Текст книги "Эвис: Заговорщик (СИ)"

Автор книги: Василий Горъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

– И как, поживились? – спросила Вэйль. Видимо, для того чтобы хоть ненадолго отвлечься от не самого приятного занятия.

– Угу! – без особой радости в голосе сказал я. – Взяли в мечи обоз Гельдского казначейства, развозивший остатки четвертной платы[17] по приграничным сотням. При этом полтора десятка горе-вояк убились об охрану. Еще одиннадцать человек умерло от ран по дороге обратно. Но четыре полутораведерных мешка с серебром все-таки поменяли хозяев.

– Прошу прощения за то, что перебиваю, но я не вижу на них ни оружия, ни нагрудников, ни щитов! – увидев нестыковки между рассказом и реальностью, подала голос Тина.

– По утверждениям того, кого я допрашивал, уйти в Маллор им помешали – филин и его подчиненные нарвались на гельдский патруль, в бою с которым потеряли еще троих. От преследования оторвались только потому, что забурились в Мертвые болота. Где и скитались десятины три…

– Но ведь все-таки прошли⁈

– Угу… – криво ухмыльнулся я. – Благодаря филину и тому, что вовремя избавились от «лишних» тяжестей. То есть, эти придурки бросили все, кроме его лука со стрелами и серебра!

– А этот мусор откуда? – женщина, закончившая обыскивать осла, пренебрежительно пихнула ногой его топор.

– Уже по эту сторону границы нарвались на какую-то шайку и позаимствовали вооружение у тех, кого придушили во сне и голыми руками.

– Шли, как я понимаю, на полдень, чтобы осесть где-нибудь в Дитрене? – догадалась она.

– В Олунге[18]… – уточнил я. – Хотя, по сути, верно.

– А зачем им потребовались мы? – злобно спросила Вэйль.

– Они остановились на ночевку перед самым закатом. Пока собирали сушняк для костра, обнаружили тропу со свежими следами копыт. И выставили пару стражников.

– А когда увидели, что в отряде одни женщины, решили еще и поразвлечься?

– Что-то типа того… – поддакнул я. – Вот и развлеклись.

– Войны между нами и Гельдом нет. Значит, серебро ищут. Причем, не удивлюсь, что и они, и мы… – задумчиво пробормотала ар Лиин-старшая. – Но если его прикопать где-нибудь в укромном месте эдак на полгода…

– А лучше на год-полтора… – поправил ее я.

– … то род Эвис сможет прочно встать на ноги!

[1] Жемчужина – одна из самых крупных звезд на их ночном небе.

[2] Нетопырь – название отдельных подразделений Пограничной стражи, специализирующихся на отлове контрабандистов

[3] Мясо – новобранец, только-только призванный в Пограничную стражу и еще не успевший пройти даже базовую подготовку.

[4] Осел – воин Пограничной стражи, прослуживший от полугода до года, и уверенно научившийся разве что выдерживать длительные переходы с грузом за плечами.

[5] Кабан – воин Пограничной стражи, отслуживший от трех до пяти лет. Как правило, уже достаточно опытен в обращении с коротким пехотным мечом и щитом.

[6] Уйти к земле – перейти в предельно низкую стойку.

[7] Крыса – дезертир, самовольно покинувший ряды Пограничной стражи.

[8] Вспух – перешел в высокую стойку.

[9] Било – тело одного противника, брошенное во второго.

[10] Войти в душу – войти в ближний бой.

[11] Мешок – человек, лишенный возможности передвигаться.

[12] Танец – на первый взгляд хаотичные перемещения в бою. Аналог нашего «качания маятника»

[13] Орел – ветеран, прослуживший в Пограничной страже не менее десяти лет. Филин – элита, то есть, тот, кто прослужил двадцать.

[14] То есть, как бесправная и бесплатная рабочая сила.

[15] Ведро –мера веса. Порядка 8 кг.

[16] Беорд – крупный город, расположенный на востоке Маллора на границе с королевством Гельд.

[17] Четвертная плата – зарплата за сезон. В данном случае, за весну.

[18] Дитрен и Олунг – города на южной границе Маллора.

Глава 16

Глава 16.

Четвертый день пятой десятины первого месяца лета.

…В баню я ввалился, с трудом балансируя на грани потери сознания. На подгибающихся ногах подошел к массажному столу, оперся на него здоровой правой рукой и замер. Подождал, пока Майра с Тиной срежут с меня рубашку и спустят штаны, переступил ногами, выпутываясь из ткани, затем чуть-чуть согнул колени, навалился грудью на застеленную свежей простыней столешницу, закинул на нее левое бедро и выпал из реальности. А когда вернулся обратно, решил, что брежу. Так как увидел невдалеке распахнутое настежь окно, а чуть ближе – два очень знакомых столбика от балдахина, освещенные мерной свечой!

Закрыл глаза, потряс головой и снова приподнял веки, но картина не изменилась. Повел глазами, чтобы осмотреться, и убедился, что нахожусь не в бане, а в своей спальне!

Некоторое время пытался вспомнить, как я в ней оказался, но потом почувствовал во рту хорошо знакомый привкус сонного отвара и мысленно пообещал себе устроить Майре разнос. Небольшой. Ибо тащить мое тело на третий этаж, пусть даже и пяти женщинам сразу, было совсем не обязательно.

Через какое-то время на самом краю поля зрения заметил что-то белое, опустил взгляд на плечо и обнаружил бинты. Вспомнил расположение полученных ран, прикинул, как нужно шевелиться, чтобы их не растревожить, попробовал поднять правую руку и понял, что не могу. Ибо на ней лежит что-то тяжелое.

Задумался. Через какое-то время окончательно пришел в себя, осторожно повернул голову направо и… уткнулся носом в носик сладко спящей Вэйльки! А когда еще раз прислушался к своим ощущениям, то понял, что она спит, прижавшись ко мне всем телом!

Пока я пытался понять, с чего это вдруг она решила переночевать в моей кровати, ресницы девушки дрогнули, и на меня уставились два совершенно спокойных ярко-зеленых глаза:

– Доброе утро, Нейл! Как вы себя чувствуете?

– Доброе утро… – стараясь, чтобы в голос не прорвалось накатившее раздражение, буркнул я, – Еще не знаю. Кстати, а почему ты спишь со мной?

Вместо того, чтобы ответить на заданный вопрос, девушка на десяток ударов сердца прикрыла глаза и затихла. Потом поерзала, прижимаясь ко мне еще теснее, и задала встречный вопрос:

– Скажите, арр, а что вы знаете о Дарующих?

Я набрал в грудь воздуха, чтобы в довольно резкой форме сообщить, что мне сейчас совсем не до досужих разговоров, но вдруг вспомнил, что мы выжили только благодаря невероятной чувствительности этой девушки. И заставил себя успокоиться:

– Дарующие – вымышленные существа, упоминавшиеся в некоторых легендах времен Ушедших. Вроде бы, иногда помогали королям Хейзерра мгновенно перемещаться на огромные расстояния, побеждать армии врагов, справедливо править, залечивать смертельные раны и жить чуть ли не вечно!

Девушка отодвинулась, зачем-то оглядела мое лицо и ехидно усмехнулась:

– Одно из этих вымышленных существ сейчас лежит рядом с вами, а второе спит в своей комнате.

Я ей поверил. Сразу:

– И вы умеете делать все, что я перечислил, на самом деле?

Девушка отрицательно помотала головой:

– Мы умеем лечить и продлевать жизнь. А остальное – вранье.

Я недоверчиво прищурился:

– Если вы действительно умеете лечить, то почему в день появления в моем доме были в таком состоянии?

Вэйль потемнела взглядом, но ответила:

– О чистокровных Дарующих никто не слышал уже очень давно. А смески, обладающие Даром, рождаются в десятке Старших родах Хейзерра раз в несколько поколений. Сила Дара бывает разной. Скажем, моя мама считается очень слабой, а я наоборот. Но способность лечить зависит от многого. Например, от состояния собственного здоровья. А к моменту, когда мы добрались до вашего дома, я была настолько истощена и измождена, что не могла даже слышать. Мама чувствовала себя получше, но с ее силой Дара и в ее тогдашнем состоянии могла только поддерживать во мне жизнь и не более…

– То есть, твой дед посылал боевую звезду не за своевольной дочкой и такой же внучкой, а за двумя Дарующими⁈

– За одной. Очень слабой и, к тому же, перекинувшейся… – уточнила она.

– Что такое «перекинувшаяся» и почему «за одной»?

Вэйль слегка покраснела, но ответила без промедления:

– Для того, чтобы лечить, Дарующей необходимо испытывать к хозяину теплые чу– …

– Что⁈ – перебил ее я, дернулся и зашипел от боли: – Как это – «к хозяину»⁈

– Так! – девушка пожала левым плечиком, причем в этот момент в ее глазах не было ни обиды, ни возмущения, ни каких-либо других подобных чувств. – Любая Дарующая – вещь! Такая, как кровать, на которой мы лежим, как вон тот табурет или ваш меч. Да, вещь очень дорогая. Даже, наверное, самая дорогая из всех, когда-либо существовавших под ликом Ати. И в разы более бесправная, чем любая обычная женщина.

– Вы для меня не вещи, а члены рода! – рявкнул я, потом скривился от тошнотворной официальности последних двух слов, прислушался к себе и понял, что могу выразиться иначе. – И члены моей семьи!

Первый вариант определения девушка выслушала без каких-либо изменений в выражении глаз. А после второй расцвела и мягко улыбнулась:

– Если бы вы относились к нам иначе, я бы тут не лежала!

Я слегка смутился и поспешил вернуться к прерванной нити разговора:

– Извини, перебил. Ты, кажется, начала говорить о перекинувшихся?

Улыбка Вэйльки из мягкой превратилась в веселую, а в глазах появились смешинки:

– Ага, говорила! Так вот, чем сильнее чувства, испытываемые Дарующей к хо– … к тому, кому требуется лечение, тем лучше результат. Только далеко не каждый хозяин способен их добиться: некоторые – из-за скудоумия, некоторые из-за неуемной похоти или склонности к насилию, некоторые по незнанию. А такие, как мой дед – из-за крайней слабости Дара их «вещи». Кроме того, известно, что Дарующие, возненавидевшие хозяина, рано или поздно перекидываются. То есть, обретают вторую половину Дара, и не лечат, а калечат, не добавляют годы жизни, а отнимают, не улучшают способности, а ухудшают их…

– Так, с этим вроде бы, понятно. А что ты там сказала про своего деда?

Вэйль нахмурила брови, а затем сообразила, что я имел в виду, и криво усмехнулась:

– Деду не повезло: мама родилась с Даром чуть ниже минимального. То есть, года в два-три, когда обычно проявляются первые признаки способностей изменять и лечить, она казалась самым обычным ребенком. Дед, с детства считавший кровь своего рода невероятно сильной, взявший жену из такого же, и утверждавший, что у него не может не родиться Дарующей, был в бешенстве. Он проверял дочку лет до шести, частенько нанося жене раны, которые обычным лекарям приходилось лечить месяцами. Потом решил, что Дар может проявиться у других дочерей, заставил жену рожать каждый год и на всякий случай взял себе еще четыре меньшицы. Увы, Дара не было и у новых детей. Тем не менее, он все равно утверждал, что проблема не в крови рода Улеми, поэтому привел другую старшую жену, чтобы попытаться пробудить Дар уже у ее детей. И, заодно, у бастардов от отдарков[1] и лилий, которых у него было предостаточно. А в это время мама подросла, вышла в свет и влюбилась в вашего отца…

– Чувства были сильными… – догадался я. – И Дар проявился?

– Именно! Хотя лучше бы он не проявлялся…

– Почему⁈

– К моменту их знакомства ваш отец был просто хорошим мечником. А через шесть месяцев зарубил на дуэли сына ближайшего друга моего деда, считавшегося четвертым клинком Хейзерра. Те, кто видел этот поединок, в один голос утверждали, что скорость атак Гаттора ар Эвис была слишком высокой, а он сильно вырос в мастерстве всего за год. Эти слова дошли и до деда. А он, не раз замечавший, как его «бесталанная» старшая дочь смотрит на какого-то там маллорца, решил ее проверить снова. И обнаружил, что вожделенный Дар появился! Только к этому времени отношение дочери к нему было весьма далеко от хорошего: она не забыла ни детства с его вечными проверками, ни того, что отец, освобождая место для новой старшей жены, свел в родовой склеп ее мать, ни… в общем, многого.

– То есть, твоя мама его возненавидела и перекинулась?

Вэйль кивнула:

– Ага! И это было здорово!

– В смысле «здорово»⁈ – не понял я.

– Сообщив вашему отцу, что маму казнили, дед увез ее в родовой замок и попытался пробудить в ней теплые чувства. Чего он только не вытворял: сажал на хлеб и воду, а когда она оказывалась на последнем издыхании, являлся ей «помочь»; предлагал бросить к ее ногам весь свет за дополнительные десять лет жизни, бил смертным боем. Только каждый новый способ пробудить в ней любовь делал только хуже: сначала у деда появилась какая-то сыпь, а с нею страшный зуд во всем теле. Затем начались боли в правом подреберье. А года через два, после очередной попытки предстать перед ней спасителем и ночи, проведенной в ее постели, у него отнялись ноги!

– Года через два? – переспросил я. – А где в это время была ты?

Вэйль понимающе усмехнулась:

– Вы решили, что я ваша сводная сестра?

– А разве это не так?

Девушка отрицательно помотала головой и сильно помрачнела:

– Не знаю, как в Маллоре, а у нас, в Хейзерре, девушка из Старшего рода имеет хоть какую-то цену только до тех пор, пока сохраняет невинность. Поэтому за пределами личных покоев маму постоянно сопровождала наперсница. Деньги она любила, и очень сильно, но боялась моего деда, как огня. Соответственно, письма от вашего отца моей маме и ее к нему передавала. Позволяла им браться за руки там, где не было посторонних. И аж шесть раз за семь месяцев закрыла глаза на их поцелуи. А я… я – насмешка судьбы. Над дедом: незадолго до того, как у него отнялись ноги, один из тех уродов, которым он поручил держать маму в черном теле, как-то перепил, перепутал покои мамы и какой-то служанки, вломился в них и потешил блуд. Разом лишив сюзерена даже призрачных надежд на реализацию лелеемых планов, а себя жизни…

Я припомнил разговор с Найтой и нахмурился:

– А ваша мать говорила, что моего отца выслали из Глевина за развращение благородной.

– «Смерть» мамы позволяла решить сразу три проблемы – убрать из Хейзерра вашего отца, избавить деда от необходимости объяснять окружающим, куда делась его дочь, и скрыть от других благородных факт появления Дарующей в роду Улеми. А для казни требовалась причина. Вот он ее и придумал.

Утверждение звучало логично, но противоречило моим представлениям о характере отца:

– Мой отец был благородным по духу, и не мог не попытаться защитить честь любимой женщины. Значит, услышав столь оскорбительное обвинение, потребовал бы ее осмотра у лекаря…

Вэйль посмотрела на меня, как на юродивого:

– Мама была собственностью главы одного из сильнейших Старших родов Хейзерра! Собственностью, арр! Поэтому даже будь ваш отец самим Гевером Гленном[2], дед послал бы его в Бездну! И был бы прав – хозяин вправе делать со своим имуществом все, что заблагорассудится, и ничьи требования ему не указ.

Нехотя признав, что она права, я тяжело вздохнул:

– Ну да, наверное…

Девушка грустно усмехнулась, а затем продолжила свой рассказ:

– Так вот, если бы мама не перекинулась, то дед, узнав о беременности, заставил бы ее прервать. Или начал бы искать Дар у меня. Но тогда ему было не до дочери: чтобы вернуть ему способность передвигаться, у врачей ушло три с лишним года! Правда, не успев встать на ноги, он примчался в манор, чтобы отомстить, но поорал на маму всего одну стражу и слег снова. Уже на пять лет!

– А потом? – тихо спросил я, увидел, что глаза Вэйлиотты потемнели еще сильнее, и мысленно обозвал себя придурком, но было поздно:

– Зная, чем грозит внимание деда, мама учила меня контролировать Дар чуть ли не с пеленок. То есть, запрещала ее лечить, как бы плохо ей ни было! Правда, добилась желаемого далеко не сразу: будучи совсем маленькой, я так страшно ненавидела шрамы на ее спине, что начинала их убирать, не задумываясь! Из-за этого маме приходилось хамить доверенному лицу деда и «зарабатывать» новые раны, дабы их чудесное исчезновение не привело меня в руки ее отца и не превратило в вещь.

– А когда она больше не смогла терпеть постоянные побои, вы сбежали…

– Нет, сбежали мы не поэтому. Когда я подросла и… э-э-э… оформилась, Тилон ар Улеми, то самое доверенное лицо деда, который истязал маму, вдруг решил, что с помощью внучки сюзерена можно улучшить положение своей семьи в иерархии рода. Съездил в столицу, к деду, и попросил выдать меня за старшего сына. Но перехвалил мои стати…

– А дед заинтересовался…

– Да: приехал, посмотрел на меня издалека, приказал учить всему, что может потребоваться благородной, и уехал. А обиженный в лучших чувствах Тилон никак не мог успокоиться, поэтому обсуждал свои планы даже в моем присутствии…

После этих слов Вэйль замолчала. Надолго. А я, прикрыв глаза, пытался уложить в голове ее рассказ и усиленно сдерживал рвущуюся наружу ненависть к Харзаху ар Улеми.

Через какое-то время, когда это чувство удалось придавить, а разрозненные обрывки отдельных событий, которые описывала Вэйль, превратились в более-менее цельную картину, я снова открыл глаза и легонечко надавил на круглое и теплое плечико:

– Знаешь, пока я тебя слушал, никак не мог понять одну вещь…

– Почему дед не приказал удавить маму?

– Жизнь с дедом давно в прошлом… – решив пока не поднимать вопрос, который почти наверняка снова сделал бы девушке больно, буркнул я. – Почему ты не вылечишь Найту сейчас⁈

Губки Вэйль искривила горькая усмешка:

– Вы видели ее спину в день нашей первой встречи. Значит, любое заметное изменение ее состояния могло натолкнуть вас на мысль о том, что я Дарующая. А мама боится этого больше всего на свете…

– Боит-ся⁈ – перебил ее я. – То есть, даже сейчас⁈

Девушка примирительно улыбнулась:

– Не обижайтесь: Дар мамы куда слабее моего, поэтому она практически не слышит. А о том, что творится в вашей душе, знает только по моим рассказам и поэтому пока не доверяет. В общем, решение открыться приняла я и сделала это вопреки ее требованиям…

…В следующий раз я проснулся на рассвете и обнаружил, что Вэйлиотты рядом нет, а в локте от меня лежит грустная, как больной щенок, Алиенна.

– Как вы, арр? – встревожено спросила она, увидев, что я открыл глаза.

– Вашими стараниями неплохо! – ту же ответил я, а потом прислушался к себе и с удивлением понял, что очень недалек от истины.

Мелкая сначала расцвела, а потом расстроено выпятила нижнюю губу:

– Старались только Майра и мама. А всех остальных вытолкали из бани чуть ли не пинками!

«Старалась еще и Вэйль… – подумал я, шевельнув левым плечом, и почувствовав только несильную тянущую боль, добавил: – И, пожалуй, больше всех!»

– Правда, мы помогали поднять вас сюда, но это мелочи…

Переживала она очень сильно, поэтому я постарался ее успокоить:

– Зато ты дежуришь. Со мной. Сейчас!

– Угу, дежурю… – еще больше расстроилась она. – Майра решила так: с завтрака и до обеда рядом с вами будет Найта, с обеда до ужина – моя мама, с ужина и до полуночи – она сама, ночью – Вэйлька. А мне, как самой маленькой и глупой, оставила всего пару страж от рассвета и до завтрака!

Я не удержался от вопроса с подковыркой:

– Сколько страж в сутках?

– Десять!

– Сколько вас всего?

– Пять…

– Сколько времени должно приходиться на каждую, если делить по справедливости?

– Ну, точно дура! – выдохнула она и пошире раскрыла глаза, чтобы удержать слезы.

– Зачем на себя наговаривать? Просто тебе хочется мне помогать не только утром, но и в другое время суток. А будь твоя воля, не выходила бы отсюда вообще…

Услышав эти слова, мелкая слегка успокоилась. Поэтому, когда я вытянул правую руку в ее сторону, вцепилась в нее двумя руками и прижала к своей груди. Но выглядела такой же расстроенной. Пришлось успокаивать:

– А еще я тобой горжусь: вчера ночью ты справлялась со своими страхами просто замечательно!

– Если бы вы знали, чего мне это стоило!

– Но ведь ты смогла?

Она гордо вскинула головенку и кивнула:

– Да!

– Значит, мы все делаем правильно…

Обдумав мои слова, она расслабилась, но не полностью, и я перенаправил ее мысли в еще более интересном направлении:

– Ну, а как ты вела себя на озере? Когда мы с тобой ныряли в полной темноте, я чувствовал в тебе не страх, а восторг!

В глазах девушки тут же появилось мечтательное выражение:

– Да-а-а, это было так здорово…

С этого момента ее начало отпускать по-настоящему. Сначала она делилась своей радостью от тех новых впечатлений, которые испытала во время погружений, потом страдала, что с Майрой я нырял не только в длину, но и в глубину. А когда я клятвенно пообещал дать почувствовать те же ощущения и ей, засияла, как факел в ночи. Впрочем, сияла недолго – в какой-то момент ей в голову пришла очередная серьезная мысль, и она подобралась ко мне поближе:

– Со вчерашнего дня мама ходит сама не своя. И это не связано ни с вашим ранением, ни с добычей! Я спрашивала, в чем дело, но она молчит. Лишь только грустно смотрит на меня и вздыхает…

Я напрягся, постарался вспомнить хоть какую-то причину для грусти, но не смог:

– Мы с ней, вроде бы, говорили только о красоте. Как с тобой, помнишь? Поэтому даже не знаю, что тебе сказать.

– Жаль! А о том разговоре, конечно, помню: именно с того момента я и начала видеть мир совсем по-другому. Кстати, вчера, на озере, когда мы переодевались, я обратила внимание на то, что все те, кого я тогда оценивала, стали еще красивее. Пыталась понять причину почти целый день. А потом пришла к интересному выводу…

Я вопросительно выгнул бровь:

– Расскажешь?

Девушка изобразила обиду:

– Может, пора уже привыкнуть к тому, что я для вас открытая книга?

– Может, мне просто нравится, когда ты это говоришь? – пошутил я. и нарвался на ответную шутку:

– Точно так же, как мне нравится, когда вы мною любуетесь⁈

– Сдаюсь, ты меня перешутила! – сказал я, поняв, что разговор вот-вот перейдет в область, в которой я все еще чувствовал себя не очень уютно. И тут же напомнил: – Ты говорила про какой-то вывод, но его так и не озвучила!

– Все просто: так же, как и мне, им нравится ваша реакция на красоту их движений, тел и лиц. А ваш искренний восторг и отсутствие во взгляде похоти заставляет жаждать этого ощущения снова и снова.

Я вспомнил вечерний разговор с Тиной и задумчиво потер переносицу:

– Пожалуй, ты права. И что мне теперь делать?

– Радовать нас и дальше! Причем чем чаще – тем лучше! – хихикнула она, а потом вполне серьезно добавила: – Знаете, если вы перестанете на нас так смотреть, мы передохнем от горя.

Пока я укладывал в голове эту мысль, Алиенну посетила новая. Только вот озвучить ее она не успела, так как в это время дверь в комнату тихо скрипнула, и в дверном проеме возникла Майра:

– Доброе утро, Нейл! Как вы себя чувствуете?

Не знаю, почему, но в этот момент ее «вы» меня покоробило. Поэтому я осторожно повернул голову в ее сторону, поймал взгляд девушки и попросил:

– Подойди, пожалуйста!

Хозяйка рода Эвис тут же прикрыла за собой дверь, подошла, села на край кровати рядом с мелкой и вопросительно уставилась в глаза.

– При Алиенне тоже обращайся ко мне на «ты», ладно? И можешь быть самой собой: я почему-то уверен, что этой личности можно доверить даже такую страшную тайну!

Глаза моей ключницы заискрились от сдерживаемого смеха. А через миг она улеглась на бок вплотную к мелкой, обняла девушку за талию, положила подбородок на ее плечо и с легкой ехидцей в голосе поинтересовалась:

– Как спалось?

– Прекрасно! – честно ответил я.

– Чувствуешь себя терпимо?

– Вполне!

– Здорово! Я чего пришла-то: можно, я украду у тебя Алиенну эдак на пару колец? Мне просто очень-очень нужна ее помощь в одном важном деле!

– Только потом обязательно верни ее обратно, ладно? А то без нее мне по утрам бывает ужасно одиноко!

– А можно просьбу? – собравшись с духом, пискнула мелкая, слегка растерявшаяся от такого резкого изменения в поведении моей ключницы: – Нейл, а вы бы не могли так же, как Майра, называть меня Алькой? А то обращение «Алиенна» мне кажется каким-то уж слишком холодным.

– С удовольствием! – пообещал я.

– И не только в ее присутствии, но и вообще, ладно?

– Ладно…

Обрадованная такой покладистостью, девушка нехотя оставила в покое мою ладонь, выскользнула из-под руки подруги и встала:

– Переодеваться надо?

Майра потянулась, как кошка, медленным, плавным и на редкость женственным движением оказалась на ногах и отрицательно помотала головой:

– Неа. Сойдет и нижняя рубашка!

Алиенна, кажется, не услышала, ибо в это время восторженно смотрела на нее:

– О, Пресветлая! До чего же ты красиво двигаешься!!!

Вторая в роду Эвис потрепала ее по голове, повернула ко мне лицом и «шепнула» на ушко:

– Видишь мужчину в кровати? Это он меня всему научил! Сможешь уговорить – будешь двигаться так же.

Я вдохнул в легкие воздух, чтобы высказать свое возмущение, но понял, что опоздал: обе страшно довольные собою девицы «забыли» о моем существовании и уже выходили в гостиную…

Как ни странно, мое вынужденное одиночество не продлилось и пяти десятков ударов сердца – не успел я повернуть голову налево и оценить оттенок светлеющего неба, как дверь снова открылась, и я услышал шлепки босых ног.

– Это я, Вэйль! – прозвучало за спиной, а через несколько мгновений девушка бесцеремонно откинула одеяло, улеглась рядом и вжалась в мой бок всем телом.

– Э-э-э… – только и смог, что сказать я, ощутив, что ко мне прижимается голая грудь и голый живот.

– Потерпите пару десятков ударов сердца, ладно? – попросила она. – Мне надо почувствовать состояние ваших ран.

А когда я послушно замер, хихикнула:

– Вам сосредотачиваться не обязательно: главное, чтобы это сделала я.

Через двадцать ударов сердца она выскользнула из-под одеяла, без какой-либо спешки или стеснения натянула на себя рубашку и вытащила из-под кровати ночной горшок:

– Что ж, все срастается, и очень неплохо. Если раны и закровят, то несильно. Поэтому можете встать и спокойно справить нужду. А как закончите, позовите – я буду ждать в гостиной.

Желание облегчиться действительно начинало подпирать. Но такая прямота меня слегка покоробила.

Девушка это заметила, понимающе усмехнулась и скользнула к двери:

– Как позовете обратно, вернусь и объясню.

Ушла. А через половину кольца, вернувшись в спальню, уселась рядом и спокойно поинтересовалась:

– Нейл, вы можете поставить себя на мое место? То есть, представить себя Дарующей, затем мир, в котором мы можем быть только вещами, эту заимку и вас?

Я кивнул.

– Вы смогли бы наплевать на такое теплое и уважительное отношение, и уйти искать лучшую долю?

– Нет.

– А смогли бы НЕ отплатить добром за добро?

Я вздохнул:

– Тоже нет…

– Тогда примите, как должное то, что у вас есть как минимум одна Дарующая, со всеми ее возможностями и умениями!

Я слегка напрягся. А она, словно отвечая на мои мысли, продолжила:

– Помните, сегодня ночью я говорила, что умею слышать?

– Ага…

– Так вот, это значит, что я чувствую эмоции на довольно большом расстоянии. И так же ясно, как вы сейчас видите мое лицо. Поэтому я совершенно точно знаю, как вы относитесь к каждой из нас, что ощущаете по утрам, когда к вам приходит Алиенна, по вечерам, когда общаетесь с Майрой, и как смотрите на тех, кого выталкиваете из воды после прыжка с валуна…

Я представил себя на ее месте и ужаснулся.

– Ну вот, о чем я и говорила! – обрадовалась она. – Десять из десяти мужчин или женщин, услышав то, что я сейчас сказала, почувствовали бы злость, ненависть или стыд. А вам стыдиться нечего, поэтому вы мне сочувствуете!

– Просто я подумал, что эта твоя способность не столько дар, сколько проклятие! – объяснил я.

– Если бы я не научилась от него закрываться, давно бы удавилась от отчаяния! – с безумной горечью в голосе сказала Вэйль. – Ведь, там, за стенами этой заимки, в душах людей одна грязь!

– Разве? – не поверил я.

– Увы… – вздохнула она. – Так вот, я слышу всех, поэтому знаю, что ни Майру, ни Тину, ни Альку, ни меня от вас уже не оторвать, ведь жизнь рядом с вами в тысячи раз ярче и счастливее, чем самые безумные мечты. И для того, чтобы оставаться рядом, все мы изменимся так, как захотите вы. Мало того, сочтем правильным и по-настоящему необходимым все, что бы вы ни сделали. И примем это сначала сердцем и душой, а уже потом разумом!

– Звучит красиво. Как в романах. Но в реальной жизни существует соперничество, ревность, зависть…

Как ни странно, это заявление вызвало у девушки улыбку:

– Алиенна вообще не разделяет вас и Майру. Для нее вы – одно целое, и тянет ее к вам обоим. Ваша «правая рука» ее приняла и уже не отпустит. И… знаете, если бы вы могли почувствовать то внутреннее спокойствие и удовольствие от общения, которые царят в их душах, когда младшая ар Лиин ночует у Майры, вы бы не стали задавать этот вопрос…

«Да уж, за возможность так читать души своих вассалов или гостей любой правитель отдаст правую руку…» – неожиданно мелькнуло в голове. А Вэйль, явно уловившая ощущение растерянности, которое я испытал, продолжила, как ни в чем не бывало:

– … Тина до безумия любит свою дочку и до безумия счастлива, что рядом с вами Алиенна снова расцветает душой. Я не знаю, что явилось тому причиной, но в сердце и разуме этой женщины счастье дочери настолько неразрывно связано с вами, что мира, в котором нет вас, для нее просто не существует…

В это утверждение я тоже поверил, так как знал, насколько сильно ар Лиин-старшая любит свою дочь, и на что она готова ради ее счастья. А вот следующее заявление заставило меня потерять дар речи:

– То же самое про мир без вас можно сказать и про меня. Я готова делить вас с кем угодно, лишь бы продолжать чувствовать то, что читаю у вас в душе. И не возвращаться туда, откуда сбежала!

– А-а-а… – начал я и замолчал.

– Я не читаю мыслей, а чувствую ощущения… – улыбнулась девушка. – Так что лучше словами.

– А для того, чтобы лечить, надо обязательно ложиться рядом?

– Вы постеснялись добавить «и без одежды?» – ехидно поддела меня девушка. Но ответила уже без всякого смеха: – Представьте себе груз, скажем, в пару ведер и скажите, как его легче удерживать на весу, на вытянутой руке или прижимая к себе?

– Прижимая к себе, конечно!

– Так же и с лечением: чем больше поверхности тела я одновременно ощущаю, тем лучше чувствую то, что внутри. Что касается одежды – как вам легче работать мечом, держа его за рукоять голой рукой или в трехслойных меховых варежках?

– Но ведь…

– Вы забыли то, что я говорила ночью… – мягко прикрыв мне рот ладонью и не дав договорить, вздохнула она. – Дарующая может лечить только того, к кому испытывает по-настоящему теплые чувства. И одной симпатии нам мало – лучше всего Дар работает по отношению к тем, в кого мы вросли всем сердцем и любим всей душой! Выводы делать будете, или как?

Я сглотнул подступивший к горлу комок, еще раз заглянул в зеленые омуты, почувствовал, что девушка говорит именно то, что чувствует, и попытался уложить в голове все, что она мне наговорила.

– Все, мне пора: Майра с Алиенной вышли из кухни и уже возвращаются… – сообщила она через пару мгновений, тут же оказалась на ногах, выдернула из-под кровати ночной горшок и рванула к двери. А когда толкнула от себя створку, добавила: – Майра уже знает, что я Дарующая. Поэтому будет помогать мне приходить к вам в любое время и дальше…