Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

Один из сбитых пилотов Су-25 только что был здесь, в землянке, с ним долго говорили; вопросы задавал сам Гелисханов, а Залимхан сидел молча, с платком на лице, думал и запоминал. Летчик – старший лейтенант ВВС России – вел себя хорошо, не впадал в крайности, держался, можно сказать, мужественно. Поначалу, когда его сбили «стингером» и летчик катапультировался в нескольких километрах от Секрет-Юрта, он сильно испугался; покорно шел со связанными руками по горным тропам в окружении охраны, просил оставить его в живых, говорил, что ничего против чеченского народа не имеет, сам против этой дурацкой и ненужной войны. Летал над Чечней и стрелял ракетами потому, что находится на военной службе и выполняет приказы командования, любой на его месте поступил бы так же.

Уже на базе, несколько успокоившись, летчик повел себя по-другому: замкнулся, на вопросы больше не отвечал. Пришлось напоить его особыми таблетками^[7], которые удивительным образом развязывают язык даже природным молчунам. Теперь признания пилота полились рекой: старлей, как выяснилось, был из отдельного штурмового полка, который стоит в Степянке Придонской области, номер части – такой-то, командир, «батя», – полковник, фамилия – такая-то… начальник штаба – подполковник… командиры эскадрилий… Полк имеет столько-то единиц боевой техники, самолеты вы видели в воздухе, это современные маневренные и скоростные машины… Да, он, старлей, летал и в небе Грозного, стрелял из ракет по аэродрому Северный, где стояли, да так и остались стоять чеченские самолеты… Да, летчик-снайпер, который расстреливал президентский дворец, в их полку, капитан, ас, фамилия у него украинская… Техника стоит в основном в Моздоке, оттуда они и летали на Грозный и сюда, в южные районы Чечни.

Одурманенный лекарством, пленный летчик говорил и говорил, назвал много имен своих коллег и адресов, по которым живут их семьи, – успевай только записывать. И выглядел он при этом внешне нормально и спокойно, даже улыбался. А потом, когда дурман улетучивался и он приходил в себя, сидя под надежной охраной, плакал, скрипел зубами, матерился: «Лучше б я разбился!.. Лучше б я гробанулся вместе с «сухим»!..»

Старлея этого берегли, не били. Беседовал с ним и сам Джохар, когда приезжал в Секрет-Юрт. Разговор этот был в высшей степени интересен чеченской стороне и любопытен чисто по-человечески: бывший командир авиадивизии бомбардировщиков генерал Дудаев говорил с российским летчиком, громившим его родную землю… Вопросы Джохар задавал точные, чеченцы многое узнали из этого разговора профессионалов. И вел себя Дудаев со старлеем вполне по-человечески, журил: ты только подумай, старший лейтенант, за кого и за что ты воюешь, какой режим поддерживаешь!..

Залимхан многое почерпнул из допросов летчика, теперь он хорошо представлял, чего Чечня лишилась еще в ноябре девяносто четвертого года, когда их аэродромы и самолеты – 226 машин! – расстреляли с воздуха, разбомбили. Практически все самолеты, что достались Чечне при дележке союзного военного имущества. И старлей приложил к этому руку, именно он целился в их самолеты и нажимал кнопки пуска ракет!.. Как можно оставлять его в живых? Российские летчики – все это знали – для генерала Дудаева были теперь врагами номер один. Именно они наносили чеченским военным формированиям наибольший урон в технике и живой силе, именно они способствовали форсированному продвижению федеральных войск в глубь Чечни, именно они сорвали все планы Джохара, связанные с их национальной авиацией. Ведь были уже готовы экипажи из преданнейших летчиков-камикадзе, оборудованы для бомбометания многие самолеты, намечены для бомбардировок города: Владикавказ, Ставрополь, Краснодар, Ростов-на-Дону… Москва, наконец! Это ничего, что у Чечни были «слабенькие», по мнению некоторых ехидных спецов, машины – мол, с ограниченным радиусом действия и невысокими летными характеристиками далеко бы они, дескать, не улетели. Еще как улетели бы! Хотя бы потому, что в кабинах сидели летчики, готовые на все. «Каждый чеченец должен стать смертником во имя спасения Родины!» Так говорил Джохар, и с ним соглашались. Умереть за Родину и свободу – почетно, это великое счастье. Жизнь одного, отдельно взятого чеченца – ничто в сравнении с жизнью и независимостью всей нации, гордой Ичкерии, свободолюбивой страны, которая никогда не стояла и не встанет на колени перед другими народами. Это нужно помнить всегда!

И Залимхан помнил. С этими мыслями уезжал он на задание в глубину России. Родина его обижена, залита кровью, разрушены города и села, тысячи людей убиты. Как все это можно простить? Прощать нельзя. Россию нужно наказать. И если для этого понадобится умереть – что ж, он готов! Его никто не принуждал ехать сюда, в незнакомую Степянку, откуда он может, конечно, и не вернуться. Но он согласился, он был горд тем, что ему поручили такое важное и ответственное дело – разведать, где живут семьи летчиков штурмового авиаполка, с тем чтобы потом с помощью боевиков уничтожить их…

…Залимхан со спокойной улыбкой на обветренных губах рассказывал женщине-администраторше, что груз у него в Придонске, там стоит большая машина КамАЗ, гнать ее сюда, за двести почти километров, они с приятелями-коммерсантами не стали, лучше съездить одному из них на разведку, узнать, что к чему и почем. У них есть и фрукты, кое-что из обуви и женской одежды, трикотаж. Можно потом привезти сюда и сахар, и муку, и макароны. У их фирмы давние, сложившиеся отношения с местными бизнесменами, они обмениваются товарами, помогают друг другу в сбыте продукции, налаживают, а точнее, восстанавливают порушенные политиками торговые, выгодные для обеих сторон связи…

Язык у Залимхана подвешен хорошо, он фантазировал на торговые темы легко.

– И все-таки так далеко вы заехали, из самого Ташкента!.. А скажите, Володя… – Администратор обращалась к нему совсем уже по-русски. – Вы, случайно, не через Чечню ехали?

– Нет, зачем?! Это крюк, и немалый. Да и война там.

– Да… война! – вздохнула женщина, и глаза ее сделались влажными. – А у меня муж там… воюет. Летчик.

Залимхана как током ударило: вот это везение! Рыба сама шла к нему в руки.

– На каком-нибудь транспортнике летает? – как можно нейтральнее спросил он. – Или начальство возит?

– Что вы, Юра – боевой летчик, у него штурмовик, «сухой». Они же всем полком отсюда, из Степянки, улетели. Грозный обстреливали из ракет… ой, что это я разболталась?! – Администраторша спохватилась, ее молодое лицо пошло пятнами, а круглые доверчивые глаза испуганно смотрели на гостя. Неуверенной рукой она зачем-то поправила кудряшки на голове, зябко повела плечами: и чего, в самом деле, разговорилась с незнакомым человеком?

Залимхан понял ее состояние, сказал просто:

– Да не волнуйтесь вы, простите, не знаю вашего имени-отчества? Тамара…

– Тамара Витальевна, – сказала женщина. – А фамилия моя – вот она, на табличке. Это для жалоб. – И она облегченно улыбнулась – ну, кажется, ничего страшного нет в том, что она проговорилась о муже: приезжий парень – из коммерсантов, наполовину русский, сам рассказывал, мама у него откуда-то из-под Тюмени.

На самодельной картонной табличке значилось: «Т. В. КРАСИЛЬНИКОВА, администратор».

«Красильников… капитан… командир эскадрильи…» – тут же пронеслось в голове Залимхана.

Да, это была удача!

– Вот я и говорю, Тамара Витальевна, мне нет никакого дела до Чечни, зачем мне туда заезжать? Мое дело – торговля. Знаете что, раз уж вы так приветливо меня встретили… – Он выхватил из сумки коробку шоколадных конфет. – Возьмите, пожалуйста, угощаю. И устройте мне хороший номер. Желательно камеру-одиночку. С видом куда-нибудь в поле. Люблю поспать по утрам, а здесь, с этой стороны, шумно – то и дело грузовики, разговаривают громко.

– С той стороны еще шумнее, Володя! – Тамара Витальевна теребила коробку, не зная, стоит ли ее брать. – Там окна на аэродром выходят. И когда у наших ребят полеты… тут, в гостинице, голосов не слышно. Но их сейчас нет, так что спать будете спокойно, номер я вам устрою угловой, одноместный.

Они любезно поговорили еще о всяких житейских мелочах, потом Залимхан получил ключ от комнаты и пошел на второй этаж, устраиваться и принять с дороги душ. Спросил уже с лестницы:

– А рынок в какой стороне, Тамара Витальевна? С утра завтра отправлюсь, посмотрю, чем тут торгуют, сориентироваться надо.

С утра он в самом деле отправился на рынок, побродил там между рядами, поспрашивал цены, посмотрел на торговцев. Торговали здесь в основном русские бабы из деревень, но были и явно заезжие – азербайджанцы, грузины. Ни с кем из них Залимхан разговаривать не стал, не было в том нужды. Потоптавшись на рынке около часа, он пошел по центральной улице городка, внимательно вглядываясь в лица встречных людей, снова рассчитывая на какую-нибудь удачу.

Повезло ему и в этот раз. В столовой, недалеко от гостиницы, он оказался за одним столом с рыхлым прапорщиком в «летчицкой» форме. Прапорщик потягивал из бокала пенистое пиво и добродушно поглядывал на Залимхана. Тот не преминул воспользоваться случаем, завел разговор:

– Летаешь, отец?

– Ага, иногда летаю. Когда жена с койки на пол спихнет.

Оба засмеялись. Залимхан понял, что прапорщик этот из какой-нибудь вспомогательной службы полка, не из технарей – те, пожалуй, вместе с летунами в Моздоке. Но любитель пива был из этой части, он знал людей, безусловно, владел какой-то информацией, которая Залимхану пригодилась бы. И он решил продолжить разговор с прапорщиком.

– Что-то у вас нынче тихо, – сказал Залимхан как бы между прочим. – В прошлый раз приезжал – шум, грохот, в гостинице стекла тряслись. А нынче…

– Нынче они в Грозном грохочут, – усмехнулся прапорщик. – Конституционный порядок наводят, Дудаеву мозги на место ставят.

– Понятно. И что, все улетели?

Прапорщик помолчал, хлебнул еще пива, вытер губы. Внимательно посмотрел на Залимхана.

– А ты чего тут делаешь, парень? Я тебя вроде раньше не видел. Народу у нас мало, все на виду.

Говорил прапорщик вполне благодушно, его красное лицо, свидетельство регулярных встреч с Бахусом, никак не изменилось, но Залимхан, конечно же, уловил серьезность вопроса, сказал беспечно:

– Коммерсант я, из Ташкента. Договариваться приехал с вашими торгашами. Слушай, отец, а дело одно с вашими командирами нельзя провернуть?

– Какое?

– Самолет нужен. Можно Ан, а можно и Ил-76, а? Большой самолет. Фруктов в этом году будет много, продавать надо. У вас есть транспортные самолеты?

– Ну есть. А куда нам целый самолет твоих фруктов? Они же попортятся.

– Да мы не сюда, в Придонск, привезем, а в Москву.

Прапорщик снова хлебнул из кружки.

– Командира нет, он там, в Чечне. А его зам вряд ли станет чего решать. С ним каши не сваришь. Да и самолеты… «Семьдесят шестого» у нас нет, а Ан-10 тебе зам не даст.

– Жаль… А ты, отец, чем занимаешься?

– Много будешь знать, сынок, скоро состаришься. Может, ты шпион какой, а я тебе буду рассказывать.

Залимхан вполне искренне рассмеялся.

– Торгаш я до мозга костей, отец! Могу купить у тебя что-нибудь полезное, если подойдет, в цене столкуемся. Продай мне штурмовик, а? А лучше, конечно, транспортник – персики возить.

Прапорщик отодвинул кружку, нахмурился.

– Шутишь, парень. Все вы, молодые, шутники сейчас, ничего для вас святого нету… А продать я тебе кое-что могу. Куртки у меня хорошие есть, на меху, белье офицерское – и осеннее, и зимнее, теплое. Износу нет. Его не все молодые офицеры выбирают. У нас тут не холодно, кальсоны молодежь не любит носить.

– Лето, а ты мне, отец, кальсоны предлагаешь… Слушай, поговори все же с командиром, а? Давай в Ташкент слетаем? Летчики же здесь есть какие-нибудь? Не все ведь в Чечню улетели?

Прапорщик глянул на часы, поднялся.

– Пора мне, парень. Ты вот что, если куртки нужны – дай знать. Я тут, в столовой, почти каждый день бываю, как только пиво привозят. Продать могу куртки, сапоги, белье, кое-что по технической части – автолюбителям вашим пригодится. Но это отдельный разговор. Надумаешь – приходи. Или я зайду. Ты в гостинице, что ли, живешь?

– В гостинице. Сулейманов Володя.

– Ну вот, Володя, соображай. А мне пора.

Он отдал Залимхану честь, вышел. Через минуту под окнами столовой затарахтел мотоцикл – прапорщик пришпорил стального своего коня и помчался править службу.

«Можно, конечно, и с этим прапорщиком повозиться, – размышлял Залимхан. – Позвать его в гостиницу, угостить хорошо, шмотки поглядеть, кое-что купить для отвода глаз. По пьянке он что-нибудь да скажет. Но вообще мужик настороженный, тертый. Сразу уши торчком поставил: а ты чего сюда? Нет, сначала надо с Тамарой Витальевной поработать, через нее я проще и больше узнаю – и фамилии летчиков полка, и где живут их дети-жены. Потом их всех нужно выманить из города, собрать в одном месте и уничтожить!..»

Вариант этот прорабатывался еще в Секрет-Юрте. Правда, не было конкретного плана: Залимхан должен был приехать сюда, в Степянку, узнать, где живут семьи летчиков, терзавших Грозный, дальнейшие свои действия согласовать с Саламбеком или приехать в Ставрополь, где его будет ждать человек Гелисханова. На месте все и решится. В самом деле, может быть, семьи молодых офицеров живут в офицерском общежитии – это один вариант; или они разбросаны по всему городу – тогда и тактика мести должна быть другой. Решение будет принято по ходу дела, в зависимости от того, какие будут разведданные, так сказал Гелисханов.

Султан прав, конечно. Сначала нужно узнать, а потом принимать продуманное и верное решение. Свести счеты за Чечню с одной Тамарой Витальевной?.. Смешно, разумеется. Не за этим его сюда посылали.

Залимхан пробыл в Степянке неделю. За это время он исходил городок вдоль и поперек, знал теперь, где находится милиция, городская администрация, больница, школа, как быстрее и лучше попасть на аэродром, с какой стороны его лучше всего наблюдать, но там сейчас ничего интересного не происходило.

Практически не дали никаких результатов (имен) и две новые встречи с прапорщиком, его звали Александром Ивановичем. Этот любитель пива умел держать язык за зубами, хотя по торговой части договориться с ним было можно. Залимхан пообещал купить у него несколько меховых курток в следующий свой приезд в Степянку. Да и Тамара Витальевна – странное дело! – как-то замкнулась, о служебных делах мужа не говорила больше ни слова. К этой женщине требовался теперь какой-то иной подход, надо было его найти, изобрести…

И Залимхан поехал к Саламбеку – советоваться.

Газета «Русь непобедимая», как и всякое другое уважающее себя издание, гонялась за сенсациями. Редактор требовал от своих корреспондентов: каждый день в номере должен быть «гвоздь»! Каждый день – только тогда газету будут покупать, тогда редакция может сводить концы с концами, только тогда она будет популярна у читателя и, значит, рентабельна.

В этом, разумеется, была суровая жизненная правда, и Люся Вобликова хорошо это понимала. Лично она сенсаций в газету поставляла мало – как-то они ей не давались, ускользали из рук. То ли женщине-журналисту меньше доверяли, то ли она сама не всегда умела так повернуть факт, чтобы он засверкал неожиданной гранью, привлек к себе внимание читающей публики. Вот и тогда, когда она написала об учениях на атомной станции, материал отчего-то не прозвучал, затерялся среди других. Ну, приехали из Москвы спецназовцы, ну, постреляли холостыми патронами в «чеченов», а те – в них, на том и кончилось. Люся, правда, хотела соединить этот комментарий с интервью генерала Костырина из госбезопасности, но тот, увы, отказался, не придал особого значения каким-то там учениям.

Может, он и прав – не стоит нагнетать у читателей страх. Жизнь у большинства людей и так дерганая, тут не до газетных изысков. Но редактор требует сенсаций, разоблачений.

Озабоченно размышляя об этом, Люся ходила между заваленными овощами и фруктами прилавками Центрального городского рынка, что славился у них в Придонске своим изобилием, искала яблоки – поприличнее и не очень дорогие. Весна была в разгаре, авитаминоз, она чувствовала это очень остро, организм требовал: Люся, дай витаминчиков, а то работать не буду!.. Конечно, сейчас, в апреле, и яблоки уже не те, потеряли, наверное, все свои витамины, но все же очень уж хотелось яблок – сочных, тугих, краснобоких…

Она остановилась перед большой корзиной с яблоками, о каких и мечтала – они были сочные, тугие, краснобокие. Взяла одно в руки, повертела. Да, это именно то, что ей хочется.

– Сладкие? – спросила продавца – человека явно кавказской национальности, который приветливо, прямо-таки восхищенно смотрел на нее – стройную блондинку с высокой грудью. День с самого утра был теплый. Люся надела легкую голубую курточку, которая очень выгодно оттеняла ее глаза и волосы. Куртка была расстегнута, обтянутая белой тонкой водолазкой грудь, видимо, бросалась в глаза мужчинам – продавец яблок смотрел теперь только на нее.

– Сладкие. Как ты, красавица, – довольно фамильярно отвечал продавец, но Люся на него не обиделась: грубоватые комплименты незнакомых мужчин ей иногда нравились. Да и взгляд этого сына гор или сухих степей волновал – от таких взглядов женщины молодеют. – На, пробуй! – Он в мгновение ока острым ножом отхватил от самого крупного яблока половину, протянул ей.

Люся не отказалась. Ела, а продавец фруктов откровенно любовался ею.

– Какие красивые женщины в вашем городе! Царицы! – Он завел глаза. – Так бы всех подряд и угощал яблоками да конфетами. Ешь, не стесняйся. У нас много яблок, до утра будешь кушать и все не скушаешь! – И под одобрительные взгляды еще двух своих небритых компаньонов стал подкладывать Люсе фрукты. – Скажи, как тебя зовут, красавица? Кем работаешь? Где живешь? Для мужа покупаешь или себя угощаешь?

– Себя, себя, – кивнула Люся с улыбкой. – А работаю я журналисткой. Зовут меня Людмилой. То есть милая людям. Понятно? Еще какие будут вопросы?

– А меня Саламбек зовут, красавица. Будем знакомы. – И он через прилавок протянул ей руку.

– Саламбек… гм… – Люся нахмурилась. – Гордый чеченец, да?

Саламбек радостно засмеялся, золото блеснуло на его зубах.

– Гордый, да. Ты молодец, понимаешь, что говорить.

– Нет, вы… правда, из Чечни? Там война идет, а вы тут сидите, яблоками торгуете. – Почему-то она привела именно этот аргумент, хотя он, конечно, был нелепым. – Странно.

– Что тут странного, красавица Людмила? Кто воюет, кто торгует. Мы мирные люди, с автоматами дела не имеем, только с фруктами. Напиши про нас, если хочешь, мы тебе все расскажем…

– Если бы вы мне сенсацию какую-нибудь про войну рассказали, – вздохнула Люся, выбирая яблоки и укладывая их на чашку весов. – А про базар чего писать?

Саламбек стал помогать ей выбирать яблоки, пальцы их в процессе этой нехитрой работы касались.

– Будет тебе и сенсация, если в гости придешь, красавица! На рынке какой разговор про войну? Приходи – посидим, поговорим, мы тебе кое-что расскажем. Мы ведь беженцы, нас с родной земли русская армия выжила, едва спаслись…

– Я недавно писала про чеченцев. – Люся прикидывала в уме, хватит ли у нее денег, чтобы расплатиться за яблоки: что-то этот Саламбек наложил ей килограмма три, а она просила всего-то килограмм. – Но это так, игра. А про войну я ничего не писала, не знаю.

– Вот и напиши! – загорелся Саламбек. – Тебе вон и Рустам с Асланом, знаешь, сколько расскажут! Я расскажу. У меня в Самашках много родственников погибло, у Рустама – в Аргуне. Читала про Самашки? Знаешь, где это?

– Кажется, читала… А вы что же, просто уехали, и все?

– Не могу больше на кровь смотреть, Людмила! Не могу. Кровь лить не могу. Про чеченцев неправду пишут, что вроде бы мы все кровожадные и мстительные. Я торговать люблю, и Рустам с Асланом тоже любят. А война… Приходи в гости, мы тебе много сенсаций расскажем, как люди на наших глазах умирали!.. Деньги не надо за яблоки, мы тебя угощаем, красавица! Кушай! Подарок от чеченского народа. Приходи вечером, в шесть рынок закрывается, мы свободны. Мы тебе про Дудаева расскажем, Рустам – дальний его родственник, поняла? С его сыном в одной школе учились. Сейчас он с отцом на войне, с русскими воюет, а Рустам ушел, не захотел кровь русских лить. И Аслан тоже, не хотим воевать. Лучше русских яблоками кормить. Таких красавиц, как ты, Людмила.

Люся со вниманием выслушала Саламбека. «А что, если он не врет? – прикинула она. – Может, правда это беженцы, люди, которые не хотят быть заодно с Дудаевым, войны не хотят? Материал может получиться неплохой: родственник Джохара, сын мятежного генерала, школьные воспоминания, рассуждения… Выходит, Рустам был у Дудаева боевиком? А потом ушел, бросил оружие… Отлично! И заголовок статьи сам собою просится: «БЫВШИЙ БОЕВИК ДУДАЕВА ТОРГУЕТ ЯБЛОКАМИ В ПРИДОНСКЕ!» Чем не сенсация?! Да газету с таким материалом будут из рук хватать!»

– Хорошо, я приду, – сказала она. – Только не к шести, к семи. Пока домой с работы доберусь, пока переоденусь… А за яблоки спасибо, Саламбек. Я – ваша должница.

– Какие долги, что ты, красавица Людмила! – Он замахал на нее обеими руками. – Кушай! И приходи – не пожалеешь. Мы тебе много про войну расскажем – только записывай!

…Встретились они в семь вечера у входа в ресторан «Славянский». Люся приоделась, надушилась, прическу другую сделала – высокую, элегантную, выглядела она превосходно. Все трое новых знакомых пялили на нее глаза – хороша была эта русская журналистка, очень хороша!..

Расторопный официант накрыл стол быстро и умело. От вида яств у Люси потекли слюнки.

– Но… я предполагала, что мы посидим за чашкой кофе, в деловой обстановке… – смущенно сказала она. – А вы размахнулись, ужин какой закатили! – Ей в самом деле было неловко.

– У нас принято гостей хорошо встречать, – успокоил ее Саламбек. – Кушай, Людмила, не стесняйся. Как-нибудь трое торговых людей могут угостить одну красивую и голодную женщину.

Люся рассмеялась.

– Почему это я голодная? Я обедала. И вообще…

– Знаем, как ты обедала: бутерброд с колбасой и чай. Так?

– Примерно.

– Ну вот. – Саламбек разлил коньяк. – Давай, Людмила, сначала выпьем за знакомство, а потом и поговорим. Я сразу понял, что у тебя добрая душа, что ты сочувствуешь чеченскому народу. Это хорошо, мы это очень ценим. Потому мы тебя и позвали. Не все журналисты о нас хорошо пишут. Откроешь иную газету, а там чеченец бородатый со зверским лицом. Обидно.

Выпили по большой рюмке, стали закусывать. Говорили в основном Саламбек и Люся, а Рустам и Аслан вежливо слушали, в разговор не вмешивались. У входа в ресторан Люся их даже не узнала: выбритые, в хороших костюмах и белоснежных рубашках – совсем другие люди, не те, которых она видела на рынке, за прилавком. Там же Саламбек подал ей букет алых роз, и она была польщена. «Вот это настоящие мужчины!» – подумала с восхищением.

«Настоящие мужчины» дружно ухаживали за ней: двигали к ней поближе закуски, подливали в рюмки и фужеры, меняли тарелки, подавали то сигареты, то раскрытую коробку конфет, то пепельницу. Люсино тщеславие было полностью удовлетворено таким непривычным вниманием.

– Ну, теперь рассказывайте, мальчики, что у вас там в Чечне происходило, – запросто, держа на отлете дымящуюся сигарету, сказала она. – Вы же обещали мне сенсацию. Я слушаю. И записываю, как видите. – Под рукой у Вобликовой лежали наготове блокнот и шариковая ручка. – К сожалению, я никогда не была в Чечне, не удалось, хотя наши парни ездили, гуманитарный груз сопровождали, писали об этом. Их, правда, только до Моздока пустили.

– Что Моздок! Это не Чечня, Люся. Грозный надо смотреть! – Саламбек вскинул в трагическом жесте руки. – Что они сделали с нашим городом – лунный пейзаж стал, а не город! Пустыня!

– Это ты хорошо сказал, Саламбек, я запишу! – Люся схватилась за ручку. – «Лунный пейзаж»! Образ!

– Центр весь разбили, президентский дворец, жилые дома – все! Из пушек садили, из минометов, самолеты бомбили, ракетами стреляли. Давайте еще выпьем! Я не могу так рассказывать! – Голос у Саламбека дрожал.

Выпили. Люся потом, наспех закусив, строчила в блокноте: «…У Саламбека, безобидного чеченского коммерсанта, торгующего у нас на рынке фруктами, дрожал голос и слезы наворачивались на глаза, когда он рассказывал о своем родном городе Грозном. Им всем пришлось оттуда уехать…»

– А в Самашках что русские солдаты делали! – вступил в разговор Аслан. – Всех подряд убивали, никого не щадили!.. У Саламбека там несколько родственников погибли… Ты пиши, Людмила! Я тебе правду рассказываю.

Люся послушно кивала, записывала: «В горном чеченском селении Самашки солдаты федеральных войск проявили массовое зверство – убивали мирных жителей, жгли дома, расстреливали женщин и грудных детей…»

– Грудных детей расстреливали, мальчики? – для очистки совести все же спросила она.

– Да, и грудных, и даже беременных женщин! – не моргнув глазом, подтвердил Саламбек.

– Но это же… это ведь геноцид! – ужаснулась Люся. – А я и не знала ничего. Какой кошмар!.. Вам по телевидению нужно выступить, мальчики, я там знаю кое-кого, подскажу, они ухватятся.

«Коммерсанты» испуганно переглянулись.

– Нет, Людмила, какое телевидение, что ты! – рассудительно сказал Саламбек. – Нам нельзя, нас могут убить. Ты выступай, тебе поверят. Мы тебе правду рассказали. Грозный разрушили, тысячи людей убили, Самашки и еще двести сел разбили…

– Неужели двести?!

– Сейчас, может, и больше, все триста наберется. Кто их считал? Москва не считает, ей это не нужно. Москва хочет на нас атомную бомбу бросить.

– Да вы что-о? – У Люси округлились глаза. Она откинулась к спинке стула, забросила ногу на ногу, и тотчас три пары черных сверкающих глаз впились в ее гладкое, матово отсвечивающее колено.

– Да, об этом во французской газете «Фигаро» писали, – заверил Саламбек. – Ваши военные зашли так далеко, что могут применить против Чечни и ядерное оружие.

– Ой-ей-ей! – Люся покачала головой, положила блокнот на колено, записывала. – Это действительно сенсация, мальчики! Мне могут и не поверить в редакции. Как я все это докажу? Вы бы мне хоть какой-нибудь документ дали, имена свои назвали.

– Да какой документ, Людмила? – нахмурился Саламбек. – Почитай газеты, сама увидишь. Весь мир об этом знает, только вы, русские, ничего не слышали, вас, как всегда, обманывают. Напиши в газете, что беседовала с беженцами из Чечни, имена любые возьми… – Саламбек неотрывно следил за тем, как колено Люси обнажалось все больше: блокнот ерзал по нему, сдвигал юбку. – Напиши, что русский офицер так говорил, хвастался, но просил его имя не называть. Мол, чем солдат на чеченцев тратить, нужно кинуть на них бомбу с буквой «А», и все. Чего армии мучиться и матерям слезы лить?..

Еще выпили. Люся отложила блокнот – сенсаций ей теперь хватит на три номера: о мародерстве российских солдат в захваченных чеченских селах и городах, о зверствах в Самашках, и о возможном ядерном ударе по Грозному…

Люся была уже достаточно пьяна, мало следила за своим поведением, чувствовала себя в компании «чеченских беженцев» раскованно и хорошо. На ее колено легла рука Саламбека, и она не убрала тяжелую пятерню. Три пары горящих угольно-черных глаз по-прежнему распаленно смотрели на нее.

– Мальчики, танцевать! Танцевать! – вскочила она в следующую минуту, когда ресторанный оркестр заиграл нечто ритмичное, быстрое.

Танцевали они вчетвером, кучей. Впрочем, как и все в зале. Чеченцы взяли Люсю в тесное кольцо, окружили со всех сторон, не давая возможности кому-либо приблизиться к ней, с откровенной похотью и жадностью буквально рвали сладострастными взглядами ее тело. «Как волки в рассказе у Джека Лондона… или что там у него про Белого Клыка… повесть? – весело фыркнув, подумала Люся. – Костер горит на снегу, человек у костра засыпает, а волки все ближе, ближе, зубами щелкают… и глаза у них так же вот горят… Ха-ха-ха…»

Окончательно развеселившись от таких вот неожиданных параллелей, Люся прибавила энергии в танце: колени ее так и сверкали, блестели глаза, белозубо смеялся крашеный рот, а молодое и ладное тело извивалось змеей в страстном, возбуждающем рок-н-ролле. Какой бодрящий, классный танец! Так раскованно она себя чувствует в нем. И хорошо, что надела эту широкую, свободную юбку – для рок-н-ролла она в самый раз. Вон как развевается, не мешает ногам, не стесняет самых вольных движений. Рок-н-ролл она любит со студенческих лет, понимает в нем толк. А чеченцы что-то того, скисли – топчутся, руками размахивают, танцуют что-то похожее на лезгинку. Им бы еще в зубы кинжал! Ха-ха-ха-ха-ха-ха… Ну-ка, Саламбеки, покажите, на что вы способны!

«Саламбекам», однако, такой сумасшедший ритм был явно не по душе, кажется, они выдохлись, топтались возле нее, потные и вялые. И тогда ресторанный танцующий крут неожиданно перестроился, расступился – в центре его оказались Люся и какой-то разудалый русский парень в белой рубашке, с болтающимся на ней ярко-красным галстуком. Парень тоже знал толк в рок-н-ролле и умел его танцевать. Вот с ним-то Люся и отвела душеньку, вот с ним они повыкаблучивались. То сходились, держась за руки и совсем по-сумасшедшему работая ногами, крутились и раскачивались, как и полагается в этом танце, то парень хватал ее за талию, кидал себе на бедра или перемахивал через ее голову высоко поднятой ногой, то швырял ее между своих широко расставленных ног, и она змейкой скользила у самого пола; наконец они повернулись друг к другу спиной, взялись за руки, и Люся перелетела через его голову, высоко задрав ноги, на радость шумной пьяной публике, сверкнув толстыми ляжками и белыми узкими трусиками.

Аплодисментов им досталось как самым настоящим поп-артистам! Еще бы – это действительно был бесплатный зажигательный концерт-танец!

Сразу же, как только стихла музыка, чеченцы снова окружили ее плотным кольцом, повели к столику.

– Вы меня, как арестантку, ведете! – смеялась Люся. – Дайте бедной женщине хоть в туалет одной сходить.

Разгоряченная, с пылающим лицом, она стояла у раскрытого окна женского туалета, курила.

«А их, Саламбеков, трое ведь, Люська! – сказала она себе с вызовом и одновременно с предупреждением. – И мужики что надо – молодые, сильные. Не чета тому, московскому генералу-спецназовцу. Хотя и он был ничего, ласковый…»

…Уехали они из ресторана за полночь. Наняли карауливший у подъезда «Славянского» «мотор», и минут через пятнадцать—двадцать были «дома» – у Анны Никитичны, на втором этаже. Заслышав шум авто, хозяйка вышла на крыльцо, поглядела на своих квартирантов и их ночную гостью, спросила, не надо ли чего. Саламбек велел ей принести (если есть) пару бутылок водки, Анна Никитична молча кивнула, жестом позвала одного из парней.