Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
25
В высокой мягкой черноте неба сверкал рубин звезды. Дым, выходивший из трубы, переливался розовыми тонами, и казалось, что полощется на ветру алое знамя.
Звезду видели в поселке медеплавильщиков, на нее любовались рабочие, шедшие в ночную смену. Ее рубин сверкал горнякам медных рудников. Машинисты паровозов на вспыхнувший блеск звезды ответили торжественными салютами гудков; им, как эхо, откликнулись гудки шахт.
Услышав этот хор гудков, подхваченный горами и лесами, в домах открывали окна.
Звезда горела над заводом.
Телеграфист уже выстукивал текст телеграммы, сообщавший в Москву о выполнении суточного задания по выплавке меди.
Фомичев был у себя в кабинете. Звезда была видна из окна. Он позвонил Марине Николаевне и спросил:
– Ты видишь звезду?
– Да. Вот радость!
Фомичев надел драповое пальто. Вечера становились холодными.
По улицам шли рабочие вечерней смены. Слышались возбужденные голоса.
Медленно шел главный инженер по заводскому двору, время от времени поглядывая на рубин звезды.
Послышался тяжелый вздох гудка, и в воздухе разнесся его густой призывный голос. Смена кончилась. Гудок долго звучал на одной торжественной ноте. Казалось, что человек, стоявший возле него, сегодня тоже отмечал праздник, приветствовал свет звезды над заводом.
Фомичев вошел в конторку начальника ватержакетного цеха. В ней никого не было, и он поднялся на верхнюю площадку.
В группе рабочих инженер заметил Годунова, Кубарева и Сазонова. Он подошел к ним.
– Вот и Владимир Иванович, – сказал кто-то, раньше всех увидевший главного инженера.
– С победой, товарищи! – громко сказал Фомичев.
– Теперь вам можно ночами по заводу не ходить, – заметил шутливо один из рабочих.
– А почему вы-то домой не идете? По привычке?
– Да нет, – за всех ответил Годунов, поправляя пустой рукав. – Со второй шахты звонили… Ремонт ствола они затеяли. Два дня руды не будут давать. Вот и толкуем, как печи поведем. Ну, а мне-то пора и к печам, – добавил он, заметив подходивший состав с рудой.
К работе приступала его смена.
Все молча постояли, наблюдая, как идет завалка печи. Слышался железный грохот заслонов и громкий голос Годунова. Серый дым заполнял площадку, скрывая работающих.
– Да, хорошо, когда звезда горит! – сказал Кубарев добрым голосом. – Сердцу покойно, – и он посмотрел вверх.
Звезда, казалось, стояла над головой.
Порожний состав, постукивая колесами на стыках рельсов, прошел мимо праздно стоявших людей. Резко прокричал электровоз, требуя уступить ему дорогу.
– В самом деле, пора по домам, товарищи, – напомнил Сазонов.
Все стали не спеша расходиться.
– Можешь ко мне сейчас зайти? – спросил Сазонов Фомичева. – Хотя это и завтра можно решить.
– Зачем же откладывать?
В конторке Сазонов достал чертеж печи и раскатал его на столе. Предстоял ремонт подины на одной из печей. Обычно эта работа отнимала не меньше недели. Фомичев поручил Сазонову подумать об убыстрении сроков работы.
На полном красноватом лице начальника поблескивали воспаленные глаза. И все же Сазонов, несмотря на усталость, выглядел лучше, чем несколько месяцев назад, когда только что вернулся из отпуска и встретился Фомичеву на дворе. Не было в нем и следа прежней вялости и равнодушия.
«Как может перемениться человек!» – подумал Фомичев, внимательно слушая Сазонова.
С его предложениями о ремонте можно было согласиться.
– Только как следует продумай организацию работ. Будет много газа. Надо уберечь людей от угара.
В комнате было жарко. Фомичев распахнул пальто.
– Будут готовы все чертежи – приноси мне на подпись.
Сазонов свернул кальку в трубку и бросил ее на шкаф.
– Честно говоря, я никогда не верил, что наш цех может столько плавить, – произнес он. – Ведь никогда он еще так не работал. Даже в войну.
– Многие не верили и сомневались, – заметил Фомичев. – А цех стал первым в заводе.
– В этом и твоя большая заслуга.
– Ну, ну… Мы не на банкете. Ты справился, хотя и в это тоже не верили.
– Я давно хотел тебе сказать… Ты для меня сделал очень много.
– Ничего особенного я не сделал. Нужно было заставить тебя работать. Вот и заставили. Пришлось повозиться с тобой, чортушкой!.. Ну, сробили, как говорят у нас на Урале. А теперь прощай. Пойду дальше.
На улице Фомичев остановился, чтобы раскурить трубку. Он увидел, как Вишневский, Фирсов и Коробкин прошли в конторку. «И эти еще тут, – подумал он. – Надо посмотреть, чем они заняты».
Начальник цеха и мастера сидели рядом за столом, заваленным бумагами. Они подняли головы на скрип отворившейся двери.
– Не помешаю? – спросил Фомичев.
– Нет, пожалуйста, – пригласил Вишневский.
Работа цеха в последнее время налаживалась. Однако отражательный цех отставал от ватержакетного.
– Беда, Владимир Иванович, – пожаловался мастер, – бьемся над печью. Что-то у нас с форсунками не получается. Температуру не удается держать.
Фомичев скинул пальто и подошел к столу.
– Теплотехник мне говорил, что у нас избыток тепла в печи.
– Слышал, – подтвердил Фомичев.
Развернули чертеж печи, и все четверо склонились над ним.
Только в час ночи Фомичев ушел от них.
26
Все произошло не так, как предполагал Фомичев.
Часов около восьми вечера Марина Николаевна позвонила Фомичеву и попросила его зайти к ней.
– Мне нужно посоветоваться с тобой, – сказала она. Что-то необычайное и тревожное почудилось ему в голосе Марины Николаевны.
– Что-нибудь очень срочное?
Она помолчала, словно раздумывая, потом безразличным тоном ответила, что ничего срочного и серьезного не произошло. Они могут увидеться и поговорить завтра. Она к нему сама зайдет.
Тогда Фомичев решительно сказал, что будет у нее через тридцать-сорок минут, самое позднее – через час.
Марина ждала его. Электрический чайник всхлипывал на маленьком столике. На столе была расставлена посуда.
– Я помешала тебе? – опросила она виновато. – Извини. Я не могла поступить иначе.
– Что ты, Марина. Об этом и говорить не надо.
– Вот и кончились мои раздумья, – задумчиво сказала она. – Я должна вернуться домой.
Фомичев недоумевающе слушал ее. Она стояла к нему спиной у маленького столика, наливая в стаканы чай, и он не видел ее лица. Но руки Марины, показалось ему, при этих словах чуть дрогнули.
– Хочешь прочесть письмо? – спросила она, повертываясь к нему и протягивая конверт.
«Милая Маринка», – прочел Фомичев первые слова, написанные твердым и аккуратным старческим почерком. Письмо было от родителей. Они писали, что все лето прождали ее, откладывая свой отъезд, но так и не дождались. Теперь они уже дома, в Ростове. Их старая квартира разрушена («город очень пострадал от немцев», – добавляли они в скобках – их было много в письме), но им уже дали другую, и они устроились почти так же хорошо, как и до войны. Галка стала большая (шел подробный рассказ в скобках о ее привычках, занятиях), все больше и больше походит на мать, какой она была в этом возрасте. Уже пошла в школу. Часто спрашивает о маме: почему она не едет домой, где живет. В самом деле, что ее задерживает на Урале? Когда же думает она вернуться домой? Старики спрашивали осторожно, но настойчиво. В словах письма звучали недоумение и обида.
Фомичев понял, что нельзя дольше задерживать Марину. Письмо обязывало все решить сегодня, сейчас.
– Когда ты думаешь ехать?
– Через три дня. Я ведь очень обижаю отца и мать. И я очень хочу видеть Галку! Боже мой, ей уже пошел восьмой год, – и Марина счастливо улыбнулась. – Я не могу больше без нее.
– Но ты должна вернуться. Забирай Галку и возвращайся скорее.
Она смотрела на него, чуть склонив голову, и лицо ее зарделось румянцем.
– Только так, – повторил он. – Тебе надо ехать за ней, но не задерживайся, скорее возвращайся.
Она высвободила свою руку из его, положила ему руки на плечи:
– Куда я денусь? Разве я теперь могу отсюда уехать? Уж, видно, мне теперь здесь жить.
…Поезд уходил в восемь часов. Марине Николаевне предстояло проехать по заводской узкоколейной дороге шестьдесят километров, а потом пересесть на московский поезд. Фомичев хотел поехать с ней, помочь ей сесть на московский поезд, но Марина Николаевна воспротивилась этому и настояла, что они простятся здесь; она не хотела отвлекать его от заводских дел.
На платформе под ногами шумели листья. Тепло светлели огоньки в домах поселка. Воздух был по-осеннему звонок и прохладен. Отчетливо слышались гудки паровозов и электровозов и чистый перестук колес думпкаров на рудничных ветках. В вышине, видная отовсюду, горела заводская звезда.
Отход поезда задержался на полчаса. На перегоне велись работы по устройству разъезда на новый строившийся рудник. Марина Николаевна и Фомичев ходили взад и вперед мимо вагонов, где в окнах уже теплились свечи и виднелись лица пассажиров, а проводники с фонарями в руках стояли у подножек своих вагонов. Все было маленьким: станционный дом, платформа, паровоз, пассажирские вагоны, полотно дороги, – но все было, как перед началом большого пути.
Они не говорили о будущем. Оно было ясно. Марина Николаевна, радостно взглядывая на Фомичева, говорила, что у нее такое чувство, как будто она начинает новую жизнь. Она уже жила радостью встречи с дочерью. Уже перед самым отходом поезда, когда Марина Николаевна стояла возле ступенек своего вагона, он, держа в своих руках ее руки, заглядывая в глаза, в которых отражались огоньки станции, опять спросил:
– Ведь ты недолго пробудешь там? Как условились – через три недели дома?
Уже на ходу она вскочила на подножку и, махая рукой, поднялась в тамбур. Фомичев пошел по платформе за вагоном, все убыстряя шаги, и остановился на самом краю платформы, продолжая махать шляпой.
Он долго стоял и смотрел на три красные удаляющиеся огонька хвостового вагона, и ему казалось, что он все еще видит вьющийся по ветру кудрявый дым паровоза.
27
Зима… Глубокие сверкающие снега лежат на заводском дворе. Пробегающие машины поднимают облака серебристой снежной пыли. Острыми гребешками чернеют на вершинах гор сосны. Видна черная ниточка железной дороги. Паровоз тянет на подъем большой состав руды, выстреливая в голубое морозное небо клубочками пара.
В парткоме тесно от людей. Они сидят на стульях, принесенных из других комнат. Занят даже подоконник.
В кресле парторга сидит Гребнев, а Данько, расхаживая за его спиной, диктует ему:
– Пишите, Михаил Борисович: «Москва. Кремль. Товарищу Сталину».
Он обводит глазами присутствующих, вглядывается в их сосредоточенно-задумчивые лица.
– «Дорогой Иосиф Виссарионович! В новогоднем письме коллектив нашего завода, – слышится в тишине комнаты голос Данько, – обещал Вам досрочно закончить годовой план. Мы счастливы доложить, что сдержали свое слово». Так?
– Слово уральцев, – поспешно вставляет Кубарев.
– Примем поправку? – спрашивает Данько. – Тогда так и пишите: «…слово уральцев. Годовой план выполнен за одиннадцать месяцев. В первом полугодии завод сумел выполнить только плановое задание…»
– Нужно ли писать об этом? – спрашивает всех Вишневский.
– Обязательно, – подтверждает Кубарев. – Хороший был урок для всех. Забыли? – воинственно спрашивает он.
Все соглашаются с Кубаревым.
– Продолжаем: «Во втором полугодии на заводе еще шире развернулось социалистическое соревнование. Свое дополнительное обязательство мы стали считать основным планом завода. Идея досрочного выполнения плана первой послевоенной пятилетки воодушевила весь наш коллектив. Инициаторами новых методов работы, улучшения технологии явились десятки рабочих, мастеров, инженеров. Среди них хочется назвать имена…» Называйте!
– Надо с Годунова начать, – предложил Фомичев.
– «…бывшего танкиста, сменного мастера ватержакетного цеха Андрея Никитича Годунова, ветерана завода, старшего мастера на отражательной печи Василия Петровича Фирсова…»
Василий Петрович прерывисто вздохнул.
– В моем цехе – фурмовщик Катериночкин, – произнес Гребнев.
– Запишите… Ну, дальше: «Сейчас по примеру смены мастера Андрея Годунова на заводе появилось около пятидесяти бригад отличного качества. Основные цехи перешли на работу по графику. Растут ряды стахановцев, ведущих борьбу за высокие технические нормы извлечения меди, снижение расходов всех материалов. Этот год мирного труда на благо нашей великой Родины показал, какие огромные творческие силы рождает социалистическое соревнование. Мы сумели досрочно выполнить годовой план и добиться значительных результатов и в экономических показателях». Теперь ваше слово, Георгий Георгиевич.
Немчинов, вынув из футляра очки и надев их, придвинул к глазам листок и стал называть цифры.
– Гребнев, записывайте, – напомнил ему Данько.
Солнечный зимний день потух, снег на горах посинел, а в парткоме все еще обсуждали письмо товарищу Сталину.
Прислушиваясь к голосам людей, Фомичев думал, как многому научил всех их этот год. Все они прошли большую школу – школу заводской чести. Вот сидит взмокнувший от волнения мастер Василий Петрович Фирсов. Через какие препятствия он шел к своей сегодняшней отличной работе! Рядом с ним молчаливый начальник цеха Сазонов, нервно покуривающий папиросу. Ну, этого пришлось просто ломать общими силами. Теперь впервые среди лучших людей завода сидит он в парткоме, выбранный в цехе в число тех, кому поручено подписать письмо товарищу Сталину. Поодаль фронтовой друг Андрей Годунов. Он облокотился о подоконник, глаза его спокойны. Смена его остается передовой в ватержакетном цехе, и мастер держится уверенно и с достоинством. Что-то записывает, шевеля губами, Вишневский. И для него этот год был нелегким, но радостным. Фомичев взглянул на Марину. Глаза у нее сейчас мечтательные, какие бывают в самые лучшие минуты душевной радости и счастья. О чем сейчас может думать она, полгода назад собиравшаяся покинуть завод?
Вот оно, великое содружество людей завода! Большое, великое дело сплотило и объединило их.
В комнате торжественно тихо. Записаны последние слова рапорта о выполнении годового плана.
– Надо сообщить и о наших обязательствах на будущий год, – напоминает Данько. – Силы свои мы теперь знаем. Заводское собрание приняло решение выполнить пятилетний план в три с половиной года. Владимир Иванович, вам поручали сделать все подсчеты. Ваше слово.
Фомичев встает.
Годунов открывает форточку, и в эту минуту высоко в небе загорается рубин звезды. Взгляды всех обращены на нее.
– Запишите, Михаил Борисович, – торопливо говорит Данько. – «По вечерам над нашим заводом горит звезда – знак выполнения заводом своих обязательств. Обещаем Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, что эта звезда всегда будет гореть, как символ успешного движения в будущее – к коммунизму».
Свердловск, 1948—1949 гг.
В ТРУДНЫЕ ГОДЫ
Повесть
1
Металлургический завод стоял в подгорной части города, растянувшись километра на полтора вдоль берегов реки. Над ним всегда висело облако темного дыма: день и ночь на заводе грохотали прави́льные молоты, придававшие мягкость знаменитой кровельной жести. Местные жители говорили, что эта кровля может стоять на крышах полтораста лет без покраски. Такое качество железа объясняли особой чистотой местных руд. Мелкая пыль вылетала из доменных печей и засыпала ближние улицы.
Были в городе и другие предприятия. Рядом добывали железную и медную руды, неподалеку от металлургического стоял механический завод, среди лесов были разбросаны золотые и платиновые прииски. Были еще кирпичный, лесопильный, метизный и другие заводы.
Но главным оставался металлургический. С него начался город: первые металлурги были основателями его.
Насчитывалось несколько десятков таких семей, в которых поколениями работали на металлургическом. Свои родословные в этих семьях вели от прадедов, пришедших в эти места около трехсот лет назад. Все эти фамилии были самыми уважаемыми в городе.
К таким почетным и уважаемым семьям принадлежала и семья доменного мастера Семена Семеновича Клемёнова. Клемёнова знали не только в своем, но и в других уральских городах.
В ту пору, с которой начинается наш рассказ, в тридцатые годы, Семену Семеновичу еще не было и пятидесяти лет. Был он невысок ростом, но широк в плечах и бел, как лунь. Поседел он разом, когда город захватили колчаковские банды. Семена Семеновича в числе трех десятков рабочих, зачинщиков забастовки на металлургическом, вывезли за город. По трое, связанных одной веревкой, их подводили к старому медному шурфу, расстреливали в лицо и сбрасывали.
Клемёнова тоже сбросили в шурф. Но он был только ранен. Ночью, очнувшись, он нашел в себе силы разорвать веревку, вылезти из-под трупов погибших товарищей и выкарабкаться из шурфа. Он посмотрел в сторону завода: ни одного огонька – завод затих. «А все-таки остановили…» – подумал удовлетворенно Клемёнов.
Под утро он постучал в окно своего дома. Жена открыла дверь и не сразу признала мужа: перед ней стоял седой человек, постаревший лет на двадцать.
Неизгладимый след оставила на нем и домна. Лицо Семена Семеновича обтягивала тонкая нездорового розового цвета кожа. Зимой лицо очень мерзло. После ухода белых, когда опять пускали домну, из кожуха выше летки прорвался чугун и брызнул мастеру в лицо.
Дом Семена Семеновича, крепкий, просторный, в четыре комнаты, со службами, словно выстроенный не только для себя, но и для правнуков, стоял на горе. С нее был виден весь город, где в низине дымил завод.
Приезжим город казался серым от доменной пыли, грязноватым, старым. Но Семен Семенович видел, как с каждым годом изменялся он все к лучшему. В центре города появился большой сквер. Летом тут уже шумели тополя и березы, цвели сирень и акация. Живая стена сирени и акации, окаймлявшая сквер, особенно радовала глаз. В летние вечера в центре сквера на площади, которую назвали «Пятачком», в деревянной раковине играл оркестр. Собиралась молодежь и танцевала. На берегу широкого заводского пруда построили парк культуры и отдыха, на пруду – лодочную станцию, купальню. Парк был хорош еще и тем, что прямо из него можно было пройти в лес и на покосы, которые еще держали многие заводчане.
Место это стало самым веселым в летние месяцы: охотники и рыбаки, возвращаясь домой, задерживались на широкой веранде ресторана, чтобы за беседой выпить кружку пива или пропустить, праздничный стаканчик крепкой.
В короткое время произошли и другие значительные перемены. В годы первой пятилетки начали строить сразу три больших завода. Появлялись новые высокие каменные дома. В строительных лесах стояли здания театра и шестиэтажной гостиницы. Город быстро разрастался, становилось многолюднее, шумнее.
Хотя и строились новые большие заводы, а слава старого, давшего жизнь этому месту, не умирала.
Как раз в тридцатые годы в жизни Семена Семеновича произошло заметное событие.
Однажды ночью раздался настойчивый и сильный стук в окно. Семен Семенович только что пришел с ночной смены и ужинал, а вся семья – жена, дочь и сын – сидела тут же. Семен Семенович, думая, что это за ним с завода, сам пошел открыть дверь. Стояла морозная ясная ночь. Вдали играли огни завода. Вспыхнуло розовое пламя: выпускали чугун.
У крыльца стоял посыльный телеграфа, топчась на месте и растирая рукавицей щеки.
– Вам телеграмма. Правительственная, – сказал он.
«Может, от сына что?» – с тревогой подумал мастер о старшем сыне Степане и позвал посыльного в дом.
Взяв телеграмму, он долго искал очки. Наконец они нашлись, Клемёнов расписался на квитанции, запер за посыльным дверь и только после этого, вернувшись в комнату, распечатал телеграмму.
То, что мастер прочел, – поразило его. Семен Семенович опустился на стул и, не веря прочитанному, протянул телеграмму дочери.
– Прочти вслух.
В телеграмме народный комиссар тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе поздравлял мастера с победой во всесоюзном соревновании доменщиков и желал ему новых успехов в работе.
В эту ночь Клемёнов долго не мог уснуть.
Краткие телеграфные строки взволновали его.
Ему всегда было приятно сознавать, что старше его не было никого у печей. Всех людей на заводе мастер ценил по тому, как они относятся к работе, на что способны. Дружил он с такими же, как и сам, опытными и умелыми мастерами-доменщиками, прокатчиками, сталеплавильщиками. С ними у него прошло детство, вместе они пришли на завод, в дни гражданской войны, когда явились колчаковцы, тушили печи, потом восстанавливали цех за цехом. Ему казалось, что именно они, старые и опытные заводчане, отвечают перед всеми за дела производства.
Мастер вспоминал, как работал последние полгода, и ему казалось, что произошла какая-то ошибка, путаница. Не заслужил он такой благодарности Серго Орджоникидзе. Да, в эти месяцы доменщики работали хорошо, очень даже хорошо, как никогда и не бывало. Но его ли в этом заслуга? Завод все эти месяцы получал хороший кокс, коксовой мелочи почти не было: на руднике пустили агломерационную ленту, и руда пошла с большим содержанием железа. Его и заслуга только в том, что он вел домны на полном дутье.
Он радовался теперь: домны хорошо «идут». Ему нравился азарт, который охватывал доменщиков в дни вот такой дружной, напористой работы, когда все удивительно ладится, выпуск идет за выпуском, строго по часам. Ведь доменный был вроде сердцем завода. Лучше работали доменщики, полнее и чаще наливали чугуном ковши, больше давали газа в другие цехи, энергичнее шла жизнь и у мартеновцев, прокатчиков. «Лихорадило» домны, и весь завод начинало «качать».
А вот в эти полгода обошлись без «лихорадок». Доменщики давали столько чугуна, сколько никогда не давали. Первым в соревновании смен шел Семен Семенович.
Под утро Клемёнов не выдержал и пошел на завод. Там уже знали о телеграмме Серго Орджоникидзе и старого мастера встретили поздравлениями.
