Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Дамы после этих упреков, что называется, вышли из берегов. Перебивая друг друга, брызжа слюной, почти крича, они возмущенно и горячо высказывались:

– Да как только у вас язык поворачивается  т а к о е  говорить, Михаил Анатольевич! Мы столько лет… десятилетий отдали культуре и воспитанию подрастающего поколения!

– Искусство должно делать человека благородным, а не наоборот, вы же это прекрасно знаете!

– Искусство принадлежит народу, а не кучке морально разложившихся толстосумов! Вы как режиссер должны заботиться о нравственном здоровье нации. Вы же талантливый человек и свой талант должны тратить на благородное дело! Кого вы хотите воспитать своими спектаклями? Проституток? Бандитов? Их и так полно!

Заговорил наконец и чиновник-мужчина, хозяин кабинета. Поглаживая раненной когда-то и потому закостеневшей в неудобном положении рукой седые, с желтизной волосы, он укорял Захарьяна:

– Михал Анатольич!.. Ты бы в самом деле секса там, на сцене, поубавил. Голые, понимаешь, у тебя девицы ходют, в случку на глазах у всех вступают. Нехорошо это. Ну, закрылись там, в шалаше, поцеловались пару раз, да и туши свет. И так все ясно. Что в этом, извини, блядстве хорошего? Народ наш, русский, всю жизнь прятал это дело, под одеяла да на печь лез, а ты напоказ выставляешь. Я тоже ходил, смотрел твой спектакль. Тошнит, прямо тебе скажу. Парень этот голый по сцене бегает, шлангом своим мотает, девица возле него трется, как распоследняя сучка. Я когда в школе работал, даже на физкультуру не разрешал девочкам, да и ребятам тоже, обтягивающее трико надевать. Нехорошо это. Дети все замечают, нездоровые мысли у них возникают, разговоры, а потом и дела. Ты же все напоказ выставляешь. Зачем? Как это понимать?

– Да мы в другом уже веке живем, господа! – не сдержал эмоций и Захарьян. – Какое трико? Какая физкультура? Речь о театре идет. Об авангарде! О поиске форм, о новациях! О борьбе за зрителя. И, кстати, все у нас было хорошо до этого последнего случая. Просто не та публика пришла, хулиганье собралось. Устроили дебош, на сцену полезли. Но кто же знал, что так получится?

– Ну, насчет того, что все у вас хорошо было, вы бы помолчали, – нахмурился хозяин кабинета. – Эта история с артисткой… как ее…

– Полозова, Марийка, – подсказала одна из женщин.

– Да, Полозова…

– Это был несчастный случай! Вы ведь знаете! Суд был! – повысил голос Захарьян. – Зачем ворошить старое?

– Да суд-то был, да… Но народ другое говорит…

Дама в кудряшках решила выручить своего патрона – тот явно не знал, как дальше повести этот скользкий разговор о погибшей артистке. Сказала, снова возвращаясь к спектаклю:

– Нет-нет, Михаил Анатольевич, в таком виде «Тайная любовь молодого барина» не пойдет. Ее нужно сейчас же снять с репертуара. Это копирование Запада, это… – Она задохнулась от переполнивших ее чувств. – Это просто разложение молодежи. Будущее нам этого не простит!

– Пусть артисты хоть трико какое наденут, – сказал хозяин кабинета. – Чево тут особенного? Все же знают, что у нас под одеждой находится и где расположено. И отчего детишки рождаются. Зачем тебе надо еще и процесс показывать? Никак я этого не пойму!

– Ну, Иван Николаевич, вы утрируете! – улыбнулся Захарьян. – Я не сам процесс, как вы изволите выразиться, показываю, я же не идиот! Я показываю любовь, чувства молодых. Трактовка современная, да. Рискованные краски, согласен. Но я вынужден это делать, вынужден! Театр, как и все общество, развивается, ищет себя, формы самовыражения, контакты со зрителем, финансы, наконец. Вы же не можете содержать нас! Государство отказалось, бросило нас, как щенят в реку, – плывите сами.

– Но мы ведь часть ваших расходов дотируем, Михал Анатольич, – важно сказал Иван Николаевич. – И вправе, понимаешь, потребовать от тебя…

– Требовать все горазды! – вспылил Захарьян. – А вы побывайте хотя бы один день в моей шкуре, встаньте на мое место! А я со стороны, из этого вот кабинета, посмотрю, что у вас получится.

– Ладно, шпынять руководство мы все горазды. – У хозяина кабинета лицо сделалось совсем строгим. – А бордель свой, Михал Анатольич, прикрой. Артистов одень, мы тебе на одежду дадим денег. И за поведением их присмотри. Пусть они, конечно, по пьесе и целуются там и обнимаются, но никаких вольностей на сцене. Хватит! Шалашик этот с какой-нибудь дверцей придумай или полог, что ли, повесь. Зашли, закрылись, а там пусть у зрителя фантазия работает. Тут ума много не нужно, про это самое думать. Каждый сообразит. И каждый знает, что парень в трусах носит, а девушка в лифчике.

– Ива-ан Николаич! – смущенно фыркнула дама в кудряшках. – Полегче бы при женщинах.

– А чево полегче, чево? – Иван Николаевич сурово сдвинул седые брови. – Тут речь о жизни нации идет, а я должен выражения подбирать! Раньше, бывало, придешь в театр – музыка, понимаешь, играет спокойная, красивые женщины на сцене, все одетые, в красивых длинных платьях, поют, танцуют… И целовались, и обнимались, не без этого. Род человеческий надо продолжать, как без поцелуев? Но ты в темноте это делай, чтоб другие не видали! И не видали, потому как нормальному человеку это неинтересно глядеть. Вот. А теперь что? Голые задницы повыставляли в прыщах… я же на первом ряду сидел, видел… тьфу!

Захарьян поднялся.

– Я задачу понял, Иван Николаевич! – по-военному четко доложил он. – Разрешите идти?

Встал и хозяин кабинета.

– Иди, Михал Анатольич. И подумай, что мы тебе сказали. Алла Петровна и Мария Афанасьевна походют к тебе на спектакли, поконтролируют. Отведи им места где-нибудь в ложе, чтоб получше было видать – и зрителей, и актеров. Насчет охраны мы тоже подумаем, я свяжусь с органами. Хулиганов, конечно, надо пресекать. И насчет трико ты подумай. Нечего напоказ муде свои перед зрителями выставлять.

– Ива-ан Николаевич! – снова всплеснула руками дама в кудряшках, и обе женщины покраснели.

– А че Иван Николаич? Неправду, что ли, говорю? Называю вещи своими именами, и только. Мы тут люди взрослые. Ты, Алла Петровна, дома небось от мужа и не такое слыхала, а?

– Так то дома…

Захарьян кивком простился и пошел прочь из кабинета. У него было такое ощущение, что он только что побывал в музее, в другом времени. И все бы это было ничего, музей есть музей, туда тоже надо ходить, но это «другое время» все еще властвовало над сегодняшним днем, цепко держало его в поводу, не давало свободно дышать…

– О Господи! – только и сказал Михаил Анатольевич, выходя из здания областной администрации и набирая в легкие побольше свежего воздуха. – Да когда же художник в нашей стране будет чувствовать себя художником, а не клерком при власти? Когда?!

Иван Николаевич сдержал свое слово: актерам были присланы спортивные костюмы фирмы «Адидас», а Алла Петровна с Марьей Афанасьевной, нацепив для надежности очки, прочно заняли места в одной из лож театра. Из буфетов убрали водку, из киосков – презервативы и порнографические журналы. А у входа, на улице, теперь постоянно дежурили несколько омоновцев с крепкими резиновыми дубинками. И с двумя свирепыми немецкими овчарками.

Катя с Яной на сцене приоделись – не в «адидасовские», конечно, костюмы, а в глухие закрытые платья и длинные юбки. Не раздевался теперь и Саня Зайцев в сцене «В шалаше». И Катю он целовал осторожно, словно боясь стереть с ее губ помаду…

Алла Петровна с Марьей Афанасьевной спектаклями были довольны – так они спустя время и доложили Ивану Николаевичу.

Недовольство проявили лишь зрители – они просто перестали ходить в ТЮЗ.

Захарьян подал по начальству заявление об увольнении, сказал Ивану Николаевичу, что уезжает в Москву.

Актеры пребывали в растерянности – в городе поговаривали о закрытии театра: денег на его существование не было.

Из Департамента по управлению госимуществом явилась некая дама, Морозова Татьяна Николаевна, сообщила, что зданием театра интересуются некие коммерческие структуры, которые в состоянии его содержать, и, возможно, в скором времени оно будет выставлено на областной аукцион. То есть на продажу.

Глава двадцать вторая

Капитан военно-воздушных сил Чечни Махмуд Имранов прибыл в Придонск в середине мая ночным поездом. В соседнем вагоне, чтобы не вызывать подозрений, ехал его техник-инженер и давний друг старший лейтенант Вахид Мурдаев. С Вахидом они служили в свое время в российской армии, отлично знали ее боевые самолеты, и оба, когда Джохар позвал их, не колеблясь ни минуты, оставили службу в одной из частей Московского военного округа и уехали к себе на Родину. Честно говоря, они хотели улететь домой на «сухом», как это сделали несколько российских летчиков, не пожелавших служить Украине и улетевших в Россию на своих самолетах, но Махмуду угнать самолет не удалось. У России уже были натянутые отношения с Чечней, в политических сражениях и в высказываниях президента Дудаева уже посверкивало слово «война», а на Родине, в Ичкерии, об этом говорили открыто. Чечня собирала, звала своих сынов под боевые знамена; звала прежде всего специалистов – летчиков, милиционеров, врачей, военных…

Конечно, в России это не осталось незамеченным. По отношению к чеченцам – Махмуд это почувствовал – появилась настороженность, им с Вахидом стали меньше доверять. Под разными предлогами отменяли полеты – то горючего нет, то полеты переносились на неопределенный срок по другим причинам. Короче, в том, девяносто третьем, Махмуд поднимался в воздух только два раза и только в составе звена. Любому дураку понятно, что, рискни он направить самолет не по указанному в полетном задании маршруту… сбили бы, конечно! Да и Вахида потом затаскали бы по допросам, а то и посадили. Чеченцев в части было лишь двое, за ними теперь откровенно присматривали, и потому любой рискованный шаг с их стороны мог быть решительно пресечен военной контрразведкой или любым должностным лицом из офицерского состава.

Махмуд и Вахид уволились из российской армии, приехали в Чечню, где Имранов полетал еще на чешском Л-39, переоборудованном в бомбардировщик, сделал несколько боевых вылетов в небо Абхазии и Грузии, но полетами этими остался недоволен – и машина его после «сухого» раздражала, и толку от его вылетов, кажется, не было.

Потом он и вовсе оказался «безлошадным», как, впрочем, все чеченские экипажи: самолеты их ВВС были уничтожены российскими штурмовиками осенью 94-го.

После того, как боевики Дудаева ушли из Грозного, Махмуд с Вахидом почти всю зиму провели в горном ауле у родственников, под Ведено. Джохар не выпускал их из виду, как и других летчиков, все они были и по сей день остаются на особом учете у президента: рано или поздно пилоты потребуются Ичкерии. К тому же Джохар говорил и о выполнении специального задания во имя свободы и независимости Родины.

И вот такой день настал…

Залимхан, молодой разведчик, съездивший в Россию, привез хорошие вести и передал через связника в Ставрополе: в Степянке можно успешно совершить террористический акт в отношении семей военных летчиков, бомбивших Чечню. Уже есть списки жен офицеров и их адреса, нужно теперь лишь выманить их из городка и уничтожить. В самом Придонске также есть военный аэродром, в распоряжении пилотов – самые современные «сухие». Задача Махмуда: с помощью Саламбека и его группы захватить боевой самолет, вооруженный ракетами или бомбами, и нанести удар по атомной станции, до которой лететь всего сорок километров, а не получится – по самому городу.

Задача эта не представлялась Махмуду сложной: он был опытным боевым пилотом, налетал несколько тысяч часов, служебная его летная книжка пестрела многочисленными приказами командования о поощрениях. Вопрос был лишь в одном – из этого последнего полета он живым не вернется.

Захват самолета, как они планировали, лучше всего произвести в один из дней тренировочных полетов, лучше ночных, когда идут подготовительные работы к старту: их заправляют топливом, снаряжают бомбами и ракетами. Со стояночной площадки у капонира самолет выруливает на взлетно-посадочную полосу… У машины в это время два-три человека, не больше: техник, вооруженец, может быть, специалист по связи или кто-нибудь из штабных офицеров. Хорошо, пусть их наберется у самолета пятеро, все равно это ничего не изменит – все они будут смяты огнем, ошеломлены внезапным нападением, не сразу сообразят, что к чему, и те, кто останется в живых, и те, кто будет в ту ночь на командном пункте. А ему, Махмуду, и нужно всего несколько минут, чтобы вырулить на ВПП и взмыть в воздух, всего несколько минут! Но они, эти минуты, конечно же, самые ответственные и опасные: если руководитель полетов что-либо заподозрит или, тем более, точно будет знать, что один из самолетов, участвующих нынче в полетах, захвачен, он тут же примет меры – прикажет заблокировать взлетную полосу каким-нибудь бензовозом или задержит на ней другой самолет. Понятно, что РП может дать указание, согласовав его, разумеется, с вышестоящим начальником, расстрелять захваченную машину в воздухе, но для этого нужно, чтобы поблизости были другие самолеты, еще не отстрелявшиеся на полигоне, только что взлетевшие с боекомплектом… Но пока РП и его непосредственное начальство будут соображать, что делать, Махмуд окажется уже далеко от аэродрома, у атомной станции. Только бы взлететь!..

Потом, когда он отбомбится или выпустит по АЭС ракеты, и наступит тот самый ответственный момент в его судьбе, если руководитель полетов сработает четко, посланные им самолеты настигнут Махмуда. Конечно, они – и РП, и летчики-истребители – легко догадаются о его замысле: накрыть страшным ударом атомную станцию. Об этом скажут и курс полета, и логика действий захватчиков. Словом, они очень быстро поймут, зачем он угнал готовый к боевым стрельбам самолет. И предпримут все меры для того, чтобы его сбить, помешать выполнить задание. Главная задача Махмуда – все рассчитать по минутам, по секундам и выйти из этого поединка победителем. Отомстить им за погибших родственников, за разбитый Грозный, за поруганную, залитую кровью Ичкерию. Зачем Ельцин развязал эту войну? Зачем приказывал бомбить и разрушать Грозный? Почему он и его министры не хотят, чтобы Ичкерия жила свободно и независимо?

Да, Махмуду придется погибнуть. Но что значит одна его смерть, если счет убитым в Чечне идет уже на тысячи! И большинство погибших – простые мирные граждане, ни в чем не повинные, ни в каких криминальных делах не замешанные. За что же их убили? Почему они продолжают умирать и по сей день? И кто, в таком случае, кроме него, Махмуда Имранова, отомстит за них? Ведь именно у него есть такая возможность…

Пусть его собьют, но потом, когда он выполнит приказ, сбросит бомбы или пустит ракеты на русскую АЭС. Если это не удастся сделать, он направит самолет на один из блоков станции. Он выполнит свой долг офицера и гражданина Ичкерии, и генерал Дудаев похвалит его. Скажет о нем доброе слово и народ. В свободной и независимой Ичкерии имя Махмуда Имранова будут произносить с уважением…

Так думал о предстоящем задании летчик-камикадзе капитан Имранов, и для выполнения этого задания ему не хватало лишь одного – боевого самолета.

На ночной привокзальной площади Придонска Махмуд с Вахидом взяли такси и назвали адрес Анны Никитичны. Конечно, они знали, чей это дом, кто его хозяйка, как найти Саламбека, – Залимхан через связного в Ставрополе все им рассказал, даже нарисовал схему улиц и с какой стороны дома находится вход на второй этаж.

Была половина второго ночи, и, конечно, Саламбек и его люди крепко спали. Но удивило и разгневало Махмуда не это – ночью все люди должны спать, но не те, кто несет службу, а группа Саламбека была именно на военной службе.

Дверь открыл сам Саламбек – заспанный, в одних трусах, судорожно позевывающий. Поздоровавшись, Имранов, а за ним и Вахид прошли по этажу, с интересом заглядывая в спальни и подсобные помещения, и вдруг в одной из комнат увидели милую картину: в обнимку с бойцами спала на широкой семейной кровати белокурая русская женщина.

– Почему здесь посторонние, Саламбек? – строго спросил Махмуд. Он был старшим по званию, капитаном, а Саламбек – всего лишь сержантом, пусть и старшим.

Саламбек, хотя и был по-прежнему в трусах, вытянулся по стойке «смирно». Доложил:

– Это наша… это наш боец, товарищ капитан! Оказывает помощь в разведывательной работе… – И, приглушив голос, коротко пояснил, какую именно помощь оказывает корреспондент газеты «Русь непобедимая» Люся Вобликова: печатает в своей газете нужную чеченской разведке информацию, узнала адреса семей военных летчиков, написала их Обращение к президенту Ельцину… привезла подписи жен офицеров… – Это очень ценный агент, товарищ капитан! – добавил Саламбек с некоторой даже обидой, ведь это именно он завербовал Вобликову!

– Все равно не положено! – сердито выговаривал Имранов. – Для бойцов женского пола должно быть выделено отдельное помещение. А она почему спит вместе со всеми? Что это такое?

– Извините, товарищ капитан… но она… боится спать одна! – нашелся Саламбек, в волнении переступая босыми ногами на холодном полу. Конечно, он понимал, что нарушил не только дисциплинарный устав…

Отделение подняли, велели одеться и построиться, дверь в комнату, где спала Люся, плотно закрыли.

Махмуд прохаживался вдоль жиденькой и сонной шеренги, читал нотацию:

– В наших подразделениях воюют и женщины, да. Это прежде всего наши, чеченские женщины, которые делят с бойцами тяготы партизанской теперь жизни в горах или горных селениях. Воюют на нашей стороне и украинки, есть девушки из Прибалтики – снайперы. Очень хорошо, что вы решили обратиться за помощью к русской женщине, и она, я знаю, помогла нам. Но спать она должна в другой комнате или дома.

– Виноват, товарищ капитан! – сказал Саламбек. – Но… так получилось. Мы задержались с разговорами, и женщина попросилась переночевать. Законы гостеприимства не позволили мне выставлять ее ночью…

Махмуд помолчал.

– Что ж, пусть отдыхает. Но ты, Саламбек, должен быть наказан.

– Слушаюсь, товарищ капитан! Я готов.

На шум и голоса пришла Люся в наспех накинутой кофточке и джинсах.

– Что здесь происходит, мальчики? – спросила она, позевывая и хлопая ладонью по рту. – Кого и за что здесь наказывают?

– Саламбек нецензурно выражался, – сухо пояснил ей Вахид. – А это запрещено.

– А, вон оно что…

Потом они сидели втроем, запершись в одной из комнат: Махмуд, Саламбек и Люся.

Говорил Махмуд:

– Людмила, вы оказали нашему народу определенную помощь. О ваших публикациях в газете знают в нашем штабе, я привез вам благодарность от генерала Дудаева.

– Да? Вот как! – Люся цвела.

– Вы сделали большое дело и с Обращением к президенту Ельцину, под которым подписались жены летчиков.

– Да, они подписали. Никто ведь из них не хочет, чтобы их мужья погибали там, в Чечне.

– И мы этого не хотим, – продолжал Махмуд, его моложавое интеллигентное лицо омрачилось. – Потому Обращение сегодня же утром поедет в Москву, мы пошлем человека в наш московский пресс-центр Курбанову.

– Ну, смотрите, вам виднее. – Люся пожала плечами. – Но мы договорились с Саламбеком, что я его и здесь, в нашей газете напечатаю.

– Это было бы очень хорошо, – похвалил Махмуд. – Ваши женщины, так же как и наши, выступают против войны. Надо об этом писать и говорить. Потому мы к вам и обратились.

– Я свое слово сдержала… Саламбек, ты поможешь мне поймать машину? Третий час ночи, я одна боюсь. – Люся снова зевнула, глянула на свои маленькие часики.

– Конечно, он проводит вас, даже отвезет домой, Людмила, – заверил Махмуд. – Но перед тем, как вы уедете, я хотел бы вас попросить еще об одном одолжении.

– О каком?

– Напишите о летчиках, которые служат здесь, в Придонске, на военном аэродроме.

– А зачем вам это нужно? И что конкретно я должна написать? – Лицо Вобликовой напряглось: Люся снова, в который уже раз, заподозрила что-то неладное. Чего, собственно, они хотят от нее? И почему такой повышенный интерес к летчикам? И зачем она ездила в Степянку? Почему чеченцев так интересует это Обращение к Ельцину? Что в нем особенного? Таких Обращений в газетах появляется все больше – в России мало кто хочет воевать, особенно протестуют матери тех солдат, что воюют в Чечне, жены офицеров да все здравомыслящие люди. И она, Вобликова, как журналист лишь внесла свою толику в это благое дело – съездила в Степянку, написала от имени женщин Обращение, указав под их фамилиями, как это и полагается в таком серьезном документе, домашние адреса…

А д р е с а!  Люся вздрогнула. Дура! Она же дала Саламбеку  с п и с о к   ж е н   л е т ч и к о в   с   и х   д о м а ш н и м и   а д р е с а м и!..  Бог ты мой, как же она сразу не сообразила? Ведь она… она самая настоящая чеченская шпионка! Ее купили, ей заплатили хорошие деньги за  н у ж н ы е   р а з в е д к е   с в е д е н и я!  А она, глупая, не сразу это поняла! Что же теперь делать?

Махмуд внимательно наблюдал за ней. Он, видно, понял, что в душе этой молодой женщины шла какая-то важная работа, не торопил ее. Ждал – пусть она подумает, сделает нужные для себя выводы. Да, Вобликова вляпалась, и вляпалась серьезно. К тому же разбитная эта журналистка не все еще знает.

– Что вы от меня хотите, черт возьми? – резко спросила она, решив сменить тон разговора. – Мне кажется, я и так Чечне достаточно хорошо помогла.

– Да, а мы хорошо вам заплатили.

– Значит, мы квиты. До свидания! – Люся поднялась. – Саламбек, можешь меня не провожать, деньги на такси у меня, разумеется, есть.

– Не горячитесь, Людмила. – Махмуд улыбался ей вполне дружески. – Окажите нам еще одну услугу. Никто ничего об этом не узнает.

– Какую услугу?

– Да… может, это и не услуга, а просто новая тема для вас. Раз уж вы познакомились с пилотами, с небом…

– Говорите конкретней, Махмуд! – Люся заметно нервничала.

– Я уже сказал, что мы просим вас написать о жизни летчиков городского военного аэродрома. Ничего особенного: как у них организована боевая учеба, когда будут проводиться ночные полеты, кто у них в части лучший, гордость, так сказать, полка.

– Нет! Я не буду этого делать! – резко сказала Люся. – Что-то я не понимаю… Кому это нужно? У нас ведь не военная газета… Да мне могут и не разрешить писать об этом… Вам что, нужна какая-то информация с этого аэродрома, так?

– Да какая информация, что вы, Людмила! – удивился Махмуд. – Кто в вашем городе не знает, что на юго-западной его окраине расположен военный аэродром, что самолеты поднимаются с него днем и ночью, что там служат офицеры, занимающиеся боевой подготовкой!

– Вот, вы только приехали, а все уже знаете! – фыркнула Люся. – Странно. И подозрительно, извините меня за прямоту… Короче, господа, ничего писать об этом аэродроме я не буду. Мне это неинтересно.

Махмуд вздохнул.

– Жаль, Людмила, – сказал он. – Такая хорошая, красивая молодая женщина… Жила и работала столько лет с не подмоченной репутацией, а тут…

– Что «а тут»? На что вы намекаете? Я ничего дурного не сделала. Совесть моя чиста. И репутация тоже. Это вы напрасно.

– Жаль, – снова повторил Махмуд. Он выразительно глянул на Саламбека, тот кивнул понимающе, вышел. А через две-три минуты вернулся с пачкой фотографий. На них во всей красе, в разных пикантных позах была изображена голая Люся – с Саламбеком, с Рустамом и Асланом, снова с Саламбеком… А вот она верхом на Аслане, а вот хохочущая Люся держит фаллосы в руках…

У Вобликовой сам собою открылся рот. Она покраснела до корней волос, схватила фотографии, стала их с остервенением рвать.

– Мерзавцы! Сволочи! Шантажисты! – кричала она в припадке дикой злости. – Мужчины, называется! Пришла к ним, как к людям, а они… Гады!.. И все равно я вас не боюсь. Не на ту напали. Я вас всех в гробу в белых тапочках видела!.. Вот что с вашими фотографиями сделала! Вот! – И она подбросила вверх обрывки снимков.

Махмуд с Саламбеком с интересом следили за ней.

– Еще принести? – спросил Саламбек, ни к кому конкретно не обращаясь. – Там похлеще. Там ты, Люсенька, такое вытворяешь, что и смотреть стыдно. И как на все это в твоей газете прореагируют, а? Принести?

– Не надо! – крикнула Люся и разрыдалась. – Скотина! Как ты посмел? Я же к тебе пришла как к порядочному, со всей душой. Ребята, мальчики… тьфу! А вы меня чем отблагодарили? Шлюху из меня распоследнюю сделали, шпионку! Я же все поняла, все! В Степянку меня послали, теперь сюда, на аэродром пихаете… А если меня арестуют? Тогда что?

– Да за что тебя арестовывать? – удивился Саламбек, переглянувшись с Махмудом. – За что? Ты приходишь официально писать очерк о военных летчиках – спрашиваешь, как они готовятся защищать небо над городом. Что тут такого? Просишься на ночные полеты, присутствуешь на них… И все.

– Но вам-то что нужно? Списки летчиков?

– Да ничего нам не нужно, Людмила, успокойтесь, – мягко сказал Махмуд, коснувшись ее руки. – Ты… простите, вы только скажете, когда пойдете на ночные полеты, и ребята вас встретят – отвезут, привезут…

«Нет-нет, они что-то затевают, они не просто так хотят, чтобы я пошла на военный аэродром, – лихорадочно соображала Люся. – И почему-то хотят, чтобы я попала на аэродром именно ночью. Почему? Зачем? Какая разница – днем или ночью? Сегодня, завтра… Что делать? Что? Пообещать выполнить   н о в о е   з а д а н и е   и прямиком поехать в управление госбезопасности, к генералу Костырину, сознаться во всем? Но в чем, собственно, сознаваться? Ничего же не произошло. Я съездила в Степянку, собрала подписи под Обращением к президенту, хочу напечатать этот документ у себя в газете. Да, Обращение видели чеченцы… но Саламбек же вернул все, ничего себе не оставил. Копию сняли?.. Да, может быть. Но зачем им это нужно? И почему их интересует теперь городской военный аэродром, ночные полеты?..»

Пусть сотрудники госбезопасности Саламбека и Махмуда об этом спросят, они по-другому с ними будут разговаривать. Да, но Саламбек может сказать, что она брала у них большие деньги. У нее ведь сотрудники госбезопасности тоже могут спросить: а зачем? Зачем она брала у них такие большие деньги? Тут и дураку ясно, что она работала на чеченцев за большие деньги. А тут еще фотографии… Бо-о-же мой! Вот это она вляпалась, так вляпалась! Тут не только с работы полетишь…

Люся зябко повела плечами, попросила у Саламбека сигарету, закурила. Немного успокоившись, сказала:

– Если я схожу на аэродром, когда будут ночные полеты, напишу очерк о воздушном асе… и вообще узнаю то, что вас интересует…

– Да нас ничего не интересует, Людмила, – перебил ее Махмуд. – Вы напрасно думаете, что мы вас посылаем на какое-то задание. Что за фантазии? Зачем? Вы что, детективов начитались? Выбросьте это из головы, не играйте в шпионов-разведчиков. Это смешно. Сходите, сделайте то, о чем мы вас просим… И на этом простимся. Никакие разведданные узнавать не нужно – обычный очерк или репортаж, что у вас получится. Просто интервью с командиром части. Поговорите с ним, скажите, что любите летчиков, сами когда-то мечтали о небе, но вот не повезло, родились женщиной… Это действует, уверяю вас! И все – вы свободны, как ветер в наших горах.

Люся докурила сигарету, решительно поднялась.

– Ладно, мальчики. Я поняла. За разгульную и сладкую жизнь, пусть и кратковременную, нужно платить. Вы меня подловили. Дура я, поверила… Но я все сделаю, ладно. А потом – знать вас не желаю, шантажистов. Мне с мужиками, какие трахаются со мной да еще исподтишка и мою голую задницу снимают, не по пути. Это подло. Я таких мужиков презираю. Вы не мужики, вы самые последние проходимцы!..

Она взбадривала себя этой руганью, а для Саламбека с Махмудом слова Вобликовой звучали как музыка. Русская журналистка была у них на крючке.

И все же Саламбек предупредил:

– Людмила, если ты задумала нас обхитрить… Смотри, везде найдем. Мы тебя ни о чем особенном не просим.

Люся смерила его презрительным взглядом.

– Ха-ха-ха… Испугался, да, Саламбек? Вас столько мужиков, а я одна, и ты меня еще и пугаешь. До свидания, господа. Провожать меня не надо, я не из трусливых. Дня через три-четыре я дам знать о себе, схожу на аэродром. Но потом – чтобы вашего духу возле меня не было! Я уважаю только настоящих мужчин. Настоящих!

Она подхватила свою сумочку, висящую на спинке стула, резко повернувшись, пошла из комнаты. Саламбек было поднялся ей вслед, но Люся бросила через плечо:

– Я же сказала…

Через минуту хлопнула внизу дверь, каблучки сердито застучали по ночному асфальту.

– Не играла она, как вы думаете, товарищ капитан? – спросил Имранова Саламбек.

– Нет, не думаю. – Махмуд в задумчивости покачал головой. – Не похоже. Отвечала и возмущалась вполне искренне. Бесилась, да. Но стучать на нас вряд ли пойдет. Испачкалась, для самой опасно. Тем не менее мы с Вахидом сейчас же уходим. И ты, Саламбек. Оставь кого-нибудь из «грузчиков» здесь… Кто ничего не знает?

Саламбек назвал имя одного из своих людей.

– Ну вот, пусть тут дневалит. Даже если его и возьмут, он ничего сказать не сможет.

– Понял, товарищ капитан.

– Поживем пока в разных гостиницах, посмотрим…

– Залимхан квартиру снял на окраине города, – сказал Саламбек. – Там совершенно безопасно. Надо туда поехать.

– Хорошо, поехали. Рисковать не будем. Людмила может и сейчас в милицию или госбезопасность обратиться. Подождем. Если все будет нормально, завтра ночью надо на аэродром идти. Смотреть будем.

Они поодиночке вышли из спящего дома Анны Никитичны и растворились в полумраке плохо освещенной улицы – несколько осторожных, незаметных фигур…

На аэродром пошли вчетвером: Махмуд, Саламбек, Вахид и Залимхан. Договорились заранее, что у каждого будет свой сектор наблюдения, точнее, капонир, стоянка самолета. Саламбек нарисовал схему, и Махмуд распределил точки. Он и Вахид выбрали ближайший к ограде капонир. Именно здесь вероятнее всего можно захватить самолет. Но Саламбеку с Залимханом он дал еще по точке – как дублирующие, на всякий случай, картина должна быть наиболее объективной. К тому же ближайший к ограде самолет мог в тот день, точнее, в ту ночь не полететь…

Прошли тесной улочкой из частных домов, в которых большей частью окна уже не светились. Ночь была тихая, безлунная – в самый раз! Главное – не привлечь к себе внимания, не возбудить подозрений у тех, кто еще бодрствует. Играла где-то музыка, звучали голоса – гуляла молодежь, у этих ночь – самый разгар жизни.

Но все обошлось благополучно, если не считать двух-трех собак, на чистом русском облаявших непрошеных гостей-диверсантов, – порядок есть порядок, ночью надо спать, а не шастать по улицам, и тут эти ночные сторожа были правы. Но собаки, как известно, существа безвредные, в КГБ – ФСБ стучать не побегут: побрехали, работу выполнили, да и успокоились.