Текст книги "Звезда победы"

Автор книги: Виктор Стариков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

19

Группа рабочих стояла возле печи.

Фомичев первый, прыгая через несколько ступенек, взбежал на железные мостки и остановился перед рухнувшей частью свода. Внизу виднелась бесформенная груда динасового кирпича в расплавленной массе.

Ярость охватила Фомичева. Крупными шагами он направился к группе, где стояли Вишневский, Фирсов, мастера. Начальник цеха невнимательно слушал кого-то и растерянно оглядывался. Увидев подходившего главного инженера, он сделал навстречу ему два шага.

– Видишь, – сказал он, – чем все кончилось.

– Почему не уследили за сводом?

Фирсов развел руками.

– Следили, Владимир Иванович, следили.

Немчинов сухо спросил:

– Сколько же простоит печь?

– Пять-семь дней.

– Чисто сработано. На неделю вывели цех из строя. Потом неделю печь разогревать будем. Две недели! Что же вы, начальник цеха, старший мастер, смотрели? Отвечать за работу умеете?

– Георгий Георгиевич! – воскликнул Фирсов и ударил себя кулаком в грудь. – Нет моей вины. Свод давно был ненадежен.

Немчинов отвернулся. Мастер, подавленный, отошел от него.

– Начальник ремонтного цеха здесь? – спросил Немчинов.

– Да, – ответил из толпы Барсов и выдвинулся вперед.

– Смотрели печь?

– Вот она, – сокрушенно ответил Барсов. – Все видно. Людей вызвал. Скоро начнем понемногу разбирать.

– Давайте-ка подумаем, как все быстрее сделать. – Немчинов уже овладел собой.

Все направились в конторку к начальнику цеха.

Кто-то тронул за рукав Фомичева. Он оглянулся и увидел Годунова.

– Владимир Иванович, – таинственно прошептал Годунов. – На одну только минуточку… О печи… Можно в сутки отремонтировать.

– Что пустое говорить, Годунов! Какие уж тут сутки?

Они стояли на узкой лестничной клетке. Мимо них проходили рабочие. Глаза у Годунова возбужденно блестели. К ним подошел Коробкин и напряженно прислушивался к разговору.

– В сутки, Владимир Иванович! Не будем ждать, пока она остынет. Сейчас начнем ремонт. Разогревать тогда не придется. Только сутки потеряем.

– Что попусту говорить! В раскаленную печь людей не пошлешь.

– Я первый пойду. А за мной – другие…

Коробкин сделал нетерпеливое движение.

– Я тоже пойду, Владимир Иванович!

– Нет, не могу согласиться, Толя. Рискованно.

– Какой же риск? – громко возразил Годунов. – Владимир Иванович! Вспомните! Горящие танки не бросали! А ведь в них снаряды были. Я прошу…

– Пойдем, расскажешь, – сказал Фомичев, еще не дав согласия, но уже колеблясь.

В контору набилось столько народу, что Фомичев с трудом пробрался к столу. Вишневский, держась за спинку стула, покачиваясь, растерянно рассказывал, как произошла авария. Особой вины Фирсова он не видел. Свод мог упасть и при обычной работе. Повышение температуры незначительно повлияло на свод. Держался Вишневский виновато. «Бедняга! – подумал про него Фомичев. – Шло все тихо, гладко. Привык к такой работе. И вот авария, суматоха. Я тоже хорош. О своде только поговорил».

Немчинов прервал многословный рассказ Вишневского.

– Все это очень интересно, но не ко времени, – ядовито заметил он. – Комиссия установит причины аварии. Сейчас надо подумать, как в самый короткий срок восстановить печь.

Начальник ремонтного цеха решительно сказал:

– Раньше, чем в неделю, не управимся.

– Есть другой план, – произнес Фомичев и позвал: – Годунов! Расскажи.

– Можно все в сутки сделать, – сказал Годунов.

Вишневский посмотрел на него, как на сумасшедшего. Начальник ремонтного цеха иронически улыбнулся, пожал плечами. Зато Петрович взглянул на Годунова с надеждой в глазах, как на своего спасителя.

Немчинов требовательно спросил:

– Каким образом?

– Обычно как проводят ремонт… Печи остыть дают, потом начинают очищать ее от кирпича, разбирать свод и выкладывать новый. Я предлагаю сейчас все сразу начать: очистку печи, разбор свода и кладку нового. Положим в печь балки, набросаем железные листы, асбест. Трудно будет, но работать все же можно.

– А верно! – не удержался Фирсов; мастер даже привстал со стула и всех победно оглядел. – Правильно Годунов говорит.

– Не торопитесь, Василий Петрович, – остановил его Немчинов. – Как по-вашему? – спросил он, обводя глазами инженеров.

– Рискованно, – Вишневский покачал с сомнением головой.

– Никто не скрывает этого, – возразил Данько. – Но оправдан ли этот риск? Вот о чем надо сказать. И как лучше организовать это дело?

– Риск оправдан! – сказал Фомичев. – Организовать работы можно. Но… пойдут ли люди?

– Об этом нас не спрашивают, – опять сказал Данько. – Одного добровольца я вижу, – он посмотрел на Годунова. Его взгляд упал и на Коробкина. Он стоял плечом к плечу с Годуновым и с таким же выражением решимости на лице. – Найдутся и другие.

– Принимаем этот план, – ударив по столу ладонью, решил Немчинов. – Владимир Иванович, возьмите на себя руководство. Требуйте все, что необходимо. Я буду следить. Приступайте сейчас же.

Все вернулись в цех. Началась подготовка к работам. О Петровиче в эти минуты все забыли. Он одиноко стоял в стороне, внимательно приглядываясь ко всем, решаясь на что-то.

Через полчаса Годунов и Коробкин, одетые в брезентовые костюмы, подошли к устью рухнувшей части печи. На узкой площадке стояли парторг, директор, главный инженер, Гребнев, Вишневский. Барсов уже инструктировал каменщиков. Внизу добровольцы-рабочие натягивали на себя брезентовые костюмы, становились под брандспойт и окатывались водой, готовясь спуститься в печь вслед за Годуновым.

Решительно махнув рукой, Годунов полез в пышащую жаром печь. Фомичев стоял у края рухнувшей части свода, с тревогой следя за Годуновым. Мастер, прикрывая лицо единственной рукой в брезентовой рукавице, осторожно ступил ногами на железные листы, набросанные поверх балок, потом начал разбирать кирпичи. Видна была только его спина.

Поднялся Годунов из печи минуты через три, раздвигая людей, пошатываясь, он подошел к краю площадки, остановился, глубоко дыша прохладным воздухом. Брезентовый костюм на нем дымился опалинами, глаза воспалились, губы до крови запеклись.

Кто-то поднес Годунову кружку воды. Годунов сделал несколько жадных больших глотков и хрипло сказал первые слова:

– Жарко… Но терпеть можно. Бывало и хуже… Очки бы синие… Глазам больно.

Коробкин уже выдвинулся, чтобы спуститься в печь, как вдруг появился Фирсов и решительно, властно, как хозяин, отстранил его.

– Петрович! – Фомичев схватил мастера за руку. – Не выдумывай.

– Пустите, Владимир Иванович! Моя печь – мне ее надо осмотреть. Пустите! – настоятельно потребовал он. – Он был в брезентовом костюме; когда только успел переодеться.

Фомичев отступил.

Мастер надвинул на лоб кепку, поправил на глазах синие очки и стал осторожно спускаться.

– Смотрите за ним, – предостерегающе шепнул Данько. – Зря вы его пустили. Расстроился старик.

Но и трех минут не пробыл Фирсов в печи. Он торопливо вылез, пошатываясь, остановился. Фомичев поддержал его, взял под руку и повел в сторону, посадил на кучу кирпича. Мастер бессмысленно озирался кругом. Крупный пот выступил у него на лбу.

– Плохо, Петрович?

– Сердце… Стар стал мастер, – с сожалением произнес он, со страхом прислушиваясь к ударам сердца.

– Сидите тут. Наблюдайте. Без вас найдутся, кому можно в печь лезть.

Старик виновато взглянул на главного инженера, вздохнул и ничего не сказал.

В печь уже спускался Коробкин.

Направляясь к конторке, Фомичев возле лестничной клетки в темноте увидел Марину Николаевну.

– Вы здесь? – удивился он.

– Уже ухожу домой. Хотела узнать, что случилось.

Он взял ее руку и крепко пожал пальцы. Она ответила на это пожатие.

– Видите, как неудачно у нас сложилось. Вот и попробуй не обеднять свою жизнь.

– Вот ваш край света, – шутливо сказала она. – Годунов-то, какой решительный человек! Молодец!

Они вместе спустились по лестнице.

– На всю ночь? – спросила его Марина Николаевна.

– Боюсь, что больше, – усмехнулся Фомичев. – Спокойной ночи, Марина!

– А вам – справиться, как задумали.

Фомичев смотрел, как Марина Николаевна шла по заводскому двору, то исчезая в темноте, то снова появляясь на свету. Так он простоял, пока очертания ее не растворились в темноте. Он стоял и думал о ней. Многое для него решалось в эти минуты.

Взгляд его упал на цветочные клумбы. В суматохе аварии клумбы разорили. «Прочнее все надо делать, – подумал Фомичев, глядя на втоптанные в землю лепестки. – Загородки ставить надо».

Когда он опять появился на площадке, из печи только что поднялся Годунов. Увидев инженера, он торжественно сказал:

– Самое трудное сделали, Владимир Иванович. Печь перекрыли, дышать стало легче. Теперь быстрее все пойдет.

Вишневский с удрученным лицом прислушивался к этому разговору.

– А цветы твои порастоптали, – не удержался Фомичев. – Не позаботился о клумбах.

– Какие теперь цветы! – махнул рукой Вишневский.

К утру у печи остались только рабочие, занятые ремонтом. Поочередно спускаясь в печь, они работали больше суток. И все это время Фомичев был в отражательном цехе. Он ушел, когда все было сделано. Дома он повалился на постель и заснул мертвым сном, без сновидений, как спал на фронте после продолжительного и тяжелого боя.

20

Годунов стал героем дня на заводе. О нем писали в газетах, о нем говорили на собраниях. Мальчишки на улице заглядывали ему в лицо. Сазонов, когда мастер через: несколько дней опять появился в своем цехе, протянул ему руку и неожиданно сказал:

– Поздравляю, – и, помолчав, добавил: – Вы на меня все еще сердитесь?

Годунов ответил:

– Нет.

Он вовсе не сердился на начальника цеха, но не уважал его попрежнему.

Данько и Фомичев, встретившись на заводе, разговорились о подвиге Годунова.

– Он показал образец высокого героизма, – сказал парторг. – В нашем народе героизм в почете. Вот так в войну было. Выдающийся подвиг рождал сотни подобных же и становился героизмом масс. Однако, знаете, Владимир Иванович, когда я читаю в газетах о подобных случаях, то они у меня всегда вызывают тревогу. Произошла какая-то авария – значит, на этом заводе не все благополучно, что-то там не досмотрели. Ведь так именно и у нас произошло. Тревожились вы о своде, но мало. Ведь давно надо было о нем подумать. Знали мы, Владимир Иванович, что при повышении температуры свод будет стоять меньше. Однако по лености отложили разрешение этого дела. Вот вам и авария – почва для героизма. Я хочу, чтобы героизм наших рабочих рождался на другой почве – на основе использования нашей техники. Вы для себя из подвига Годунова сделайте серьезные выводы. Проверьте сейчас все слабые участки.

Этот разговор заставил Фомичева другими глазами посмотреть на то, что произошло в отражательном цехе.

Через несколько дней Данько зашел в ватержакетный цех.

Он нашел Годунова и опросил:

– Как у вас дела идут?

– Неплохо, как будто Трофим Романович. Поднимается проплав.

– Вяло, вяло пока у вас двигается дело, – с упреком сказал парторг. – Не вижу я широкого фронта соревнующихся.

Годунову стало неловко. Конечно, медленно и вяло еще идет соревнование.

– Вот вы совершили геройский поступок, – напомнил Данько, и Годунов насторожился. – Поступили как настоящий коммунист. Недавно я прочел хорошие стихи. Они называются «Коммунисты, вперед!» Это подходит к вам. Но подумайте глубже о своем случае. Один героический поступок совершить бывает легче, чем во всем и всегда быть передовым человеком. Для этого уже нужен более высокий уровень сознания. Не так ли? Бывает ведь… Совершит человек хороший поступок и думает, что этим он выполнил свой долг, можно ему на лаврах почить. Неверно. Одно хорошее дело могут забыть, жизнь его другими делами быстро сотрет. Надо все время двигаться вперед. Согласны?

– Какие же возражения?..

– Мне кажется, что вы сейчас чуточку успокоились, несколько остыли… после подвига.

– Трудно еще нам, товарищ Данько.

– Всякое дело усилий требует. Одно – меньших, другое – больших. Вот вы еще о чем подумайте. Вы на заводе когда-то начинали стахановское движение. Помните, как это было? Проводили мы тогда стахановские смены, сутки, декады. Добивались рекордных показателей. Тогда было очень нужно показать, какие резервы таятся в нашем производстве, как можно использовать технику. Теперь иное дело. Мы выросли. Рабочий класс вырос. Больше стало специалистов, да каких! Появилось такое важное пополнение, как ремесленники. Народ более высокой технической культуры. Техникой мы овладели. Стахановских суток проводить нет нужды. Нам надо изо дня в день, из месяца в месяц повышать использование нашей богатой техники, повышать производственную мощность всех цехов, заводов. Это, конечно, труднее, чем установить рекорд, потребует большой организации производства, участия всего коллектива.

Только ушел Данько, как Годунова позвали к начальнику цеха.

У него сидел Кубарев.

– Садись, – пригласил он Годунова. – Что же, говори, как условились, я свидетель, – сказал Кубарев Сазонову.

Годунов сел, недоумевая, зачем его позвали.

– Плохо мы с тобой жили, Годунов, – сказал Сазонов. – Очень плохо. Оба виноваты. Но наши личные дела производству не должны мешать.

– Я производство в наши дела не путаю, – непримиримо возразил Годунов.

– Подожди ты! – с досадой остановил его Кубарев.

– Я о себе говорю, – продолжал Сазонов. – С первого дня у меня с тобой пошло не так. Пришел ты в цех против моей воли, с печью стал возиться – я в сторону стал. Так?

– Так, – подтвердил Годунов. – А чего об этом вспоминать?

– Мы с парторгом говорили… Так дальше нельзя. Давайте сообща выводить цех на первое место. Что нам нужно? Быстрее проплав увеличивать, снижать потери. Возможности у нас большие.

Годунов с возрастающим удивлением слушал начальника цеха.

– Хорошо, если вы это поняли, – сказал мастер. – Возможности у нас есть, да работы не видно. Сейчас Данько приходил. Интересовался моими делами. А что я скажу ему?

– Смотри, что я думаю сделать, – Сазонов протянул Годунову разграфленный лист бумаги. – График почасовой подачи руды и флюсов. Специально для твоей смены. Видишь? Я тебе все время повышаю нагрузку. Вытянешь его?

– Написано хорошо, – Годунов внимательно смотрел в график. – А как будет в жизни?

– Это уж моя забота. А твоя – печи вести.

– Пойдет моя смена. А другие?

– Мы этот график сначала в твоей смене проверим. Потом в другие перенесем. Сегодня начинаем производственные совещания проводить. Приходи, расскажешь, какие в других сменах недостатки.

– Приду, – согласился Годунов. – А мой график когда в жизнь войдет?

– С утра. Готовься.

– У нас сборы короткие. Давайте руду. Печи идут.

Годунов встал.

– Давно бы вот так, – одобрительно сказал Кубарев. – Чего нам в цехе делить? Власть, почет, славу?. Всем хватит. У всех одна забота – пятилетний план. Тут славы на весь советский народ хватит. А ходили, как зачумленные.

Сазонов протянул Годунову руку.

– За дружную работу, Годунов!

Годунов с силой встряхнул руку инженера.

Он вышел из цеховой конторки. Вот, чорт! Хороший разговор! Теперь в десять раз все должно легче пойти. А то что за цех без командира. Разве в бой можно итти без командира? Думал Годунов, что еще придется по-настоящему поссориться с начальником цеха. Но Кубарев, наверное, нажал на Сазонова, сломил его.

Годунов поднялся на площадку и крикнул таким незнакомо-веселым голосом, что рабочие оглянулись на него:

– У третьей печи! Завалку сделали?

А в цеховой конторке после ухода Годунова продолжался разговор начальника цеха с парторгом.

– Я все эти дни думал, Иван Анисимович, как же все, это случилось? Была война – тянул цех. Даже награду получил. Началась пятилетка – пошли нарекания. В себе разбирался.

– Это полезно – весь мусор из себя вытряхнуть.

– Все в один голос о моих недостатках говорили: ты, Фомичев, Немчинов. Помнишь, я на ваше совещание не пришел? Данько понял меня. Суровые он тогда слова мне сказал. Первый раз так со мной говорил. Стыдно стало перед ним. Ведь это партия меня упрекнула. Так я решил. Вижу, никто меня на заводе не поддерживает. Во всем сам виноват. Главный мой недостаток: работал без опоры на коллектив, на партийную организацию. Посоветуй: пойти к Данько? Может быть, сначала показать работу, а уж потом к нему пойти?

– Сейчас пойди. Обо всем расскажи ему. Интересуется он нашими делами. Очень интересуется!

– Схожу. В семь часов твою смену соберем?

– Мою.

Часом позже Сазонов вошел в кабинет парторга завода. Данько, увидев инженера, отложил журнал, который читал.

– Пришел каяться, – с напускной шутливостью сказал Сазонов.

– Каяться? – переспросил Данько. – Не люблю этого слова. Говорите проще.

– Повиниться. Понял, Трофим Романович, что так работать нельзя. Один раз давал вам обещание. На ветер слово бросил. Хотел только от себя всякие разговоры отвести.

– Я так вас тогда и понял…

– Теперь говорю честно. Через две недели цеха не узнаете.

– Зачем так пышно. Лучше расскажите, как и что решили делать.

– Сейчас с Годуновым мирился. Перевожу его смену на почасовой график. Через две недели его смена далеко уйдет. А за ним и другие потянутся.

– Вот это деловой разговор. Узнаю советского инженера! Признать вину – не так уж трудно. На деле показать себя надо. Это сложнее и труднее. Садитесь и рассказывайте. Кубарев все знает?

Парторг внимательно слушал искренний рассказ инженера. «Тяжелый он человек, – думал о Сазонове парторг, – но уж коли в нем совершился поворот, то это правда. Он не из тех, что могут легко признавать свои ошибки, каяться».

– А скажите, – прервал он Сазонова, – почему с вами все это происходило? Вот так честно, прямо. Конечно,, если доверяете мне.

Сазонов, раздумывая, посмотрел на Данько.

– Скажу, – решился он. – Скажу… Завидовал. Сначала думал, – это после войны, хвалили меня тогда за работу, – выдвинут на другой завод, повысят. Потом, когда пришел Фомичев, завидовал ему: казалось, что он мое место занял… Вот откуда все это, товарищ Данько.

21

Фомичев ходил по заводу с дымящейся трубкой в зубах, насвистывая и напевая, если поблизости нет людей. В кабинете его трудно застать. В тех случаях, когда он срочно нужен, по всем уголкам завода раздается хриплый голос из репродукторов: «Товарища Фомичева просят к телефону». Это центральная диспетчерская разыскивает его.

Днем душно и жарко. И ночью не спадает жара. Окон не закрывают, и на ночной улице слышно, как вызванивают часы, где-то плачет ребенок, сонный женский голос напевает песенку, кто-то вдруг вскрикнет во сне или рассмеется таким счастливым и заразительным смехом, что невольно замедлишь шаги и подумаешь, какая, вероятно, чудесная душа у этого, так хорошо и внезапно рассмеявшегося, человека.

Фомичев слышит все это, когда возвращается домой. Он долго не ложится спать; ходит, посвистывает, напевает, уже никого не стесняясь.

Перед ним на столе лежат докладные записки бригад научно-исследовательских институтов, работающих в цехах заводов. Три такие бригады приехали на длительный срок. Вот когда начинается настоящая широкая борьба со всеми потерями меди. Борьба за сотые! Намечается новая реконструкция обогатительной фабрики, полное улавливание в цехах всех отходящих газов.

Широко ведутся работы. В них виден размах пятилетки, сила и мощь советской научной и технической мысли.

Днем главный инженер заглядывает в центральную химическую лабораторию. Марина встречает его и предлагает стул. Он слушает Жильцову, просматривает свежие сводки из цехов.

– Послезавтра? – словно не доверяя своей памяти,, спрашивает Фомичев.

Марина Николаевна утвердительно кивает головой.

Послезавтра большое совещание в ватержакетном цехе о работе смены Годунова. Доклады делают Годунов и Марина Николаевна. Такие совещания намечается провести во всех цехах.

В эти дни Фомичев и Марина Николаевна встречаются не реже, но и не чаще, чем обычно. Они не ищут встреч, не уславливаются о новых. Встречи происходят сами собой. С каждым днем она становится для Фомичева все более дорогим и близким человеком.

Они совсем не говорят о будущем. Фомичеву кажется, что еще есть время все решить. Сейчас он счастлив и этой дружбой с ней.

Но он начинает замечать что-то новое в Марине Николаевне. Иногда ему кажется, что она решает какую-то сложную и трудную задачу, забывая в это время о нем. В такие минуты он старается не мешать ей. Но что это, какая мысль мучает ее, – он не решается спросить.

Случается, что, засидевшись у Марины Николаевны, Фомичев опять идет на завод по спящей улице, прислушиваясь к голосам ночной жизни. Возвращается к себе в три-четыре часа. К диспетчерскому совещанию, свежий, побритый, Фомичев уже в своем кабинете.

Счастливые рабочие дни!..

Вечер, но еще светло.

Дневная смена час назад закончила свою работу. В красном уголке ватержакетного цеха собираются начальники смен, мастера, рабочие. Парторг цеха Кубарев накрывает стол президиума скатертью, ставит графин с водой, раскладывает бумагу, карандаши.

Приходят Немчинов, Данько, Фомичев, Жильцова, начальники всех других цехов.

Сазонов сидит в дальнем углу. Фомичев подсаживается к нему. Теперь у них установились ровные отношения. В последнее время ватержакетный цех увеличил проплавку руды. Главный инженер еще недоволен работой начальника цеха, но и особо больших претензий к нему не имеет. Сазонов работает много, меняется к лучшему на его глазах.

Председательствует Немчинов.

Директор говорит о цехе. Настало время, когда ватержакетчикам уже пора вырваться вперед. Они первые на заводе теперь уже в состоянии не только выполнять, но и перевыполнять повышенное задание. Годунов своей работой показал, как можно вести печи. Задача всех работников цеха – использовать опыт Годунова, закрепить его и перенести во все смены.

Первое слово Немчинов дает Годунову.

Мастер говорит не больше пятнадцати минут. В смене они провели производственное совещание. Начальник цеха составил график почасовой подачи материалов к каждой печи. Встретились с работниками рудного двора. Те обещали им свое содействие, приняли их график. Вот и все новшества. Точно соблюдали режим работы, не допускали никаких отклонений. Лаборатория контролировала их работу. Смена за две недели перевыполнила задание на двадцать два процента, снизила потери меди в отвальном шлаке, сэкономила топливо.

Жильцова неторопливо развертывает диаграммы. Рассказывая, она поясняет свои слова ссылками на результаты исследования работы цеха, показывает, какой режим был на печах в сменах Годунова, какого режима следует придерживаться. Мысль ясна: смена Годунова точно выдерживала заданный тепловой режим и получила наилучший результат.

Много цифр, сравнений, примеров. Марина Николаевна подробно говорила о работе и других цехов. Это похоже на обширную лекцию о всем заводе. Центральная лаборатория провела большую работу.

Данько спрашивает Марину Николаевну.

– Годунов работает сейчас лучше всех. А как у других?

– Сейчас все стали лучше работать. Вот таблицы по сменам.

Несколько минут все молча смотрят на таблицы.

– Годунов начал большое дело, – говорит Немчинов. – Очень большое. Цеховые работники обязаны поддержать Годунова, перевести остальные смены на его график.

Выступают начальники смен, мастера, рабочие. Рассказ Годунова всех задел. Гневную речь произносит Кубарев. Ему кажется, что успехи цеха могли бы быть более значительными, но много недостатков. В руках у него листок, в нем записано многое: достается Сазонову, не щадит он и Фомичева, Немчинова, начальников соседних цехов. Прорех еще много. Надо больше, оперативнее помогать цеху, который выходит в передовые.

Немчинов доволен резкой речью парторга цеха. Хорошо, когда в цехе есть такие неспокойные люди и настоящие хозяева производства. Они помогают заглянуть в места, недоступные директорскому глазу. Молодец парторг!

Главный разговор идет о том, с какого времени все смены смогут быть переведены на работу по новому графику.

Последним из ватержакетчиков слово просит Сазонов.

– Я прошу, – говорит он и делает паузу, – перевести смену Годунова на прежний режим работы.

Фомичев изумлен: что? что это Сазонов еще придумал?

– Не смотрите на меня такими страшными глазами, товарищ главный инженер, – насмешливо произносит Сазонов. – Я не собираюсь выступать против мастера Годунова. Блестяще работал. Нам же нужна такая же хорошая работа всех четырех смен. А это возможно… Сейчас смена Годунова занимает все внимание работников цеха и рудного двора. Не так просто удается обеспечить ее. Дайте нам недельку на подготовку, и мы введем новый график во всех сменах. А эту неделю употребим на расширение рудной эстакады, на строительство узкоколейки, проведем ремонт оборудования.

Он садится на свое место. Годунов запальчиво кричит:

– Одно другому не мешает! Если все собираться да собираться – никогда не будем готовы.

Немчинов недовольно смотрит на него:

– Хочешь говорить?

– Работать!

– Без демагогии.

Фомичев слушает взволнованные речи работников цеха и думает о предложении Сазонова. Почему он раньше не поговорил с ним об этом. Ход конем? Он хочет всех увести в сторону? Ширма это или то, на что и надеялся Фомичев? В Сазонове заговорил советский инженер?

В комнате спорят. Одни поддерживают Годунова: таких большинство; другие – начальника цеха: таких меньшинство. «Трудно тебе, – думает о Сазонове главный инженер. – Старый авторитет ты утратил, а новый еще не нажил».

Среди немногих на сторону Сазонова твердо и решительно вдруг встает Кубарев.

«Прав или неправ Сазонов? Как бы я поступил на его месте?» – думает Фомичев.

Он наклоняется к Марине Николаевне и шепчет:

– Сазонов прав. Я готов поддержать его.

Она соглашается с ним.

Фомичев слышит свою фамилию. Немчинов дает ему слово.

– Сазонов прав! – громко говорит Фомичев. – В ближайшие дни в цехе все смены могут работать, как годуновская. Поэтому надо создать им условия для хорошей работы. Я за предложение Сазонова.

– Мы собрались познакомиться с опытом работы Годунова и поговорить о возможности перевода всех смен на такой же график, – говорит Немчинов. – Разгорелся хороший спор. Как подготовиться к такому переходу? Кто прав? Обе стороны. Однако Годунов должен продолжать работу по своему графику. Переход его на обычную работу сыграет скверную роль. Попутно, закрепив опыт Годунова, надо перенести его во все смены. Весь цех переведем на работу по новому графику через неделю. Справимся? Обязаны справиться. Это будет нам экзаменом. Будем считать, – он взглянул на Фомичева и Годунова, – ватержакетный цех направлением главного удара. Сосредоточим на этом направлении главного удара все наши людские и материальные ресурсы.

Это решение принимается всеми.

Последними из красного уголка выходят Данько, Немчинов и Фомичев.

– Что-то случилось с Сазоновым, – говорит Немчинов. – Другой человек. Даже глаза другие. Говорит иначе – живее и умнее.

Данько молчит. Он не хочет рассказывать о своей беседе с начальником цеха.

– Случилось, – говорит Фомичев. – Ведь он советский инженер. Разобрался в своих ошибках.

У заводоуправления они встречаются с Мариной Николаевной. Она после совещания заносила бумаги в лабораторию. Немчинов и Данько, простившись, исчезают в подъезде. Фомичев и Марина Николаевна одни.

Они обходят рука об руку поселок по его окраинным улицам. Спящие сады окружают маленькие дома. Здесь нет тротуаров, трава растет во всю ширину улиц, и шаги людей не нарушают тишины. Хорошо бродить вдвоем по таким улицам!

Фомичев и Марина Николаевна присаживаются на скамейку у ворот небольшого дома. Он любит эти ночные прогулки по спящему поселку. Стоит полная и глубокая тишина. Так темно, что зелень близких кустов и деревьев сливаются в одну густую массу.

Фомичеву кажется, что время замедлило свой ход, словно удлиняя для него отдых после трудового рабочего дня.

Он дотрагивается до руки Марины Николаевны.

– Хорошая ночь? Какое это счастливое для меня лето. – В темноте он не видит лица Марины и наклоняется к ней. – Так много всяких событий… Все идет, как говорят, на большом дыхании. Вы, Марина, слушаете меня?

Фомичев еще ближе наклоняется к ней и теперь видит ее глаза. Почему в них грусть?

– Ты хотела мне дать ответ, – после паузы тихо и настойчиво говорит он. – Помнишь? Ведь надо решить…

Пальцы Марины в руке Фомичева дрогнули, и она чуть-чуть отстраняется от него. Впервые он говорит ей ты. Она заметила это и сама уже не решается произносить холодного вы.

– Да, мне очень трудно, – вырывается у нее признание. – Тебе это кажется все так просто. Ну, подумай сам… Проще, проще, чем для меня, – с волнением говорит она. – Я отвечаю за жизнь дочери. Все для меня связано с ней. Я обязана думать не только о себе, но и о Галке.

– Но что пугает тебя? Почему ты так нерешительна? Нельзя бесконечно тянуть. Ведь в твоих руках и моя жизнь. Ты думала об этом?

Фомичев говорит настойчиво, но и осторожно, боясь каким-нибудь фальшивым словом задеть ее. Больше всего он опасается, что она может принять его слова, как эгоистическое требование мужчины ради него отказаться от всего дорогого.

– Почему нерешительна? Мать должна уметь, если нужно, жертвовать ради детей. У нас может быть вторая семья. Будет ли в ней Галка твоей дочерью? Да и примет ли она тебя, как отца? Ей уже немало лет. Она становится разумной.

– Ты не веришь, что я могу быть ей отцом?

– Я могу верить. Но решается это чувством. Дети очень чутки: они различают малейшую фальшь.

– Галка – твоя дочь, частица тебя. Я уже сейчас люблю ее, как частицу того, что я называю Мариной.

Марина Николаевна молчит. Фомичеву бесконечно жаль ее. Он понимает, что только она сама, одна, может принять это трудное для нее решение.

– Поверь мне, – говорит он.

– Больше об этом не нужно, – просит Марина Николаевна.

Фомичев подчиняется ей.

Неужели она может думать об отъезде? Нет, это невозможно.

Все ближе узнают они друг друга, и близость между ними растет. Им уже трудно теперь было бы расстаться. Сегодня впервые они стали говорить на ты.

Марина встает. Они идут к дому. Фомичев думает: «Я не буду мешать ей, но уехать не позволю. И Галка будет здесь. Как напрасны все ее тревоги о дочери!»