветов. Видно, много потрудился мастер, чтобы каждому питомцу дать место. Стелющиеся яблони и груши раскидывали в стороны кривые сучья, плоды оттягивали тонкие боковые ветви. А под ними, на грядках – предмет особой гордости Фирсова – краснела ягодами позднеспелая земляника. Кусты смородины, малины и крыжовника перемежались с вишневыми деревцами.

Легко было представить себе, как красив был этот сад весной в пору цветения деревьев. Сейчас он был в той поре, когда зреют и наливаются плоды. Медовый запах созревающих плодов стоял в воздухе.

Появились приехавшие вместе Немчинов и Данько. Мастер провел их по саду. Фирсову доставляло удовольствие рассказывать гостям, сколько труда пришлось вложить в сад, как много забот требуют его зеленые питомцы.

Фомичев сидел на скамейке, курил трубку, отдыхал.

«Вот и проходит лето», – думал Фомичев, вглядываясь в первые желтые пряди на березах, вспоминая все эти месяцы напряженной и беспокойной жизни. Но мысль об этом не несла за собой грусти и сожаления о лете. Оно было прожито хорошо, а впереди их ждали новые радости. Только бы им справиться с отражательным цехом! Все дело теперь в этом цехе. Подводил Вишневский, в которого Фомичев верил больше, чем в других. Почему, кстати, его не видно? Неужели он может и не прийти?

В сад вышла жена мастера и пригласила всех в дом.

– Забыли вы нас, словно дорогу вам сюда заказали, – укорила она Фомичева.

– Дела не пускали, Прасковья Павловна.

– Забыли, забыли… Чего уж на дела сваливать. Как что – все на завод валят. – Она оглянулась и шопотом добавила: – Ждут вас. В комнате возле кухни.

Фомичев прошел к кухне и в маленькой комнате увидел Марину Николаевну. Она стояла перед зеркалом, причесывая волосы, и не слышала, как он вошел. Фомичев смотрел на нее, и ему доставляло радость наблюдать за каждым ее движением.

– Марина!

Она оглянулась.

– Ты меня звала?

– Да. Почему ты запоздал?

– Ты знаешь, у ватержакетчиков…

– Как у них?

– Все пока хорошо. Должны выполнить график.

Марина Николаевна уложила волосы, заколола последнюю шпильку и, оглянувшись, спросила:

– Ты доволен?

– Доволен. Выправили самый тяжелый цех. Нам казалось, что он будет держать завод. Теперь остается отражательный… Да, Марина! Я хочу завтра днем зайти к тебе, посоветоваться о плане работ исследовательских бригад. Боюсь, что в понедельник уж не смогу заняться ими.

Они стояли рядом и тихо разговаривали о заводских делах, прислушиваясь к голосам гостей в комнатах.

– Прасковье Павловне помогала, – рассказывала Марина Николаевна. – Хорошая она женщина.

– Хорошая, – согласился Фомичев. – Гостеприимная, хлопотливая… Я у них раньше частенько бывал.

– Она говорила…

И по тону ее голоса Фомичев догадался, что Прасковья Павловна говорила о нем хорошее.

– Идем же, – позвала Марина Николаевна.

Все уже сидели за столом. Гребнев встал, уступая свое место, чтобы Марина Николаевна могла сесть рядом с Фомичевым.

Хозяин дома сидел в центре. На лацкане пиджака сверкали орден Трудового Красного Знамени и медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Большие, старательно отмытые руки он неловко держал на столе. Недалеко от него сидел сын – моряк. Он с гордостью за отца оглядывал гостей. Вот сколько народа собралось на семейный праздник. Даже директор, главный инженер, парторг нашли время почтить отца.

Самые ближние места к юбиляру занимали его ближайшие друзья с женами – старожилы завода, «старая гвардия», как их уважительно звали на заводе. У большинства на костюмах были ордена, а медали почти у всех. Среди «старой гвардии» нехватало ватержакетного мастера Ивана Анисимовича Кубарева. Он не хотел покидать цеха до конца первых суток работы по новому графику и обещал подойти к полночи.

Виновник торжества обвел глазами гостей за большим праздничным столом. Сколько у него друзей на этом заводе! Тесно в доме от них.

Поднялся Данько. Стихли разговоры.

– Выпьем, товарищи, за человека всем нам хорошо известного – за Василия Петровича. Да, все мы его знаем. Вся его жизнь прошла здесь. Ценят у нас в стране людей труда. Посмотрите на нашего мастера, на его награды. Они даны ему за честный труд. Такими людьми и сильна наша социалистическая родина. Такие люди нашей страны и строят сейчас коммунизм.

Василий Петрович слушал его, чуть склонив голову. Данько говорил о месте мастера в жизни завода, о годах, отданных заводу, стране.

– Наше пожелание юбиляру – жить еще долгие годы. – Данько повысил голос. – Скоро над заводом загорится звезда нашей с вами победы, товарищи. Ватержакетчики сегодня начали работу по-новому, ввели строжайший график на печах; их примеру следуют и другие цехи. Надо, Василий Петрович, и отражательному цеху выходить в передовые. Вот и пью за ваше здоровье и за вашу новую близкую победу.

Василий Петрович встал. Он приготовился ответить речью, откашлялся, провел рукой по усам, но вдруг торопливо подался к двери.

– Иван Анисимович! Как у вас?

На пороге, приглаживая рукой волосы и обдергивая пиджак, стоял Кубарев, ослепленный светом. Фомичев нетерпеливо встал.

– Ну, как? – спросил он.

Кубарев взглянул на него строго и озабоченно, словно принес неприятное известие, но не выдержал, махнул рукой, усмехнулся и развел торжествующе руками:

– Разве пришел бы, если бы что не так вышло. Все, что обещали, Владимир Иванович, сполна выполнили. Меня на пир послали и всем передать велели, что сработали по новому графику.

Гости разом заговорили, зашумели.

Кубарев, пробираясь к своему другу, рядом с которым ему уже освободили место, остановился возле Немчинова и Данько, пожал им крепко руки.

Фомичев оглянулся на Марину Николаевну и встретился с ее взглядом. Он сел на свое место. Марина Николаевна коснулась его руки и шепнула:

– Поздравляю с первой победой.

– Рано. Настоящая победа еще впереди.

Вечер продолжался.

Старые мастера пустились в воспоминания о прошлом, помянули давно прошедшие и недавние военные годы, говорили о будущем. Старики покрепче подливали друг другу водки, те, что послабее, мочили усы в пиве. Некоторые разгорячились, сняли пиджаки и повесили их на спинки стульев.

Моряк – сын Петровича – молчаливо наблюдал за пиршеством. Все хотели с ним выпить. Он чокался, но старался почаще отставлять в сторону рюмку. Хорошее у него было лицо. И весь он был крепкий, сильный, чем-то напоминавший Петровича.

Фомичев спросил:

– Куда же после службы?

Он подумал:

– К вам на завод.

– Отцу на смену… И когда?

– А вот через год службе срок.

Уже продолжительное время главный инженер наблюдал за Вишневским. Инженер был явно не в духе. Его плохое настроение можно было понять.

В разгар общего веселья появился Годунов. Ордена и медали блестели на его парадном кителе. Ради такого торжественного дня он принарядился. Годунова можно было и не опрашивать о делах: его вид сам говорил о них. «А сохранил выправку, – подумал о нем Фомичев. – Хоть сейчас в танк».

– Садись рядом, – позвал его Фомичев. – Значит, справились?

– Преотлично, Владимир Иванович. Ну, и поработать пришлось! Чуть транспортники не подвели. Составы перепутали, а тут еще два думпкара опрокинулись. Всем цехом их поднимали.

– Давно я тебя не видел при всех отличиях. Как на параде…

– Теперь можно надеть. Не стыдно. Завтра собираемся еще больше проплавить. Вот как цех пошел.

– И почему Сазонова нет?

– Хлопочет… Готовит цех к завтрашней работе.

Немчинов и Данько собрались уходить. Фомичев вышел с ними на крыльцо.

– Вы еще побудьте, – сказал ему Данько. – А мы пройдем на завод, к ватержакетчикам.

Василий Петрович торопливо шел к ним. За ним вышел и сын.

– Спасибо за угощение, – сказал Данько.

– Какое же угощение…

– Надо и на заводе ваше тридцатилетие отметить, Василий Петрович, – сказал Данько. – Проведем такой вечер. Только неудобно проводить его, когда цех своего обязательства не выполняет. Поздравления поздравлениями, а дела делами.

– Срок дайте – будет и у нас дело.

– Все сроки прошли.

– Понимаю я, – неохотно молвил мастер. – Обещать не хочу, не люблю попусту балакать, но цех поднимем.

– Так и условимся.

Данько и Немчинов простились и ушли.

Мастер сокрушенно посмотрел на Фомичева и сказал:

– А ведь и правда, стыдно перед народом.

Фирсов, поддерживаемый под руку сыном, вернулся к гостям.

Вышел с папироской в руках Вишневский, постоял молча, словно не замечая главного инженера, потом спросил:

– Вы мною очень недовольны?

– Что об этом говорить? – Фомичев досадливо пожал плечами. – Вино тебе сейчас в голову ударило. Не понимаю, как ты не можешь более решительно цех вести. Что это такое? Поставили новый свод, а вы еле-еле поднимаете проплав. Смотреть на вашу работу тошно.

– Владимир Иванович, растерялся я немного. Верно, растерялся. Такая авария! Ведь это у меня впервые.

– И что из этого следует?

– Я уж о себе стал хуже думать. Но сейчас мы беремся. Увидите, как в ближайшие дни все изменится.

– Посмотрим, посмотрим… Но торопитесь. Сейчас вы от всех отстаете.

В комнатах запели. Женские голоса вели песню, мужские ее подхватывали. Это была та песня, которую часто пели на фронте, в полку Фомичева. Ее пели счастливыми, звонкими голосами, и она звучала незнакомо.

Эта ночь и песня напоминали Фомичеву фронтовые ночи в лесу, ночи подготовки к наступлению. Он стоял и молча слушал, охваченный дорогими для него воспоминаниями.