Текст книги "Звезда победы"
Автор книги: Виктор Стариков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
11
Вскоре уехал из дома и Степан.
Произошло это неожиданно и для самого Степана. Еще накануне он рассказывал, что снарядный завод после войны будет перестроен в машиностроительный, и ему предлагают сейчас начать подготовку к строительству дополнительных цехов, составить проект рабочего городка. Отцу это показалось странным. Война еще идет. Рано думать о мирной жизни.
Но вдруг все переменилось.
Ночью позвонили по телефону из Москвы. Степан долго разговаривал с каким-то высоким начальством, и по его голосу отец догадался, что в жизни сына наступает перемена.
– Домой еду, – сказал Степан, повесив трубку. – Приказывают сдать все дела и послезавтра вылететь на самолете.
– Там же немцы! Куда ты полетишь?
– Есть сообщение – бои идут на окраине города и не сегодня-завтра город будет освобожден.
– За семьей, значит? Говорил тебе – напиши. Видишь, понимают люди.
– Не только за этим, папа. Поручают восстановить завод, который я взрывал.
– Совсем с Урала?
– Наверное… Говорят – строил этот завод, хорошо знаю все хозяйство, сам взрывал его, мне и восстанавливать. Ну, конечно, знают, что и семья моя там осталась.
– Так… – старик Клемёнов помедлил. – Что же, Степан, рад за тебя. Домой… Многие домой собираются. Война пошла теперь к концу. А ты вот что… Твои там, наверное, при немцах всего натерпелись. Посмотри, как они там, а в случае чего присылай к нам жену и детишек. Отходим… У нас тут полегче, войной не тронуты.
– Спасибо, папа.
Весь день Степан пробыл на заводе, сдавая дела назначенному на его место заместителю, а вечером приехал домой. Мать начала собирать ему вещи в дорогу.
– Я детишкам сладостей приготовила и кое-что из вещичек.
– Ничего не нужно, – сказал Степан. – А если будет нужда, напишу.
– А ты слушай мать. Она дело говорит. Там увидишь – нужно или не нужно. Лишнее отдашь кому-нибудь.
Степан не стал спорить. Он видел, что старики расстроены, провожая его, и эти хлопоты помогают им справиться с собой.
Отец поставил на стол бутылку водки и сказал:
– Выпьем перед дорогой. Помнишь, как ты приехал к нам: в шляпе и летнем пальтишке. Я тогда не поверил тебе, думал, болтаешь, – какой из тебя строитель. А ты завод городу построил. Люди будут помнить, что этот завод строил Степан Клемёнов. Верю, что и у себя без дела сидеть не будешь, работать умеешь и любишь. Не напрасно тебя так спешно вызывают.
– А я, – задумчиво произнес Степан, – все последние дни думал, как бы о семье справки навести? А сейчас и ехать не хочется, жалко с Уралом расставаться. Хорошие у нас тут места. На всю жизнь работы хватит. На юге я строил все в обжитых местах, а тут в тайгу надо итти, не только заводы, но и города строить.
– А вот и возвращайся. Бросил ты Урал.
– Может быть, и приеду сюда строить.
Он прошел в свою комнату и принес фотографии развалин завода.
– Вот и мой завод, – произнес он, раскладывая веером перед отцом фотографии. – Это наши воздушные разведчики два месяца назад сфотографировали, а мне их из Москвы на память прислали. Этот завод я своими руками разрушил. Хорошо разрушил! Ничего немцы не смогли восстановить. Не работал завод на немцев. А я думаю, что месяца через четыре первые цехи смогу пустить. А через год и весь завод восстановим. Секреты у меня такие есть. С умом взрывали. Здесь труднее было, а за четыре месяца завод построили.
До поздней ночи проговорил Степан с отцом. На рассвете все поехали на аэродром провожать Степана.
За ночь выпал иней, и когда самолет разворачивался для взлета, он оставлял колесами две широкие зеленые полоски на траве.
Вылет самолета задерживался. Брат с сестрой ходили по бетонной взлетной дорожке.
– Я тебе очень благодарна, Степан, – говорила Зина. – Ты помог мне понять себя. Сейчас мне и самой удивительно, как я могла думать, что музыка никому не нужна. Ведь люди нуждаются в радости, а музыка – это всегда радость. После того разговора с тобой я опять начала ездить по концертам и мне всегда было немножко стыдно. Так я плохо думала о себе. Вообще все как-то вдруг изменилось… Я себе место в жизни нашла.
Степан взял ее под руку и, прижимая к себе ее локоть, сказал:
– Вот и хорошо, что ты все это поняла. А знаешь, – он мечтательно прищурился, – буду пускать завод и закачу рабочим превосходный концерт. Приезжай на гастроли.
Она засмеялась:
– Да ты прежде посмотри, что там есть.
– Я верю, что все будет хорошо.
Степан в последний раз расцеловался со всеми. Взревели моторы. Пассажиры поднялись в машину. Последним вошел в самолет Степан, оглянулся на своих и помахал им шляпой.
Самолет побежал, набирая скорость, по широкому полю. Семен Семенович стоял, опираясь на трость, и ветер шевелил его седые волосы. Глаза у него были влажноваты и красны.
Вот самолет оторвался от земли, круто взбираясь в холодную голубизну неба, сделал круг над аэродромом и, уменьшаясь, скрылся за лесом.
– Все разъехались и разлетелись, – с грустью промолвил Семен Семенович, надевая шапку.
Через месяц от Степана пришло первое письмо. Он сообщал, что семью нашел. Все это время она прожила на каком-то хуторе. Жене нужно бы поехать полечиться, но она и слышать не хочет об этом и уже начала работать на восстановлении завода. Письмо было бодрое, радостное.
12
В ночь, когда стало известно о конце войны с Германией, Семен Семенович работал на заводе. Готовились пускать чугун. Рабочие уже собирались кувалдами ударить в пику, чтобы пробить отверстие в летке.
Из цеховой конторки выскочил чумазый парнишка и звонким срывающимся от возбуждения голосом закричал:
– Товарищи! Войне конец! Товарищи! Немцам капут! Капитулировали!
Рабочие опустили кувалды.
Мальчишка, выкрикивая эти короткие слова, бежал через литейный двор к прокатному цеху. А за ним уже бежали люди.
Появился парторг завода.
– Только что передали по радио. Немцы в Берлине капитулировали. В Москве сейчас будет салют.
Начался митинг. Семену Семеновичу казалось, что все это происходит во сне. Гулко билось сердце.
Выступали рабочие… А рядом доменщики опять взялись за кувалду. В том месте, где они пробивали летку, показался огненный глазок, он быстро расширялся, и струя чугуна, озаряя ярко цех, вырвалась из домны.
Очередной оратор замолчал.
Все было, как всегда. Чугун тугой струей вырывался из летки, бежал по жолобу и падал в ковш, раскидывая искры. Стремительно неслись по молочно-розовой поверхности темные кусочки шлака. Но все это было не как всегда. Этот чугун уже лился в часы победы, в часы, когда кончилась война.
Клемёнов шел ночной улицей. Во всех окнах горел свет. Большой праздник пришел в город ночью, поднял людей с постели, вывел в толпы на улицы.
Семен Семенович подумал, какое же прекрасное утро ожидает людей – утро мира и радости.
В доме Клемёновых тоже все были на ногах. Семен Семенович не удивился, увидев и Варю.
Ночью же сели писать письмо Владимиру и Сергею Ивановичу. Степану решили послать телеграмму. Девушки оделись и ушли на телеграф.
Они вернулись часа через два и рассказывали, что очередь перед телеграфом стоит на улице. Во все концы страны летели телеграммы.
Так до утра, пока встало ясное майское солнце, и не расходились.
– Будем теперь ждать своих, – сказал Семен Семенович.
Ждать пришлось долго. Только осенью пошли первые эшелоны с демобилизованными. Каждый день к вокзалу подходили длинные составы с солдатами, возвращающимися домой. Они ехали из Берлина, Праги, Вены, Будапешта, Софии, Белграда – со всей Европы. Загар от солнца чужих стран лежал на лицах солдат.
На вокзальной площади построили трибуну для встречи воинов. Грузовики с утра выстраивались в переулках. К вокзалу ежедневно собирались толпы людей и терпеливо ждали прихода очередного эшелона. Везде только и говорили в эти дни о приехавших и подъезжающих.
Семен Семенович в свободные часы тоже ходил к вокзалу. Ему было радостно видеть чужое счастье и ждать свое.
Наступил и их час: Владимир сообщил – едет домой.
Все Клемёновы и Варя пошли на вокзал встречать Владимира.
Поезд еще не показался из-за крутого поворота, а люди, запрудившие платформу, услышали могучее пение. Солдаты, подъезжая к своему городу, в последний раз перед расставанием пели песню.
Показался паровоз. Его грудь была украшена портретом Сталина, зеленью, алыми лентами. «Родина – мать, встречай сынов своих!» – было написано на вагонах. Медленно и осторожно паровоз протащил состав мимо вокзала. Владимир, свесившись, высматривал своих, и, увидев, замахал им рукой.
Чужие люди подхватывали загорелых, усатых солдат, целовали их в жесткие губы и тащили к трибуне на площади. Солдаты широким коридором сквозь толпу проходили на площадь, и уж тут шел разбор своих. От вокзала во все стороны расходились и разъезжались солдаты, окруженные родственниками, женами, детьми, знакомыми.
– Вот, батя, я и вернулся, – сказал Владимир, раскрывая объятия.
Как все просто! А как долго ждали этого часа в зимние вьюжные вечера и в майские тревожные белые ночи. Вот стоит он перед ними с орденами и медалями и нашивками ранений на широкой солдатской груди, поблескивая светлосерыми глазами и усмехаясь озоровато и уже сдвигая губы, чтобы отпустить какую-нибудь шутку.
– Здравствуй, Варя! – говорит он просто и целует ее в губы.
– Зинушка! – восклицает он. – А ведь я Сергея Ивановича в Берлине встретил. У парламента. Гвардии подполковник, – и целует ее.
– Фу, – говорит Зина, – от тебя водкой пахнет, – и счастливо смеется.
– Здравствуй, мама, – нежно говорит Владимир и обнимает мать, заглядывая ей в глаза, обведенные сеточкой морщин.
Дома Семен Семенович не мог усидеть на месте. Он вскакивал и шел на кухню, перекидывался двумя-тремя словами с женой, возвращался в комнаты и останавливался у дверей и долго смотрел на сына, потом шел на улицу и там думал, что вот сейчас вернется в дом, а сын сидит и никуда ему ехать не надо.
– Видел, видел Берлин? – чуть ли не в десятый раз спрашивал он. – Говоришь, только камни остались… Справедливо это! А! – удивленно восклицал он. – Где был! В Берлине!
Вот так суетясь, он присматривался к сыну. Как и что он? Какие у него планы на жизнь? Вот сидит и болтает с Варей, смеется. Хорошо! Уже взрослый, совсем взрослый, усы чернеют. А захочет ли в доменный пойти?
– А ты все еще в доменном? – вдруг спросил Владимир.
– А как уйдешь? Вы все – по заграницам. Кто же будет чугун давать?
Владимир о чем-то задумался.
И Семен Семенович, устав от беготни и волнений, присел, наконец, к столу и тоже задумался. Много ли времени прошло с тех пор, как пошли его дети в школу, потом стали выходить в люди…
Хорошие дети!..
Владимир поднялся и прошел в коридор. Все в том же месте висел отцовский рабочий костюм – брезентовая куртка, брюки – в рыжих опалинах. Кажется, что всю жизнь проходил отец в одной этой робе. Он и в детстве помнил его в таких же вот брюках и куртке, и все в опалинах.
А рядом на другом гвозде висел и его брезентовый костюм. Когда-то гвоздь вбили для Степана, а потом по наследству он перешел Владимиру. Владимир снял куртку с гвоздя и удивился – какая тяжелая. Он запустил руку в карман и даже засмеялся от удовольствия. Его табельный номер так и лежал в кармане. Так и лежал… Ждал хозяина с войны. А помнит ли он свой номер? Шестьсот восьмой…
Владимир посмотрел: точно.
– Моя бирка цела! – крикнул он счастливым голосом.
– А кто же ее возьмет, – отозвался отец. – Ведь сбежал ты тогда с завода. Ничего не сдал…
Владимир надел куртку. Она жала немного в плечах, но в общем еще могла ему послужить.
Так в этой куртке, надетой поверх новенькой гимнастерки, на которой горели начищенные ордена и медали, он вошел в комнату.
– Как – идет? – спросил он всех.
– Ты смотри, пожалуйста! – восхищенный отец поднялся со стула. – Ведь впору, а я чуть не отдал ее. Все стояли и смотрели на Владимира, а он похлопывая себя по бокам, обдергивал куртку и все смеялся or удовольствия.
Утром соседи увидели, как из дома вышли старый и молодой Клемёновы, оба в одинаковых рабочих спецовках, только один маленький, сухой, ступал, опираясь на палку, а второй – молодой, рослый, шагал уверенно, твердо ставя ногу всей подошвой.
Владимир подкинул жетон в руке, засмеялся и сказал:
– Вот удивятся, когда увидят, что опять этот номер висит.
Солнце вставало из-за горы, и маслянисто заблестели внизу покатые бока кауперов, и порозовело облако, стоявшее над заводом.
РУСЛО ДРЕВНЕЙ РЕКИ
Рассказ
Казалось, что узкой каменистой дороге не будет конца. Шагом плелась пегая лошадь, лениво отмахиваясь хвостом от наседавшего овода. Неподвижно стояли над лесами пухлые облака. Нещадно палило солнце, на стволах сосен сверкала растопленная, пряно пахнущая смола.
Из Москвы в Нижний Тагил Смирнов летел шесть часов в комфортабельном пассажирском самолете. Поездом узкоколейной железной дороги он четыре часа добирался до станции с чудесным названием Хрустальная Гора. И восемь часов он двигался в неудобном возке – по-местному «коробе» – плетеной корзине, поставленной на четыре колеса. Чем дальше было от Москвы, тем медленнее он двигался.
«Вот это и есть сказочно богатый и суровый Урал», – думал Смирнов, с недоверием вглядываясь в пологие горы, которые скорее можно было назвать грядой невысоких холмов, поросших сосновыми и пихтовыми лесами. Не было ничего поражающего зрение: стремительно вознесенных вершин, отвесных обрывов, шумящих потоков, обнаженных и сдвинутых пластов земной коры. Что же сурового было в этом Урале? Не верилось, что в этих горах, которые местные жители называли увалами, таились бесчисленные богатства.
Вглядываясь в дорогу, Смирнов, думая о будущих очерках, старался запомнить этот каменистый трудный путь, пылающие шиповником опушки, девственно-прекрасные, нетронутые леса.
В геологоразведочные партии, разбросанные по округе, Смирнов мог бы поехать в легковой машине управляющего золотыми приисками. Но он предпочел это медленное путешествие на «конном автобусе», который раз в неделю развозил во все партии газеты, письма и посылки, рассчитывая, что так больше увидит и услышит, а главное, лучше и быстрее сойдется с людьми.
С вершины Смирнов увидел закат солнца. Огромный шар медленно уходил за лес. Начинался пологий спуск, из долины потянуло вечерней прохладой, запахом шиповника. Лошадь осторожно спускалась, оступаясь на больших гранитных плитах и высекая подковами искры. Дремавший всю дорогу возница внезапно оживился и взялся за вожжи.
Внизу бежал ручей, набрасывая желтую пену на валуны. Над самой водой тянулся голубой дымок, где-то слышались голоса людей и стук топора.
Возле самого ручья они свернули на еле заметную дорогу и, проехав метров полтораста, увидели первых за этот день людей.
В воде стоял рослый мужчина лет тридцати с лишним, в военных защитного цвета брюках и умывался. Перед ним на плоском камне лежал брусок мыла, на берегу валялись гимнастерка и полотенце. Ниже по течению несколько рабочих в брезентовых спецовках промывали на вашгерде песок. Мутная струя воды бежала с вашгерда в ручей. Понятным стало происхождение желтой пены на валунах.
Услышав стук колес, мужчина выпрямился.
– Здорово, Васильич! – приветливо окликнул он возницу. – Много почты везешь?
– Здравствуйте, Вадим Сергеевич! За неделю не прочитаете, – ответил возница, снимая шапку и придерживая лошадь.
– Это хорошо. А ты кого привез? – спросил он, заметив успевшего вылезть из возка Смирнова.
Журналист подошел к ручью и назвал себя.
– Геолог Каржавин, – несколько холодновато назвал себя человек в ручье. – Начальник здешней поисковой партии. Милости просим! Извините – не здороваюсь, – он показал, намыленные, покрытые загаром руки. – Поезжайте к нашему городку, а я сейчас подойду.
Повозка двинулась дальше. Но едва кусты скрыли геолога и рабочих, как навстречу им показалась быстро идущая женщина. Она была в мужских шерстяных брюках. Из-под темного берета выбивались прядки светлых волос.
– Дядя Вася! – звонко крикнула она. – Привез письма от Татьянки?
– Непременно, Наталья Михайловна, – ответил возница, опять снимая шапку, и лицо его расплылось в добродушной улыбке. – Письма и поклоны. Просила вам кланяться. – Он понизил голос, как-будто сообщал тайну. – Сегодня алгебру сдает. Такая шустрая! Говорит, скажи, дядя Вася, что сегодня сдаю алгебру, остается еще три экзамена – география, история и конституция, – медленно говорил он, стараясь не пропустить и слова из того, что ему велели передать.
Женщина внимательно слушала его, засунув руки в карманы, стройная и чуть полноватая в талии, не спуская с возницы блестящих внимательных глаз, опушенных густыми ресницами.
– Спасибо, дядя Вася, – сказала она. – Давай же письма.
– Еще просили передать, что скучает, – добавил возница, вытаскивая из кармана ватника пачку писем, перевязанных узенькой голубой ленточкой. – Тут вся ваша почта.
Наталья Михайловна взяла пачку писем и подбросила ее на ладони, словно испытывая удовольствие от тяжести ее, и повернулась к Смирнову.
– Здравствуйте! – сказала она, протягивая руку. – Что-то я вас не знаю. Вы из треста?
– Нет, из Москвы, – ответил Смирнов, пожимая ее узкую и сильную руку.
– Желают посмотреть, как люди в нашей тайге золото ищут, – счел нужным пояснить спутник Смирнова.
– Из Москвы? – недоверчиво протянула женщина. – И только вчера? Мы уж сколько лет все мечтаем хоть немного в Москве пожить, а вы к нам приехали, – и она засмеялась. – Как сейчас в Москве? Я там четыре года училась.
Она повернула голову и прислушалась.
– Дима! – крикнула она. – Скорее! К нам гости приехали.
– Иду! – ответил знакомый голос, и геолог вышел из-за кустов. Смирнов обратил внимание на то, что на гимнастерке его сохранились темные, невыгоревшие места над правым карманчиком, где когда-то были прикреплены ордена.
– Смотри, сколько писем, – радостно сказала Наталья Михайловна, показывая Каржавину пачку.
Втроем они вышли на прогалину, где стояли два дома – большой и маленький в одно окошко. На поляне горел костер, над ним что-то варилось в большом котле. Трое рабочих сидели на бревне и курили. Они с любопытством посмотрели на приезжего.
– Хотите умыться? – спросила Наталья Михайловна. – Я сейчас вам все дам.
– Не беспокойтесь, – сказал Смирнов.
Он достал из чемодана полотенце, мыло и пошел к ручью на то место, где они встретили Каржавина. Рабочие уже ушли. Смирнов подошел посмотреть песок. Он был сероватый, золотистого отлива, зернистый. Вода в ручье была такая холодная, что у Смирнова заныли руки.
Когда он, умывшись, вернулся к домам, возница уже распряг лошадь и роздал почту. На длинном бревне возле костра сидело несколько рабочих, и один из них вслух читал что-то в газете. Вадима Сергеевича и Наталью Михайловну он увидел на скамейке возле маленького дома. Она первая брала из пачки письма и, быстро прочитывая, то и дело что-то говорила мужу, радуясь всем новостям. Геолог читал медленно и спокойно, так читают деловые бумаги.
Наталья Михайловна увлеклась чтением и не слышала, как Смирнов подошел к ним. Вадим Сергеевич сказал:
– Извините… Семейными делами занялись. Письма у нас такая редкость…
Наталья Михайловна посмотрела на журналиста и счастливо рассмеялась.
– Ты только подумай! – воскликнула она, обращаясь к мужу. – Татьянка уже рассуждает, что такое долг человека. – Она подняла лицо и посмотрела на Смирнова. – Ребята в этом возрасте так быстро растут, так взрослеют, что просто удивительно. – Она опять рассмеялась. – Сейчас будем ужинать, вот только чай закипит. А потом уложим вас отдыхать.
– Да я не устал, – возразил Смирнов.
– Как же это не устали… Такая длинная дорога… Дима, он вчера утром вылетел из Москвы, а сегодня уже у нас.
Очевидно, ее больше всего поражало, что менее двух суток назад Смирнов еще был в Москве.
Смирнов сел рядом с геологом. «Чудно хороша, – подумал он о женщине. – Такие должны любить ребячью возню и вообще радоваться всем проявлениям детского характера». Геолог казался суховатым, сдержанным человеком, и журналист не знал, как надо вести себя с ним. Но, такие разные, они нравились ему оба.
– Надо тебе все же к Татьянке съездить, – произнес вполголоса Вадим Сергеевич, откладывая в сторону еще одно прочитанное письмо.
Наталья Михайловна быстро взглянула на него, брови ее чуть приметно сдвинулись, и она сразу же опустила голову.
– Это уже просто скучно слушать, – беспечным тоном произнесла она.
– А мне скучно повторять, – в голосе геолога зазвучало раздражение.
– Мы еще успеем об этом поговорить, – миролюбиво заметила она и, отдав ему последнее письмо, поднялась и направилась к дому. На крылечке она остановилась. – Сергей! – крикнула она звонко, словно ей было приятно, нарушить тишину вечера. – Почему костер тухнет?
– А вот сейчас разгорится, – откликнулся ей кто-то у костра.
Женщина вошла в дом.
Геолог, покончив с письмами, теперь шуршал газетами, а Смирнов смотрел, как сгущаются сумерки, на огонь костра, на дым, тянувшийся над водой, на людей, озаренных пламенем, и испытывал удивительное наслаждение от близости к этим людям.
– Вы к нам надолго? – спросил геолог, откладывая газету: стало темно. Спросил он скорее из вежливости, чем из любопытства.
– До утра. Хочу с вашим почтарем объехать все поисковые партии. А хорошо у вас тут!
– Да, не плохо, – равнодушно согласился геолог, думая о чем-то другом. – Но хорошее хорошо в меру, – добавил он. – А вот попробуйте, поживите здесь все лето, когда никого не видите, газеты читаете раз в месяц да еще дождь на недельку зарядит… Я уже привык и то рад бываю, когда летний сезон заканчиваю.
– Вы, кажется, были на фронте? – спросил Смирнов.
– Был. Во многих местах. Начинал на Западном, потом, до ранения, командовал на Северо-западном батальоном.
– Вот как? А где на Северо-западном? Я там был фронтовым корреспондентом.
– Станция Пола, Фанерный завод, Чириково, Новое Рамушево, Старое Рамушево. Знаете? Этим путем наступала гвардейская дивизия Бедина.
– Мы с вами фронтовые земляки, – сказал Смирнов, обрадованный, что нашлась завязка для беседы с геологом. – Я и в этой дивизии бывал. В марте сорок второго года вы вели бои за пять населенных пунктов. Морозы стояли страшнейшие!
– Тяжелая была зима, – подтвердил Каржавин.
– У вас награды и за Северо-западный?
– Одна, – ответил Вадим Сергеевич. – Знаете, не люблю я эти фронтовые разговоры, – вдруг сказал он. – О подвигах рассказывать не умею, да особых у меня и не было. А вспоминать о войне не люблю, – хорошего в ней было не много. Тяжелая необходимость. Это сейчас иногда любят поболтать о ней. А ведь мы и тогда не любили такую болтовню. – Он помолчал и спросил: – Вы будете писать о разведках золота?
– Да.
– Тогда вам необходимо знать кое-что об особенностях работы наших поисковых партий.
Смирнов теперь с еще большим любопытством вглядывался в геолога, сидевшего, опершись руками о колени, наклонив голову. Лицо в профиль было резкое, волевое. Легко можно было представить этого человека на командном пункте батальона. Наставительно, словно читая лекцию, Каржавин рассказывал геологическую историю Урала. Он оживился, когда перешел к золоту. Оно содержится в коренных породах, говорил он. Вода, размывая коренные породи, уносила с собой драгоценный металл, и он оседал на дно. С течением времени реки мелели, меняли русла. Эти русла покрывались позднейшими продуктами выветривания коренных пород. Теперь невозможно даже предположить, что когда-то в том или ином месте проходили эти русла древних рек. А в них таятся огромные запасы золота. Геологи этого приискового управления и заняты поисками русел древних рек.
«Русло древней реки» – это звучало поэтически.
– Вы нашли его? – спросил Смирнов.
– Уже и добыча золота идет! А сейчас мы тоже прослеживаем одно такое русло, да со следа сбились. Предположений у нас много, но ни одного определенного.
Они услышали голос Натальи Михайловны. Она звала мужчин ужинать.
– Пойдемте, – сказал геолог, вставая. – Работа эта очень увлекательная. Это страсть особого рода. Тут заново открываешь землю, первобытный ландшафт. Ну, а уж если говорить о практической стороне, то дело не только в золоте. В песке этом содержится ряд редких элементов подороже самого золота. Пожалуй, мы не столько золото ищем, сколько спутников его. Ну, идемте.
Смирнов подошел к телеге и достал бутылку с водкой.
В избе посредине стоял большой стол, у стен – три кровати, в углу – небольшая кирпичная печь и туалетный столик с зеркалом, на нем лежали маленькие коробочки и пробирки с песком и золотом.
– Вы позволите? – спросил Смирнов и поставил на стол бутылку с водкой.
Наталья Михайловна посмотрела на мужа.
– Пожалуйста, – ответил геолог. – Но сам я не пью. Категорически противопоказано.
Смирнову стало неловко. Казалось, что он нашел уже с геологом нужный тон, но вот опять они отдалились друг от друга.
– Но вы пейте, – вмешалась Наталья Михайловна, заметив неловкость журналиста. – Я вам сейчас и специальный стаканчик дам.
– Конечно, выпейте, – поддержал ее муж.
Наталья Михайловна поставила на стол стаканчик и с такой очаровательной улыбкой посмотрела на журналиста, что он не мог не выпить. Женщина все более нравилась Смирнову. Такие у нее были веселые и ласковые глаза, она так ухаживала за обоими мужчинами, так добродушно и весело отвечала мужу, что, казалось, она переполнена счастьем или знает секрет вечной невозмутимости душевного покоя. Вадим Сергеевич и за столом был все так же суховат и сдержан. Больше всех говорила Наталья Михайловна. Такими разными казались они людьми, что Смирнов не мог понять, что связывает их, но видел, что они очень привязаны друг к другу.
За ужином он спросил:
– Вы оба геологи?
– К сожалению, – ответил Вадим Сергеевич.
– Вадим! – с упреком воскликнула Наталья Михайловна и угрожающе подняла руку.
– Ну-ну, не буду, – и Вадим Сергеевич улыбнулся впервые за весь вечер.
Они заканчивали ужин, когда в избу вошел рабочий и спросил:
– Рано ли завтра, Вадим Сергеевич, поедем?
– Как рассветет. До Ключевой по дороге в объезд не больше шести километров? Да?
– Вадим! – решительно сказала Наталья Михайловна.
– Слушаю, – он резко повернулся к ней, и лицо его стало недружелюбным.
– Ты ошибаешься, – спокойно сказала она, но щеки ее чуть покраснели. – Нам не нужно ехать на Ключевую. Русло должно было повернуть южнее. А там мы потеряем время.
– Я прошу не говорить со мной таким тоном, – резко сказал он. – Кто-нибудь один будет отвечать за все ошибки. Так я и буду отвечать. Завтра мы поедем на Ключевую.
– Каким тоном я разговариваю с тобой? Ты напрасно горячишься, Вадим. Ты посмотри, – она подошла к карте, висевшей на стене.
– Я все это знаю, – нетерпеливо сказал он, повышая голос. – Твое вечное упрямство… – Он с шумом отодвинул табурет и встал из-за стола. – Пойдем, – обратился он к рабочему, – покажу, что надо будет с собой взять.
Как только геолог вышел, Наталья Михайловна весело рассмеялась.
– Вот порох! Вы знаете, почему он ушел? Боялся, что раскричится. А все же он не прав! – Она стояла возле карты, и глаза ее потемнели. – Сейчас он изменился. А в первое время, когда он только приехал с фронта, с ним было очень тяжело.
Она не жаловалась, она просто рассказывала о нем. Смирнов оценил эту откровенность.
– Я не знаю ваших отношений и не смею о них расспрашивать, но вы очень хорошая женщина.
– Очень хорошая, – она засмеялась. – Дочь бросила, хозяйство не веду. Все в тайге и в тайге. Дичаю.
– А вас тяготит эта жизнь в лесу?
– Тяготила. А теперь привыкла и даже полюбила такую жизнь. Бесстрашная стала. Я ведь и без него одна каждое лето на разведки уходила.
– Вадим Сергеевич очень интересно рассказывал про русла древних рек.
– А он сказал вам, что это его открытие? Он ведь фанатик этого дела. Почти три года собирал материалы и перед самой войной успел составить карту этих русел древних рек. Война помешала ему провести разведки, мне пришлось проводить их самой, и все предположения подтвердились. Вы видели возле приискового управления две драги? Они работают на русле древней реки.
– И в этих реках действительно много золота?
– Самое богатое золото – рассыпное. – Она взяла со стола пробирку с золотым песком. – Вот золото, которое мы намыли на этом месте, – сказала она встряхивая пробирку. – Очень богатые пески. Содержание золота считают в граммах на кубометр породы. Когда мы привезли свои первые пробы, то нам не хотели верить. Какое там было содержание, я вам не скажу: государственная тайна. Да, – она задумчиво посмотрела на пробирку, – ради этого стоит все лето в тайге пожить и с мужем иногда поссориться.
Она услышала шаги мужа и замолчала.
Вадим Сергеевич вошел в комнату и сел за стол.
– Налей мне еще стакан чая, – попросил он. – Завтра утром мы все с тобой решим на месте.
Смирнов вышел на улицу. Костер все еще горел, возле него двигались тени людей. Над лесом всходила луна, и черные тени деревьев робко укладывались на землю за ручьем. Крикнула ночная птица. Поляну с костром окружали таинственные тени, огни и звуки. Смирнов думал, что где-то в этих сказочных лесах пролегают русла древних рек с несметными богатствами. И сколько же препятствий, как в сказке о Кащее Бессмертном, лежит на пути к этому руслу. Геолог пришел к этому богатству через испытания войны, огонь многих сражений. Верность его своему делу порука тому, что он добудет все эти богатства.
В избе, когда он вернулся, на большом столе уже лежали пакетики и пробирки с золотом и карта. Муж и жена стояли рядом. Кажется, они опять поспорили.
– Тебе надо съездить к Татьянке, – говорил геолог. – Девчонка живет одна второй месяц.
– Нет, – решительно ответила Наталья Михайловна. – Как ты не понимаешь, что я и сама хочу ее повидать, но не могу сейчас поехать, не могу. Станет все ясно, тогда и поеду.
Вадим Сергеевич сердито засопел, но ничего не сказал.
– Вот ваша постель, – показала женщина Смирнову.
Журналист разделся и лег. Геолог уселся за стол и что-то писал, сверяясь с картой. Наталья Михайловна стояла у туалетного столика и расчесывала длинные волосы. Она заплела их в косу, уложила в тугой узел и легла в постель. Каржавин все еще сидел за столом. Больше они не сказали друг другу ни одного слова.
Смирнов проснулся от шума в избе. Лунный свет лежал квадратным пятном на полу.
Геолог что-то быстро и неразборчиво говорил.
– Дима, Дима, – растерянно и испуганно говорила Наталья Михайловна. – Очнись!
Геолог засмеялся отрывисто. Послышался плеск воды: Наталья Михайловна мочила в ведре полотенце.
– Вам помочь? – шопотом спросил Смирнов.
– Не надо.
Она опять наклонилась над Каржавиным, прикладывая к голове его полотенце и все уговаривая:
– Дима, Дима! Слышишь меня?
Каржавин внезапно затих, всхлипнув, как ребенок, и тяжело задышал.
