Текст книги "Город"
Автор книги: Валерьян Подмогильный
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Степан проснулся во-время, но, не вставая с кровати, почувствовал грызущую тоску. Он лежал, открыв глаза, в том полубольном состоянии, когда не хочется ни двигаться, ни думать, когда кровь в жилах движется медленно, будто тело ещё спит, несмотря на то, что сознание проснулось. Потом вскочил, вспомнив глупость, сделанную накануне.
Он силился воспроизвести события вчерашнего дня, понять ту путаницу, которая привела его в западню, ибо одна мысль вклинилась колючим остриём в сознание: «Должен жениться!» Да где там должен! Должен, потому что сам напросился, как идиот, с этим глупым планом, который, осуществившись, приневолит и скуёт его. И весь ужас брачной жизни сразу встал перед ним, рождая в душе ужас и отвращение, как призрак тюрьмы, как гроб, куда он решил лечь с завязанными руками.
Чувствовать неотвязное присутствие так называемого близкого человека, с которым надо делиться мыслями, радостями и горем, который возьмёт под нежный, незаметный контроль его действия и намерения, станет постоянным участником его планов и надежд. Обзавестись постоянным приложением, выбранным и припаянным на долгие годы, которое будет жить с ним в одной комнате, есть за одним столом, дышать тем самым воздухом. И всюду и всегда будет он чувствовать его присутствие: ночью будет слышать его дыхание, утром видеть его лицо, днём будет знать, что он ждёт его, и вечером, встретится с ним в дверях, которые он откроет. Представил себе ленивое спаньё вдвоём на кровати, однообразные вспышки страсти, опротивевшие, как чай и ужин, знакомство с чужой душой, где не будет уж тайн, неминуемые ссоры и столкновения, когда различие двух характеров становится всё глубже, а затем – тоска примирения – проявление бессильной покорности пред судьбой.
Так поднялась перед ним завеса супружеских будней, бесконечной норы, куда входят ослеплённые любовью, которая гаснет, сделав своё дело, и человек бессильно бьётся, как муха в тенётах паука, трепеща прозрачными крылышками души, силясь разорвать ненавистное плетенье. Смешно – стремиться в западню, искать собственного несчастья! Глубокое сочувствие, неисчерпаемое сожаление к себе обняло его, дохнув теплом в глаза; ему захотелось приголубить и успокоить себя ласковыми словами, как доверчивую жертву человеческих отношений.
За стеной просыпались соседи: застучали дверями, в кухне зашумели примусы, зазвучали звонкие женские голоса и детский плач. Он слушал, ощущая караулившую его опасность. Она казалась близкой, точно стояла у порога комнаты, положив на дверную щеколду ужасную руку. Так будет кричать мой ребёнок, так будет ссориться моя жена, а мой басок будет недовольно, ворчать, как этот мужской голос. Да разве можно писать в такой обстановке? И голос души его уверенно ответил: «Разумеется нет! Ни черта ты, парень, не напишешь. Амба! Каюк твоим надеждам! А жаль! Ты способный, что ни говори!» И вот он должен попрощаться со своим дорогим внутренним светом, как чернец с миром на пороге монастырской тьмы.
Да одно ли творчество сгорит жертвой на чудовищном, мрачном алтаре? Разве не выдаёт он вексель на все свои поцелуи, бессрочный вексель на любовь, обязываясь платить ростовщические проценты супружеской верности? Есть масса женщин неузнанных, масса прелестных лиц и выхоленных тел, пройти мимо которых – значит утерять! И в памяти внезапно выросли гибкие фигуры, виденные мельком на улице. Печаль угнетала его. До сих пор любил он женщин, встреченных случайно на городском пути. Ему вдруг показалось, что его ждёт воплощённая лучезарная грёза, стройная, прекрасная, которая будет целовать его весенней ночью в тёмном парке, которая будет бродить с ним по спящим улицам, поднимая на него сияющие радостью глаза.
Степан поднялся и сел на кровати, непричёсанный, в растёгнутой рубахе. Со стула, стоявшего рядом, взял папиросу и закурил, глубоко и жадно затягиваясь.
Как же это случилось? Все его вчерашние красноречивые доводы куда-то исчезли, испарились. Суть была в том, что он почувствовал сожаление к Зоське, прощальное сожаление, и неосторожно был захвачен этим чувством. И вот приходится расплачиваться не за грех, а за собственную доброту! Степана охватило злое желание жениться во что бы то ни стало и тем проучить себя. Пусть в другой раз не жалеет других – не наказывает себя!
Но как она могла так предательски воспользоваться его благородным порывом? Неужели у неё не хватило такта отказаться, понять, что такое предложение делается только с отчаяния! Теперь об уважении к ней не может быть и речи. Недостаток примитовной деликатности – это в наилучшем случае, в худшем – это тонкая, хорошо обдуманная игра, девичья охота на жениха. Между прочим, она безработная, да и делать-то ничего не умеет, а деньги на наряды нужны – почему же ей не выйти? В особенности, если встретился хороший, добрый человек, плохо разбирающийся в жизни и женских хитростях! Степан взволнованно поднялся, и, ступая босыми ногами, пошёл к стулу, где лежали его брюки. Мошенница эта Зоська! Но его так просто не обманешь!
Степан быстро начал одеваться, вспомнив о службе. Личные дела не давали права прогулов. Умываясь, он подумал, что, может быть, и правда, что она его любит, и ей будет больно услышать, что он собирался ей сказать. И, вновь почувствовав сожаление, злобно брызнул себе в лицо водой. А, чтоб ты пропала! Если и любит, то любит напрасно, давно пора бы разлюбить. Не любовный же он собез, в самом деле!
Взяв подмышку портфель, он быстро вышел на улицу, находу застёгивая пальто, и вскочил в трамвай. Торопливо выпив в кафэ чашку чая с пирожным, он пришёл в редакцию, опоздав на полчаса. Это опоздание было ему неприятно.
«Надо взять себя в руки», подумал он.
Как на зло было много работы. За какой-нибудь час он раз десять подходил к телефону и ответил на кучу писем. Потом съездил в типографию, опять вернулся в редакцию, составил ведомость на гонорар за последний номер журнала и освободился к четырём. Служащие расходились, кивая ему или пожимая руку, и ему хотелось крикнуть им как приятную шутку: «Знаете, я чуть-чуть не женился! Забавно, не правда ли?»
Потом пообедал, почитал в столовке газету и отправился на заседание месткома. На повестке дня стоял вопрос о курортной кампании – вопрос важный и ответственный. Начиналась весна, пора было подумать о летнем отдыхе писателей, о ремонте их творческих сил. К восьми собрание кончилось, но кто-то предложил пойти в кино, и только в половине одиннадцатого Степан Радченко вернулся домой. Дома волнение, приглушённее посторонними заботами, проснулось вновь. Надо же, чорт возьми, кончить это дело… с этой… женитьбой!.. И ещё эта вечеринка! Злоба душила его, когда он вспомнил, что на вечеринке должны были отпраздновать его помолвку. Немного подумав, решил всё-таки итти. Пусть не думает эта обманщица, что он трус! Он бросит ей правду прямо в глаза, будьте уверены!
Адрес в блокноте. Прекрасно! Не пропадать же трём рублям! К тому же завтра праздник и можно развлечься. А главное – хотелось потанцовать, практично использовать добытое уменье.
Степан заботливо причесался, аккуратно вымылся, чтобы притти на вечеринку как можно позже. Пусть она немного помучится! Около двенадцати часов он позвонил на третьем этаже большого дома на улице Пятакова.
Открыла ему девушка, которую он видел впервые, но Зоська сразу вышла в переднюю. Увидев её маленькую фигуру, худое лицо и кончик носа, Степан решил, что не только разговоры о браке, но и все отношения с этой канарейкой должны быть прерваны. Что могло понравиться ему в ней? Он покраснел от стыда за свой вкус.
Тем временем Зоська познакомила его с девушкой, открывшей дверь.
Эго была хозяйка дома, и юноша любезно поцеловал её руку.
– Раздевайтесь, – сказала она приветливо. – Мы уже давно танцуем.
Степан поклонился. Сквозь незакрытые двери гостиной доносился громкий мотив танца, шелест ног по полу и негромкие разговоры.
– Почему так поздно? – взволнованно спросила Зоська, когда хозяйка вышла. – Я взволновалась. Тебе нездоровится?
– Нет, я здоров, – сказал он.
Зоська успокоилась и радостно твердила:
– Как хорошо, что ты пришёл! Все теперь в сборе. Ах, как весело! Родителей, конечно, отправили из дому, потому – родители самый скучный народ. Никто так не надоедает, как родители.
Потом взяла его под руку, чтобы вести в гостиную. Но он выдернул свою руку и холодно сказал:
– Подожди, я должен с тобой поговорить.
Зоська остановилась, удивлённая суровостью его тона.
– Я чувствую, что что-то случилось! – воскликнула она.
– Зоська, – продолжал он, – вчера я наговорил глупостей. Признаю свою ошибку. Но забудь о них навсегда.
Она немного помолчала. Потом тихо ответила, смотря ему в глаза:
– Ты ведь сам начал. Что же, пусть будет так, как было раньше.
Покорный тон и укоризненный взгляд рассердил его. Он нервно передёрнул плечами:
– Да, но не так, как раньше, а никак! Понимаешь?
Зоська прошептала, качая головой:
– Значит ты меня не любишь?
– Брось ты эту любовь! – раздражённо крикнул он. – Опротивела ты мне! Отвяжись от меня, вот что!
И, повернувшись, вошёл в гостиную.
На пороге остановился, оглядывая комнату.
Повидимому, это была приёмная врача, потому что по столикам валялись иллюстрированные журналы и, несмотря на табачный дым, пахло медикаментами.
Стулья и кресла были сдвинуты к стенам, чтобы освободить посредине место для танцев. В другой комнате горела матовая красная лампа, а слева, сквозь закрытые двери, был слышен звон посуды. Гостей было человек двадцать, и он сразу заметил, что женщин больше. Танцовали только четыре пары. Некоторые сидели у стен, где стояла мебель. За пианино сидел еврей-тапёр, поднявший на Степана безразличные глаза профессионала, у которого заняты только руки.
Окинув внимательным взглядом обстановку и присутствующих, юноша, свободно и легко усмехаясь, подошёл к хозяйке и, вновь вежливо поклонившись, просил познакомить его с гостями.
– А где Зоська? – спросила она.
– Куда-то исчезла.
Музыка затихла, пары разошлись. Он медленно обошёл с хозяйкой комнату, останавливаясь возле занятых стульев и уверенно произносил своё имя, небрежно глядя на мужчин, а на женщин остро и внимательно, как на подсудимых. Он скользил глазами по их волосам, щекам и шеям, безжалостно открывая в фигурах малейшие недостатки. Его пожатие было сильным и зовущим, и, глядя на женщин, он выставлял себя напоказ, с удовольствием чувствуя себя самым интересным из всех кавалеров. Но перезнакомившись остался недоволен – ни одна ему не понравилась.
– Мы не были ещё в «красной гостиной», – сказала хозяйка.
– Извините, – ответил он.
Там, в красном полумраке, за столиком, сидели в мягких креслах двое мужчин и женщина. Здесь было много зелени – высокий фикус, олеандр, лапчатые кактусы, острые трилистники, и в тусклом свете лампочки, обёрнутой красной бумагой, комната казалась таинственным садом. На полу был пушистый ковёр – зелёный мох этой волшебной опушки. Тут было то затишье, та истома, которая заставляет говорить шопотом и тихо, украдкой смеяться.
У женщины было спокойное, почти недвижимое овальное лицо в прямоугольной рамке гладко подстриженных волос с ровным локоном над глазами, оно напоминало что-то старинное, утончённое и застывшее, как лица далёких египтянок, шедших с опахалами за фараоном. Но глаза его жили, двигались и смеялись, большие загадочные глаза, блестевшие в полумраке, как у кошки. Одета она была в тёмное бархатное платье, которое проходило узкой полоской через одно, свеем оголённое плечо.
Хозяйка вышла. Степан отодвинул кресло и сел против неё, между двумя мужчинами, и, не ожидая, пока разговор возобновится вновь, прерванный его появлением, непринуждённо сказал:
– Можно подумать, что тут фотографическая лаборатория.
– Нам как раз и недоставало фотографа, – ответила женщина низким контральто.
По этим словам и смеющейся интонации он понял, что понравился.
– Я, Рита, тоже фотограф, – отозвался сосед слева, женоподобный юноша.
Этот ответ показал Степану, что дела этого юноши очень шатки.
– А я фотограф-спец, – заявил он.
И спокойно, уверенно добавил, что он – писатель, а искусство его заключается в фотографировании душ.
– Только душ? – спросила она.
– Дорога к душе идёт через тело, – ответил он вычитанным парадоксом.
Разговор зашёл о литературе, и Степан, закурив, умело вёл его. Конечно, ни один из присутствовавших не мог превзойти его в знании предмета и уверенности суждений.
Женоподобный юноша не выдержал и исчез. В комнату проникали густые звуки фокстрота, оседая па ковре, мебели и растениях увядшими лепестками огромного увядшего цветка. В светлом просторе дверей мелькали фигуры, и некоторые, переступая порог, нарушали священное затишье резким шорохом обуви. Степан говорил о литературе современной, своей и чужой, декламировал стихи любимых поэтов, чтобы навеять прекрасной Рите чувство и желание любви, чтобы притянуть к себе её оголённые руки, смуглые и обольстительные под тусклым светом красной лампочки. Иногда она останавливала на нём свой блестящий взор, который намекал на понимание и согласие, и тогда юноша чувствовал глухое и горячее кипение крови.
– А всё-таки какая масса новых писателей! – сказала она.
Усатый юрист неприятно усмехнулся.
– Нечему удивляться! Ведь каждый пишет в детстве дневник и стихи, но, вырастая, бросает эти пустяки, а кое-кто и в зрелости остаётся ребёнком.
Степан вспыхнул и, не поднимая головы, едко ответил:
– Усы – ещё не признак возмужалости! – Потом поднялся и спросил Риту: – Хотите танцовать?
– С удовольствием, – сказала она, взяла его под руку, и они вышли в зал.
Теперь, при свете шести лампочек, горевших под потолком, он мог рассмотреть её целиком. Она была из двух тонов – чёрного: волосы, глаза, платье и лакированные туфельки, и смуглого: лицо, тело, руки, плечи и чулки, и это простое соединение придавало её фигуре гордое очарование; ни одного локона и гребешка в гладкой причёске, ни одного ухищрения в ровном платье, которое от талии немного расширялось и было подрезано внизу, как пряди волос надо лбом. Всё чёрное шло у неё от глаз, а смуглое застыло. Жизнь была в нарядах, а в теле сон.
Перед ним качались танцующие пары, и Степан внезапно увидел, что Зоська с увлечением танцует с женоподобным. Он невольно подумал: «Ну, вот, она и утешилась. Как раз к паре». Потом обнял свою даму, и, выждав такт, они пустились в толпу танцоров. Она двигалась гибко, внезапно прижавшись к нему всем телом, от груди до колен, отдавшись целиком ему и танцу, а он заглядывал ей в глаза молящим взглядом. Их горячее тепло встречалось, пройдя сквозь ткани, волна истомы могучая и сладостная, затрепетала в их крови, и юноша мгновенно перестал чувствовать всё, кроме ритма и прижавшегося, отданного ему тела, которым владел в то мгновенье полней, чем мог бы взять его когда-нибудь взаправду.
– Ужинать, ужинать! – крикнула хозяйка.
Музыка оборвалась, и Степан с сожалением опустил руки. Тоскливое недовольство угнетало его, ибо этот жестокий танец душит, насилует страсть, оставляя после, себя печаль и бездумный порыв. Он взял её под руку, чтоб чувствовать её тело. И она, будто откликнувшись на его тревогу, крепко стиснула его пальцы.
– Сядем рядом? – шепнул Степан, просияв.
– Конечно.
Все двинулись в столовую с радостным шумом, желая подкрепиться. Он столкнулся на мгновенье с Зоськой и, пользуясь тем, что её кавалер отвернулся, тихонько, но весело шепнул: «Прощай, Зоська!»
Она посмотрела на него глубоким, медленным взглядом, знакомым ему, но уже нечувствительным, и тоже что-то тихо ответила, но он не расслышал её слов.
Стол рыл раздвинут во всю длину и густо уставлен простыми, но вкусными вещами: консервы, сыр, селёдка, ветчина, фаршированная рыба, винегрет и разнообразные колбасы. Среди блюд и тарелок стойло немного цветов, лежал, нарезанный хлеб в трёх корзинках, блестели зелёные шейки винных бутылок и стеклянные пробки графинов с водкой.
Степан старательно наливал себе и Рите. Она пила спокойно, медленно и уверенно выбирала вино. Он глядел на неё и не узнавал. Что-то инертное, безразличное было в её чертах, и только тогда, когда глаза их встречались, он снова узнавал ту, с которой сейчас танцовал.
– Рита, Риточка! – шептал он. – Какое роскошное имя!
Лица гостей казались ему уже более близкими под безостановочным действием напитков. Усатый юрист бодро увивался возле белобрысой девушки с пышным бюстом, встретил его взгляд сначала сурово, лотом совершенно неожиданно подмигнул ему и усмехнулся, как союзник.
Зоська сидела в конце стола, любезно разговаривая с женоподобным юношей. Он сиял от удовольствия своим круглым лицом. Степан несколько раз внимательно посмотрел на ту пару, желая встретиться с девушкой глазами и пристыдить её, но она упорно не оборачивалась, и юноша почувствовал разочарование. Вот вам и любовь! Кокетничает с первым попавшимся, как будто ничего и не случилось. Жаль, что он не наказал эту обманщицу!
В конце концов перестал обращать на неё внимание. Голоса становились громче, разливаясь потоком беспорядочных разговоров, в которых слышались смех и пьяные выкрики. И Степану казалось, что он мчится с высокой горы на саночках. Он нащупал ногу соседки и сдавил её.
– Осторожней, чулок запачкаете, – спокойно сказала она.
– Я вымою его в собственной крови, – ответил он.
– У вас много лишней крови?
– Вдвое больше, чем следует! – ответил он многозначительно.
Наконец опьянение его дошло до такой степени, когда человеку становится грустно. Так, будто он уже съехал с горы и стоял одинокий на серой равнине и смотрел оттуда на свою соседку с отчаянием и страхом. Неужто опять любовь? Это скучное тяготение между мужчиной и женщиной? Любовь – это большое алгебраическое задание, где после всех усилий, раскрыв скобки, получаешь ноль. И всегда во всех случаях одно и то же. Меняются слагаемые, множители, знаки, но результат всегда равен себе.
Он глубоко задумался. Вдруг она положила руку на его колено.
– Стефан…
– Что?
– Дайте руку.
Он протянул руку и сейчас же вырвал, вздрогнув от острой боли. Она безжалостно уколола его в ладонь. Он в мгновенье очнулся, как будто иголка проколола мыльный пузырь его размышлений.
– Подождите! – сказал он, смеясь. – Я тоже при случае уколю вас!
Её глаза изменились.
– Не успеете.
Он наклонился и рассказал ей смешную сказочку Катула Мендеса о слепой бабушке, которая пришивала внучку к юбке, чтобы уберечь её от соблазнов, и всё-таки стала прабабушкой, хотя отпустила внучку только два раза – первый раз на четверть часа, а другой – на пять минут. «Как же ты успела за четверть часа найти себе любовника?» – грозно спросила бабушка. А грешница скромно ответила: «Нет, бабуся, это было во второй раз».
– Глупая бабушка, зачем она заставила девушку так торопиться? – сказала Рита.
– Но у вас-то, надеюсь, нет бабушки? – спросил он.
– Нет, но зато есть поезд.
И объяснила, что она приехала навестить родителей, а постоянно живёт в Харькове, где танцует в балете, и утром уезжает.
Никогда ещё Степан не ощущал такой благодарности к женщине, как сейчас. Она едет! Значит любви тут не будет? Какое счастье!
Он способен был стать перед ней и петь ей хвалебный гимн. Боже, как хорошо всё-таки жить на свете!
– Второй час, – сказала она. – Пора итти. Хотите меня проводить?
Степан охотно согласился.
Юноша ждал в передней, пока Рита попрощается с хозяйкой. Когда она вышла, он схватил её за руку и притянул к себе.
– Поцелуй меня, – сказал он.
Она тихонько запела, смеясь:
А дiвчатка ногы мыли,
А хлопчыска воду пыли,
Тра-ля-ля, тра-ля-ля,
Тра-ля-ля, тра-ля-ля!
[Наши девки ноги мыли,
А парнишки роду пили,]
Потом прижалась к нему, как танцовала, и он почувствовал на мгновенье сладостное щекотание её языка.
– Огонь любви – приятный только миг! – воскликнул он в увлечении, – А потом на нём начинают варить борщ.
– Миг – для женщины недостаточно, – сказала она.
– Я говорю аллегорически.
Из столовой доносился шум отодвигаемых стульев: это гости вставали из-за стола.
На улицу он вышел без пальто, не обращая внимания на её протесты. Было холодно, он сразу отрезвел.
– Небо цвета пятирублёвой кредитки, – сказал он.
– Вы такой материалист?
– Безусловно. А вы?
– Тоже. Мы и так слишком много отдали идеалам.
Сев на извозчика, она протянула ему руку.
– Прощайте, шалунишка!
– Прощайте, мечта!
Он радостно глядел, как пролётка исчезла за углом, махая ей рукой. Конец!
Пора домой. Но он был без пальто. К счастью, двери за ним не закрылись. В передней взволнованно метался женоподобный юноша.
– В чём дело? – спросил его Степан.
– Да вот… – пробормотал тот. – Зоське дурно.
– Ну, так тащите её домой.
– Надо… Только на руках её не понесёшь.
Степан вынул три рубля.
– Нате.
Юноша помедлил, но деньги взял и исчез.
В зале танцовали устало, беспорядочно, толкаясь, но танцовали. Степан, безразлично прошёл под стеной к красной гостиной, сел под фикусом в углу, вытянул ноги и сразу заснул, убаюканный музыкой, шёпотом и робкими поцелуями.
Проснулся среди полнейшей тишины.
Красный свет в комнате погас, только в зале горела одна лампа. Он поднялся и тихо вышел в переднюю, снял пальто и пошёл медленно пустынными улицами города, тихо спавшего под оловянным небом.
