Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
6
Фомичев вышел из заводоуправления.
Ему было тяжело. Может быть, пойти к Вишневскому или Гребневу? Поздно. Хочется побродить, подумать обо всем, что было на парткоме.
Фомичев не замечал улиц, по которым шел, задумавшись, и вдруг очутился на окраине поселка.
Около завода вспыхнуло розовое пламя. Оно осветило близкий лес, одинокие домики и всполохами заиграло в небе. Синие тени деревьев заметались на залитой розовым светом земле. Шлак лили с высокой горки. Стекая ручьями с высокой насыпи, он быстро остывал, и деревья опять сливались в сплошную темную массу. Ковш, повернутый набок, долго сиял раскаленным днищем, похожим на полный круг луны, поднявшейся над горизонтом. Подошел паровоз и потянул за собой ковш. Сразу исчезло сходство с лунным ликом. Фомичев повернул к поселку.
Твои шаги звенят за мною,
Куда я ни войду, – ты там,
Не ты ли легкою стопою
За мною ходишь по ночам? —
услышал Фомичев сзади голос Гребнева.
– Не спится, грешник? – спросил Гребнев.
– Устал, Михаил Борисович. Решил прогуляться.
– Пойдемте вместе бродить. – Гребнев взял его под руку. – А я люблю вечером бродить, помечтать, подумать. А ночью, к тому же, и думается лучше.
Они медленно подошли к центру поселка. Пустынно было в этот час, ни один прохожий не попадался им навстречу.
– Встряхнули вас на парткоме? – спросил Гребнев.
– Основательно…
– Так и должно быть. Вас уважают, потому так строго и судят. Есть люди равнодушные к труду, они не знают радости в жизни. Вы не из таких. Потому-то вам сейчас и должно быть трудно.
Некоторое время инженеры шли молча. Они миновали поселок, каменистая дорога пошла в гору.
– Я, знаете, о Катериночкине думаю. Вы его сегодня видели, – заговорил Гребнев. – Порадовал он меня. Что такое фурмовщик? Человек самой незаметной профессии в цехе. Несложная обязанность: ходи всю смену возле конверторов и стальной пикой прочищай фурмы. Никто этих фурмовщиков раньше особенно и не замечал. Ходят они и ходят возле фурм. Слышно только, как воздух свистит. Ну, когда уж попадется нерадивый, закозлятся фурмы, – мастер крик поднимет… И вдруг появляется Катериночкин. Мастер им нахвалиться не может. Чем он отличился? Узнал характер каждой фурмы: к иной за смену разок подойдет, а другую профурмует несколько раз. Фурмы у этого Катериночкина всегда чистые, и мастер его смены по переработке штейна занимает у меня первое место. Вот когда все в цехе заговорили о фурмовщиках. Кажется, мелочь? Катериночкин самостоятельно решил производственную задачу своего участка. Этого ему, однако, мало. Приходит он недавно ко мне… Предлагает по-своему, по-новому менять прогоревшие фурмы. Интересное предложение. Просмотрел я учебники – ничего похожего не нашел. Вот сам и человек незаметной профессии. Какая же разница между мной и Катериночкиным? Нет особой разницы. В основе моего и его труда лежит творчество, сознательное отношение к своему труду. У меня больше общих знаний. Катериночкин их приобретет. Он пойдет учиться в вечернюю школу, очевидно, пойдет и в техникум. Вот вам и новый рабочий… Это радует. Дорогой Владимир Иванович, я брожу вот так вечерами и думаю… Жизнь наша, время-то – как интересны!
У гребня горы инженеры остановились. Внизу, словно в глубокой чаше, в темноте горели россыпи заводских огней. Они таинственно мерцали, в одном месте тесно гнездились, в другом – распадались на нити, создавали причудливые узоры… С минуту путники молча любовались огнями.
– Много, много таких людей с живинкой, как Катериночкин, – продолжал Гребнев. – Надо во-время замечать их, поддерживать. Я недаром употребил выражение: «Вдруг появляется Катериночкин». Но надо, чтобы такие люди появлялись не «вдруг». Наше дело – заранее разглядеть, на что каждый человек, пусть и неприметный с первого взгляда, способен. Завод!.. Сколько он забот и радостей нам несет.
Фомичев все молчал, но внимательно слушал инженера. «Конечно, ему сейчас тяжело, – подумал Гребнев, продолжая говорить, словно и не замечая этого упорного молчания. – Надо помочь пережить ему эти трудные дни».
– Высокими мыслями живет народ – талантливый, самоотверженный, удивительно глубокий и разносторонний, – заговорил опять Гребнев. – И чем ближе стоишь к нашему народу, чем теснее с ним связан, тем больше дает это тебе радостей. Вот сейчас мы все обеспокоены. Чем? Ведь план мы выполняли! Да вот обязательство сорвали и… какая у нас тревога! О новой пятилетке беспокоятся. У всех забота – выполнить ее досрочно. Всенародная забота! Думаете, на заводе кто-нибудь сомневается в своих силах? Увидите, какие дела начнутся. Еще лучше мы узнаем всех наших людей. Они ведь в деле по-настоящему познаются. Надо только помочь им. Наш завод всегда высоко – всей стране было видно! – держал знамя соревнования. А я вас и на парткоме упрекал, что вы делами людей стали меньше интересоваться.
Он опять взглянул на Фомичева. Они уже спускались по каменистой дороге, и огни завода приближались к ним. Главный инженер шагал, держа сзади руки, прислушиваясь к словам Гребнева, но, казалось, мысли его были заняты чем-то другим. Лицо у него было хмурое.
– Мне потому-то и трудно сейчас, – произнес он первые слова. – Я понимаю, что не так повел себя. Признаюсь, – Фомичев даже остановился, – у меня как-то мысль мелькнула: не рановато ли меня выдвинули? Бывают ошибки. Предполагают в человеке способности, а их у него нет. Ведь не заменил я Сорокина.
– Это уж вы наговариваете на себя, Владимир Иванович, – весело возразил Гребнев. – Вот ведь какие мысли могут притти. Помню вас до войны боевым вожаком цеха. Не удивился, что на фронте стали полком командовать. Вернулись – смотрю: уверенный, твердый, решительный. Идет, и словно у него шпоры на ногах звенят. Словом, настоящий главный инженер. Нет, ваше выдвижение не случайно. Но хватит нам бродить. Пойдемте-ка пить чай к моей родственнице.
– К Марине Николаевне?
– Вот именно.
– Но уже поздно.
– Приглашен.
– Вы, но не я.
– Она будет рада обоим. Гостеприимная хозяйка.
Фомичеву не хотелось оставаться одному, и он пошел с Гребневым.
7
Дверь открыла сама Марина Николаевна. На ее черных волосах, уложенных валиком, блестели капельки воды. Вероятно, она только что умывалась.
– Миша! А я думала, что ты уж и не придешь, – сказала она.
Гребнев был здесь своим человеком.
– Здравствуйте, – неуверенно произнес Фомичев.
– Здравствуйте, – ответила Марина Николаевна, лукаво вглядываясь в лицо главного инженера. Все лицо ее осветилось улыбкой, и она весело, с каким-то добрым участием спросила: – Страшная была головомойка?
– Такой еще в жизни не было.
– Это вам на пользу, – шутливо заметила она. – Проходите.
Она ввела мужчин в комнату и остановилась, словно ожидая, что еще скажет главный инженер.
– Это он, – показал Фомичев на Гребнева, – затащил меня к вам в такой неурочный час. Гоните, если мы вам помешали.
– А вот не прогоню, да еще и чаем напою. А теперь поскучайте немного, пока я чай приготовлю, – и она исчезла из комнаты.
Фомичев оглядел комнату, подошел к этажерке. Он увидел портрет хозяйки комнаты. Вероятно, тогда ей было лет шестнадцать-семнадцать. Ее легко можно было узнать на фотографии: какой-то особо милый поворот головы, свойственный только ей, и то же лукавое выражение в глазах, которое он увидел минуту назад, когда она спрашивала его о «головомойке». Рядом стоял портрет молодого мужчины, очевидно, ее погибшего мужа.
Фомичев обернулся, услышав шаги Марины Николаевны.
– Вы у себя в парткоме так шумели, – сказала она, – даже у нас в лаборатории было слышно.
Они сели за стол.
Принимая из ее рук стакан с чаем, Фомичев рассмеялся.
– Никак не думал у вас чаевничать.
– Какой же вы злопамятный!
Фомичеву было, несмотря на все ее радушие, неловко. Он достал трубку, хотел закурить, но смутился, отложил ее в сторону и опять принялся за чай.
Марина Николаевна внимательно наблюдала за ним. Огонек вспыхнул в ее глазах, ей захотелось непременно смутить его, и она вдруг спросила:
– Вы не жалеете, что стали главным инженером?
– Марина! – воскликнул Гребнев.
– А что? – она резко повернулась к Гребневу и с вызовом сказала: – Он может и не отвечать.
– Жалею? – Фомичев пожал плечами; вопрос ему не понравился; шутит она, что ли? – Почему вы спросили об этом?
– Почему? – она смотрела на него. – Вы очень переменились с тех пор, как покинули свой цех, – сказала она серьезно, словно жалея его. – Были самым нетерпеливым и шумным начальником цеха. Я помню, какие вы скандалы диспетчерам закатывали. Раньше вас видели на спортплощадке, во Дворце культуры. Всегда вы были на людях. А теперь вас не слышно, не видно. На заводе я вас встречаю редко. Всегда вы куда-то торопитесь. А где вы проводите вечера, выходные дни?
– На заводе.
– Ах, как трогательно! Все время так и будете жить?
– Много работы. Вы ведь сами иногда до поздней ночи сидите в лаборатории, – напомнил он ей.
– Только иногда… А вы, вероятно, и книг теперь не читаете. Разве можно так обеднять жизнь?
– Каждому свое, – сухо сказал Фомичев, стараясь показать, что этот разговор ему неприятен.
Но Марину Николаевну, казалось, именно это и подзадоривало.
– Скажите: видели вы «Сказание о земле сибирской»?
– Нет.
– Я так и знала! – радостно воскликнула она. – Обкрадываете вы себя, Владимир Иванович. Наверное, самоотверженно решили: «Завод для меня все. Я обязан, – несколько торжественно и нараспев произнесла она, – ради него забыть все остальные человеческие радости».
– К чему этот разговор? – спросил Фомичев.
– Да вы не сердитесь… Или нет, сердитесь… Надо, чтобы вы сердились. Скажите честно: когда вы возвращались с войны, как представляли вы себе жизнь в мирных условиях?
– Примерно так, как она сложилась.
– Вы обедняете жизнь. – Она говорила серьезно и с упреком. – Я не люблю, когда говорят: мы живем во имя будущего. Да, это так. Но ведь мы и сейчас живем. Труд и наша собственная жизнь неразделимы. Почему же из всей жизни вы оставили себе только труд? Для кого же тогда пишутся книги, музыка, пьесы? Для кого существуют смены времен года?
Фомичев молчал. В новом свете открывался ему характер этой женщины.
– А я во время войны думала: живем трудно, по нескольку суток не выходим с завода. И вот придет День Победы! По-новому засияет солнце. В мире будет много радости. У всех будет светлое настроение. Я называла это светом мира.
– И они произошли, эти перемены?
– Произошли. Даже бо́льшие, чем я думала. В сорок пятом году у нас начали красить дома в поселке. За войну они потемнели, постарели. Знаете, так бывает с преждевременно состарившимися людьми. Тридцать лет, а все лицо в морщинах. Однажды иду и вижу: вся улица вдруг засверкала. Вот, подумала я, пришла эта великая перемена. Люди стали думать о красивых домах. Весь наш труд приобрел иное, высокое значение. Мы трудимся не только во имя будущего, но и свою жизнь устраиваем все лучше, украшаем ее радостями. Посмотрите, как все изменилось в нашем поселке. Заметили, сколько у нас теперь цветов, деревьев? Стали разводить фруктовые сады. Видели, какая прелесть – новые индивидуальные домики? А сколько люди теперь читают! Сколько бывает народа на спектаклях! И у всех появился вкус к жизни, жадность к работе. Вот это все вместе и есть наша жизнь. А главный инженер все свел к одному – к делам. Может, и сейчас жалеете, что даром у меня теряете драгоценное время?
– Марина! – опять воскликнул Гребнев.
Она отмахнулась от него.
– Пусть, пусть посердится. Мне хочется позлить его. Владимир Иванович, я пользуюсь правом хозяйки. Но серьезно… Разве можно жить так, как вы живете?
– Какая же это бедность? – спросил Фомичев. – Вот пойдут как следует дела на заводе, начну жить лучше и я. Пока не имею права на удовольствия. Не заслужил. А ведь вы мне что-то обещали… к понедельнику-вторнику, – напомнил он Марине Николаевне.
– У меня все готово. Жду вашего вызова.
– Тогда зайдите ко мне завтра, в двенадцать.
– Хорошо, – она покачала головой. – Видите, как дела занимают вас.
– Так и должно быть. Кстати, хотел поручить вам неотложное дело: займитесь отражательным цехом, помогите одному мастеру.
– Фирсову?
– Вы знаете решительно все.
– Я заведую центральной лабораторией, а до этого была диспетчером завода. А к Фирсову я и в гости захожу. Мне ли не знать его дел!
– Прекрасно! Вот и последите, какие у него потери в шлаке. Это – самое важное при форсированном ходе отражательной печи.
– Но я, коли не забыли, говорила вам, что собираюсь уезжать.
– Да, да, говорили… А если так, чего же вы беспокоитесь обо мне, о заводских делах? – с досадой сказал Фомичев. – Вам еще и собираться в дорогу надо. У вас свои заботы. А мы одни поволнуемся.
Она не сразу смогла перейти от нападения к обороне.
– Я привыкла доводить всякое дело до конца.
– Похвально. Но разве есть предел в заводской работе?
– Я его наметила.
– Он, очевидно, ограничен подбором материалов о том, как мы плохо работали. Это, конечно, нужно. Но это только полдела. И самая легкая половина дела. Попробуйте показать, как можно уничтожить существующее зло. Это труднее и требует больше времени. Очевидно, поэтому и Фирсов не может попасть в ваш «предел».
Гребнев с веселым оживлением наблюдал их словесный поединок.
– И все же я вынужден просить вас включить Фирсова в этот ваш предел.
– Это приказание?
– Просьба, Марина Николаевна. Приказы я отдаю, когда не выполняются мои просьбы. Перед отъездом вы просто передадите все незавершенные дела новому начальнику лаборатории. Но за две недели вы успеете закончить эту работу.
– Вот такой ваш тон мне нравится. Включу. Будут еще просьбы?
– Будут. Но давайте условимся больше не говорить о вашем отъезде. Неприятно, когда человек становится в позицию наблюдателя. В этом иногда кроется какое-то пренебрежение к остальным.
– Разве вы можете так говорить обо мне?
– Нет, это я к слову. Но не стоит лишний раз напоминать о своем отъезде. Ведь мы условились, что я возражать не буду.
Пора было уходить.
Марина Николаевна молчаливо проводила их.
На улице Гребнев сказал:
– Марина нашла себя в лаборатории. С таким увлечением, как сейчас, она никогда еще не работала. Вы правильно делаете, что загружаете ее подобными заданиями. У нее есть исследовательская жилка. Большую пользу принесет заводу.
– Но характерец у нее!.. Себя в обиду не даст.
Они простились.
Фомичев вернулся домой в третьем часу.
Он взял какой-то роман, но читать не мог. Мысли о заводе не давали сосредоточиться.
Он пытался заснуть, но, пролежав минут пятнадцать с закрытыми глазами, поднялся, зажег свет и, только накинув на себя шинель, присел к столу, взял папку с заводскими документами и погрузился в работу.
Рассвет застал его за столом.
На завод Фомичев пришел бодрый, оживленный, как будто и не было этого тяжелого заседания партийного комитета и бессонной ночи.
8
Фомичев обходил цехи. Он замечал встревоженные взгляды знакомых рабочих, мастеров, инженеров. Они как бы спрашивали: «Как же это случилось?» Областная газета писала, что коллектив медеплавильщиков в дни, когда вся промышленность успешно решает задачи досрочного выполнения планов послевоенной пятилетки, сдал позиции.
Главный инженер зашел в ватержакетный цех. Сазонова не было, и он один поднялся на колошниковую площадку. Вторая печь тревожила его. Он осмотрел ее: никаких перемен, печь еле-еле принимала воздух. «Вечером необходимо непременно встретиться с Сазоновым», – подумал Фомичев.
Теперь же надо поговорить с Фирсовым. Но оказалось, что мастер прихворнул и не вышел на работу. Фомичев спустился в конторку начальника цеха инженера Вишневского.
К отражательному цеху Фомичев не утратил чувства привязанности. Его бывший цех: в нем он работал до войны, в него вернулся и после войны. Он знал здесь все уголки, мог бы обойти цех с завязанными глазами, пройти вслепую по нижней и верхней площадкам.
Инженер Вишневский, сменивший Фомичева, нравился главному инженеру. На заводе он всего четыре года. Пришел прямо из института, начал с мастеров. С рабочими живет душа в душу.
Вишневский был высок ростом, отлично сложен, широк в кости. В прошлом году на областных соревнованиях он завоевал звание чемпиона по бегу на пять тысяч метров. По вечерам Вишневского можно увидеть на спортивной площадке, он занимается с заводскими спортсменами, готовит их к соревнованиям. Звучный голос Вишневского, когда он распоряжается у печи, слышен по всему цеху.
Площадка отражательного цеха отличалась особой чистотой. Это завел еще Фомичев. Вишневский продолжает эту хорошую традицию. Все дорожки подметены, балки и колонны покрашены. Не найдешь брошенного кирпича, шлакового мусора. Любо-дорого посмотреть! И на колошниковой площадке такая чистота, хоть танцы устраивай.
Вишневский сидел в своей конторке один. Увидев главного инженера, он, потирая стриженые под бобрик волосы, встал. Они поздоровались. Вишневский был чем-то встревожен.
– Случилось что? – спросил Фомичев.
– Немчинов полчаса назад ушел. Ну и разнес же меня!..
– А, добрался-таки до тебя!.. Что говорил?
– Работаем плохо. Всем недоволен: нефть пережгли, по флюсам перерасход… На завтра к себе вызвал.
– Прав директор: вяло работаете, потому и растут потери. Вот у тебя над головой диаграмма висит, – показал Фомичев на лист ватмана на стене, где синей тушью была нанесена кривая планового задания и красной – выполнения. – Почаще поглядывай на нее. Уж больно ровно идет красная линия, подниматься не хочет. Сегодня, как вчера, завтра будет, как сегодня…
– На дряни печь не пойдет. Ты знаешь, какой мне концентрат дают. Воду выпариваю.
– Порядок у обогатителей наводим. Директор запретил выпускать концентрат повышенной влажности, будут такой давать – не принимай. Но скоро будешь получать больше концентрата. А какие работы ты собираешься провести на печи?
Вишневский с тем же расстроенным выражением лица стал перечислять:
– По твоему приказу увеличиваем объем ковшей, бункера делаем более удобные, форсунки переставим…
– Ты обратил внимание на потери? Они у тебя велики. В среднем они у вас ноль тридцать. Ночью бывают и больше. А ведь мы и до войны давали только ноль двадцать семь – ноль двадцать пять.
– Потери снизим. Сегодня собираем рабочих, поговорим с ними, прочитаем лекцию…
– Мало этого… Контроль, контроль… Будем лишать премий за большие потери. Предупреди всех мастеров. На этом уровне нельзя оставаться.
– Я все это отлично понимаю.
– А почему ты молчишь о Фирсове? – вдруг спросил Фомичев. – В цехе проводят интересную работу: ищут выгодный режим. Главному инженеру об этом не говорят, точно это ваше частное дело.
– Что Фирсов? – рассердился Вишневский. – Рано о нем говорить. Все это нуждается в проверке. Вот свод меня беспокоит. Не буду торопить Фирсова.
– Как? как? – удивился Фомичев. – Теперь понятие твое молчание. Не подозревал. Думал, ты смелее. Так нельзя! Понимаешь, нельзя так работать на производстве. Ведь ты этак в зажимщики стахановской инициативы попадешь. Пусть Фирсов продолжает свою работу, а ты тем временем подумай об усилении сводов, поройся в литературе, поговори с нашими ремонтниками. И запомни: инженер должен уметь рисковать. Без неприятностей нам не прожить. Ведь не всегда мы ходим по асфальтовой дорожке, где ног не замочишь, иногда приходится перебираться и по жердочке, случается и падать.
– Тебе легко говорить. За цех-то я отвечаю. Хочу, чтобы он работал хорошо. А ты видал, какая у меня зеленая молодежь? Фирсов поднимет производительность, а остальные не справятся.
– Молодежь у тебя хорошая: ремесленники – грамотный и горячий народ. Учить их надо, многому учить – это верно. Вот Фирсов этим и займется.
– Да слежу я за Фирсовым, – примирительно сказал Вишневский.
– Мало этого: надо создать Фирсову наилучшие условия для работы.
– Хорошо, – окончательно сдался Вишневский. – Только раньше времени на заводе об этом не говори.
– Почему?
– Пойдет звон… А вдруг ничего и не выйдет.
Потом, идя по заводскому двору, Фомичев все вспоминал этот разговор. Вишневский, когда он еще работал у Фомичева начальником смены, казался смелым инженером. Спортсмен! Оказывается, Вишневский иногда предпочитает осторожность. А может быть, это просто мнительность и неуверенность молодого инженера.
В ватержакетном цехе все сложнее и запутаннее. Сазонов готов, как будто, все сделать. Любит заверить, наболтать, а потом ничего не сделает. Убежден, что отлично работает и что пристают к нему напрасно. А упрям-то, как упрям! Скажет чепуху и потом будет настаивать. Опыт у него большой. А что с того? Одно начнет – бросит, за другое возьмется – тоже не доведет до конца. Вот теперь тянет с больной печью. Обещает поправить ее, но четкого и ясного плана у него нет. С людьми живет неважно, не всегда умеет найти дорогу к сердцу рабочего, мастера. Хорошее у него качество – привязанность к родному заводу. Работает он на нем столько же, сколько и Фомичев. Вот что связало их, – не дружба, а дух заводского товарищества.
Кто-то громко окликнул Фомичева. Он обернулся и увидел человека в военном костюме, но без погонов. Правый пустой рукав выглаженной гимнастерки был заправлен за пояс. Фомичев вгляделся в худого бледного человека, подходившего к нему, удивленно и радостно воскликнул:
– Годунов! Ты?
Он схватил его за костлявые плечи. Друзья троекратно расцеловались.
– Ты почему же молчал, никому ни строчки? Где пропадал? – забрасывал Фомичев вопросами Годунова.
– Где? По госпиталям катался. Долго ремонтировали. Позвоночник поправляли. Почти три года в гипсе отлежал.
– А теперь здоров?
– Видишь, хожу… А ты полнеть начал, товарищ главный инженер, – с удовольствием произнес три последних слова Годунов.
– Нет, это тебе только кажется. Не такие у меня дела: к полноте не располагают. Скоро худеть начну.
– О делах слышал. Я за вами по газетам следил, радовался.
– Наверное, не обо всем слышал. Звезду потушили. В соревновании начали отставать. Заходи. – Фомичев взял его под руку. – Расскажешь о себе.
Но Годунов решительно отстранился.
– Потом обязательно загляну. Схожу посмотреть на печи. Со своими ребятами хочу повидаться. Удивительно, сколько всего было за эти годы. А завод – вот он стоит. Стоит, чорт подери! Зашел в парикмахерскую, смотрю, – Павел Иванович, мой мастер, за креслом. Все такой же, только немного поседел. И кресло у него то же самое. Почти все, как было. Удивительно даже!
– Есть и перемены.
– Большие. Ну, не буду тебя задерживать. Зайду позже.
Фомичев не стал настаивать, понимая, как долго ждал минуты встречи с заводом солдат, начавший войну в лесах Подмосковья, а закончивший ее в центре Германии. Война продолжалась около пяти лет, а у Годунова она отняла почти восемь…
Они условились встретиться часа через полтора-два. Фомичев смотрел, как легким шагом шел по заводскому двору, сохраняя военную выправку, бывший командир танкового взвода, служивший последний год у него в полку, человек из тех, кто воевал с особой лихостью и дерзостью. «Заводская кровь», – говорил о нем на фронте Фомичев.
«Только вчера на парткоме о нем вспоминали, – подумал Фомичев, – а он и явился. Легок на помине».
И тут же он с тревогой подумал о судьбе Годунова. Что Годунов будет делать на заводе, куда его можно поставить? Ведь на любую работу он не пойдет, да и нужды в этом нет. Он же великолепный ватержакетчик, один из зачинателей стахановского движения на уральских медеплавильных заводах. Разве что инструктором по стахановским методам работы, людей учить? Это, пожалуй, подойдет.
Фомичев и Годунов встретились часа через три в уютном ресторане Дома культуры. К их столику то и дело подходили обедающие, поздравляли Годунова с возвращением домой. Годунов производил впечатление человека уверенного, спокойного за свою судьбу. Но складочка раздумья лежала у него над переносьем. И Фомичев подумал, как много часов, вероятно, провел он в тревоге, обдумывая, как будет жить и работать дальше. Потому-то, верно, и не писал никому.
– Ты почему ордена не носишь? – спросил Фомичев.
– А ты?
– Мне их и надевать нельзя сейчас, – отшутился Фомичев. – Еще отберут за такую работу.
– А я решил… Война давно закончилась, и не стоит теперь выставлять напоказ военные заслуги. Надо новую славу завоевывать – трудовую.
Реже стали подходить знакомые, ресторан пустел. Оки смогли провести разговор, интересный только им, связанным еще довоенной дружбой, когда и у Годунова проходил свою заводскую практику Фомичев. Расспрашивал Годунов, а Фомичев отвечал.
– А здорово вы работаете, – с восхищением отозвался Годунов. – План выполнили, а вам этого мало показалось. Народ вперед рвется! Хорошо! Во многих городах я лежал, пока лечили меня. Везде так, по всей стране. О коммунизме все думают… Всего три года после войны прошло… И какой войны! Видели мы с тобою, какие города нам немцы оставляли – камень и щебень. А зоны пустыни на Орловщине и Киевщине помнишь? Я думал, лет на десять работы хватит, чтобы все в прежнем виде восстановить. Ошибся. Восстановили много. А построили столько, что и не верится. Сильный наш народ. А после войны стал еще сильнее.
Годунов задумчиво смотрел в окно.
– А как это хорошо – вернуться домой, – скупо обронил он. – Я все думал: наступит время, пройду знакомой улицей, погляжу на наши горы, через старую проходную войду в завод, поднимусь на печи… Работать хочется, товарищ главный инженер, – смутившись заключил он.
– Как же ты думаешь жить? – осторожно спросил Фомичев.
– Так, как и раньше жил, – медленно проговорил Годунов, разглядывая что-то на улице. – Опять в сменные мастера на свои печи. Найдется такое место?
– Конечно.
– Заметано? – быстро спросил Годунов. – Отдохну дней десять – и на завод.
– Согласен.
– Ты, может, боишься, что подведу цех? – взглянув прямо в глаза главному инженеру, испытующе спросил Годунов. – Ты не бойся. Я солдат, я все обдумал. Печь поведу не хуже других. Да и какой я инвалид? Я ведь левой рукой писать научился. А не пойдет у меня, первый сам скажу тебе об этом, как ни горько мне это будет.
– Ладно… Знаю же я тебя! Но в ватержакетном сейчас очень плохо. Сам видел… Надо там всех людей расшевелить. Вот ты их и шевельни, как бывало раньше. Помнишь, как работали?
– А ты помнишь, как на фронте было? – оживился Годунов. – Перед боем собираются коммунисты. Они должны возглавить наступление. Первыми берут они на себя боевые обязательства. Потом, когда идешь в бой, помнишь, что на тебя смотрят бойцы. И ты идешь вперед, они идут за тобой. Помнишь: «Коммунисты, вперед!» Вот так хочется жить и в мирных условиях. Люди каждую минуту должны видеть: ты коммунист.
Глаза у него засверкали. Он весь подался к Фомичеву, высказывая затаенные мысли, выношенные в бессонные госпитальные ночи, по дороге домой. Рука его лежала на белой скатерти стола, худая рука с резко проступающими сплетениями вен.
Фомичев молча слушал его. Эти мысли были ему близки.
– Да, – произнес он, – нам всем сейчас так надо работать.
В ресторане показался Сазонов. Увидев Фомичева и Годунова, он направился к их столику.
– А! Годунов объявился. Мне говорили, заходил к нам. Печи потянуло старого ватержакетчика посмотреть?
Сазонов присел к ним за столик и заказал себе ужин.
– Совсем отвоевались? Теперь к нам? – спросил он Годунова. – Вы, кажется, последний. Все уже домой вернулись. Много вас, бывших фронтовиков, на заводе.
Общий разговор за столом не клеился. Фомичев подумал, что ему пора уходить.
– Зайди ко мне, – сказал он Сазонову. – Надо нам о второй печи поговорить. Ничего ты на ней не делаешь.
– Как раз собирался к тебе. Я ее сегодня ночью останавливаю.
– Что? – испуганно спросил Фомичев. – Еще что случилось?
– Видел же ты – все больше стынет печь. Придется остановить. На ходу нам ее теперь не поправить.
Фомичев гневно смотрел на Сазонова.
– Почему ты сообщаешь об этом за ужином? Другого времени не нашел? Ты забыл, что на остановку печи требуются разрешения директора и главного инженера.
– Вопрос не о форме, а о существе. Я собирался зайти к тебе и доложить.
– А по существу я запрещаю останавливать печь. Запороли… Лечить ее будем на ходу. Она должна давать медь. Даже на тонну мы не имеем права снижать выплавки.
– Я буду просить снизить нам план.
– Кто тебе позволит? Мы поднимаем завод, мобилизуем все силы. А ты в такое время просишь снизить тебе выплавку! Думаешь, о чем говоришь? У кого ты найдешь поддержку?
– Я думал, что ты поймешь меня.
– Что я должен понять? Удивляешь ты меня, Константин, в последнее время. Очень удивляешь.
– Но ты же видел, как плоха печь! – воскликнул Сазонов с подозрительной пылкостью, словно боясь, что разговор перейдет на другое.
– Еще раз повторяю: остановка – не выход. Надо ее быстро вылечить. Сам приду к вам. Как раз хотел тебе рекомендовать и опытного мастера. Годунов хочет вернуться в свой цех.
– Да? – Сазонов выразительно посмотрел на пустой рукав Годунова. – Трудновато товарищу Годунову будет.
– Трудновато, нет ли, он сам решит.
– А куда же я его поставлю? Кого снимать будем?
– Никого. У тебя сейчас три смены. Пора опять вводить четвертую. Военное время прошло. Годунов встанет мастером четвертой смены.
– По вашему приказу печь должна продолжать работать? – Сазонов в упор смотрел на главного инженера.
– Я приказал вылечить ее на ходу. Через час я буду у тебя в цехе. Все окончательно решим на месте.
Главный инженер поднялся, давая этим понять, что разговор окончен.
«Что с Сазоновым? – думал Фомичев по дороге в заводоуправление. – Нет, таким он никогда не был. Мог он позволить себе полениться, нарушить сроки выполнения приказов. Но ведь теперь он противодействует на каждом шагу. Неужели он мог так близко принять к сердцу мое назначение? Я только подозревал об этом… Но с того самого дня он как-то странно изменился ко мне, стал меньше разговаривать».
Фомичев решил, что в ближайшие дни, когда они поправят печь и он развяжется с самыми неотложными делами, тогда начистоту объяснится с товарищем. Весь этот разговор оставил у него тяжелый осадок. Теперь ватержакетный цех начинал особенно тревожить его.
