Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

– Да, инвестиции – это хорошо. Но он, когда мы встречались, ни слова не сказал о том, что будет скупать у моих рабочих акции! Ни слова. А уже через день после его отъезда у проходной появляется автобус с громкоговорителями и мешками денег… Разве это случайно?

– Но кто вам сказал, что акции у вас скупает Ховард, Григорий Моисеевич?

Глухов усмехнулся.

– Таня, ты помнишь басню Крылова, в ней такие слова: «Ты сер, а я, приятель, сед…» Может, я путаю слова, но смысл-то этот. Я старый воробей и жуликов за версту чую. За версту! Я же сказал: разведка и у меня работает. Поэтому я все буду делать для того, чтобы акции завода в руки заморских дядюшек не попали. Иначе мне здесь делать нечего. Я, не в пример тебе, Татьяна, продавать Родину не собираюсь!

– Это уж слишком, Григорий Моисеевич! – Татьяна встала с оскорбленным лицом.

Он спокойно, но строго смотрел ей прямо в глаза.

– Да, ты можешь мои слова принять и истолковать как оскорбление, я понимаю. Но все, что сейчас делается на Руси, разве это не оскорбление всего народа?! Я не говорю – русских, евреев, калмыков, татар… Всего народа! Оскорбление и унижение, да еще какое! И ты, Татьяна, русская женщина, пошла у них, заморских хозяев и разжиревших наших нуворишей, на поводу, стала им помощницей. Не ожидал, мне даже в голову такое не могло прийти! И должен сказать, что весьма и весьма огорчен. Я знал тебя другой, Таня: честной, прямой, принципиальной. Что они с тобой сделали?.. Ладно, это другой вопрос. Передай своим хозяевам: от инвестиций, от дружеской протянутой руки мы не отказываемся, готовы сотрудничать хоть с Ховардом, хоть с самим чертом! Но акций завода вы не получите. Костьми лягу, а не получите!

Смущенная, встревоженная Татьяна вернулась в свой кабинет. Потом, несколько успокоившись, пошла к Суходольскому, рассказала о своем визите к Глухову.

Тот выслушал ее очень внимательно, все переспрашивал и уточнял ответы Глухова; потом в присутствии Татьяны позвонил Аркадию Каменцеву. Аркадий велел им обоим тотчас прийти к нему в бизнес-центр. Попросил Татьяну заново рассказать все, что она уже рассказывала Суходольскому. Слушал, кивал, выразительно поглядывал на Дерикота, который сидел, развалясь, в углу кабинета, курил. Сказал потом:

– Слышал, Феликс? Дядя Гриша поднимает свой куцый хвостик. С чего бы эти  п а т р и о т и ч е с к и е  настроения, а? Мало получает? Зарабатывай больше, никто ведь не мешает. Да и по нам проехался… нехорошо-о-о… Мы ему в свое время крепко помогли, директором стал… Хотя его и выбирали там, на заводе, но отец помогал ему, помогал. Да и я кое-какую работу провел. Отблагодарил, да, дядя Гриша, отблагодарил.

Аркадий отпустил Суходольского, подсел поближе к Дерикоту, знаком велел сделать то же и Татьяне. Спросил у нее:

– Сколько акций за эти дни купили?

– Немного, всего две тысячи. Сначала дело вроде бы пошло, а как только Глухов вмешался… плакаты эти про жуликов развесили, по заводскому радио он выступил… народ и задумался.

– Вы лично сколько акций имеете, Татьяна Николаевна?

– Шестьдесят. Ну, и было… двадцать одна.

– И у меня полторы сотни, – вставил Феликс.

Аркадий в раздумье постукивал подушечками пальцев по крышке полированного журнального столика. Хмыкнул:

– Да, не ожидал я от дяди Гриши, не ожидал! Самостоятельности, значит, захотелось, власти. И денег. Мол, сами с усами, разберемся, что к чему и что почем. Завод наш и деньги наши. Как-нибудь без вас, ребята. За то, что мы директором ему помогли стать, с Ховардом свели… Не пойдет так, дядя Гриша, не поедет. Что скажешь, Феликс? То бишь господин Фил?.. А? Ха-ха-ха… Ты не забывай, что у тебя теперь еще это имечко… И что хозяину доложим, Джеймсу? Что не смогли, пардон, организовать скупку акций даже за такие большие деньги?

– А ничего ему не надо докладывать, Аркадий, – с некоторой даже ленцой в голосе отозвался Феликс. – Вообще никому ничего не нужно докладывать. Надо дело делать. По-тихому. Без шума и пыли. И люди для такого дела найдутся.

Татьяна поняла наконец, о чем идет речь, похолодела.

Аркадий глянул на ее побледневшее лицо.

– А вы, Татьяна Николаевна, как считаете? Поддерживаете нашу коллективную мысль? Или нет? – прямо спросил он.

– Да, но я… я же не судья этому человеку! Что вы! Решать, извините,  т а к о е!.. – В горле у нее запершило, она закашлялась. – Может быть, вы… без меня, а? Я здесь не была, ничего не слышала, не знаю. Я же понимаю, в случае чего…

Глаза у Аркадия похолодели, налились свинцом. На скулах ходили желваки.

– Вы здесь были, вы все знаете, – жестко, словно гвозди забивая, говорил он. – И знаете такие вещи, которые болтать не позволяют, да. Но не об этом речь. Вы должны понять простую вещь: у вас хотят отнять деньги. Большие деньги, Татьяна Николаевна! Имея несколько тысяч акций, вы и ваши дети-внуки будете очень безбедно жить, можно даже сказать, и богато. Но богатство это, более или менее сносную жизнь нужно заложить сейчас, есть такая возможность. Почему какие-то рабочие должны иметь эти акции, а не мы с вами? Я пусть и не работал на заводе, но вы-то! Вы! Ведь определенная часть заводской собственности – ваша, Татьяна Николаевна! На самом законном основании! Вы что, этого не понимаете?

– Почему, понимаю… – Она опустила голову, теребила подол платья.

– И вы понимаете, что Глухов и его окружение хотят у вас вашу часть отнять, и вы еще раздумываете? Кто же из нас жулик?.. Ишь, аргументы какие выдвигает: он – патриот России, хотя и еврей, и он больше любит Родину… Ха! А мы, русские, – ленивые, сонные, равнодушные… Жид пархатый! Да он со временем и скупит все акции, дай ему только власть! Сам скупит. Или человек пятнадцать – двадцать. Начальники цехов, замы и помы… И скупит акции у своих же рабочих, о которых якобы печется! Ну, башка! Ну, жидовская морда!.. И это ему прощать? А, Феликс?

Дерикот шевельнулся в кресле, затушил сигарету, уронил:

– Я поговорю с ребятами Саламбека, Аркадий. Думаю, все будет нормально. Они знают, что и как делать. И лишних вопросов задавать не станут. Не в пример Татьяне Николаевне.

– А нельзя ли его… – Татьяна судорожно сглотнула. – Просто от должности отстранить? Ему уже шестьдесят, скоро на пенсию… И вообще он хороший человек, я с ним работала, знаю.

– Хороший человек так не поступает! – Аркадий был непреклонен. – А снять с работы, как вы говорите, теперь его может только коллектив, акционеры. Обкома, увы, давно нету. Раньше его в один час – по одному месту и вымели бы.

Зависла пауза, все молчали.

– Я поговорю с Саламбеком, – снова сказал Феликс.

Все трое встали, говорить больше было не о чем – судьба Григория Моисеевича Глухова была решена.

Жара мучила Москву, как и всю Россию, с середины апреля. Раскалившийся где-то в Атлантике циклон бесформенным и незримым облаком чудовищных размеров разлегся на русских просторах от Балтики до Украины, застыл в неподвижности, иссушал почву и водоемы, жег молодую листву, издевался над посевами. И все же там, в полях, наверное, человеку было легче дышать, чем здесь, в мегаполисе, в этом громадном каменном городе с миллионами людей, с железобетонными коробками зданий, застойной духотой улиц, горячим асфальтом, вонью выхлопных газов и стадами задыхающихся автомобилей. Слишком раннее тепло, а за ним и жара пришли в Россию совсем некстати, нарушив ее размеренный, веками отработанный ритм жизни, в котором весна аккуратно и не торопясь меняла зиму, вступала в свои права, потом плавно переходя в лето. К теплу и яркому свету солнца люди и растения привыкали постепенно, радовались им, соразмеряя свою жизнь с законами природы, приспосабливаясь к ее мудрому ходу; ничто доныне не нарушало этих законов, ничто не раздражало жителей российских сел и городов, в том числе и Москвы. Заокеанская эта, изнурительная жара всегда была где-то далеко, там, где ей и положено быть; своим безжизненным дыханием она почти никогда не опаляла русских берез и трав, не разогревала коробки домов, как радиаторы машин, позволяла россиянам существовать в привычном для них климате, дышать прохладным воздухом, не искать убежища от обжигающих солнечных лучей. Но в последние годы многое на земле переменилось, изменился и климат. Увы, американская нездоровая жара пришла и в Россию, в Москву, диктовала здесь свои условия, заставляла россиян приспосабливаться, каким-то образом сопротивляться ненужным высоким температурам – в том числе и политическим…

Размышляя об этом, то и дело вытирая платочком мокрый лоб, стараясь держаться в тени зданий, Татьяна шла по Москве, по незнакомой ей улице Варварке. Кто-то из встречных горожан посоветовал ей выйти на станции метро «Китай-город», идти к гостинице «Россия». Там, за гостиницей, и будет нужный ей Никольский переулок, там и находится Комитет по управлению государственным имуществом, которым руководил в свое время Чубайс, он, кажется, и основал его в нынешнем  п р и в а т и з а ц и о н н о м  виде. Впрочем, про рыжего этого Чубайса она подумала просто так, человек этот ей симпатичен не был, хотя, как это ни странно, именно он в чем-то предопределил ее судьбу и нынешнюю должность: не будь в России приватизации государственного, народного имущества, не было бы соответствующего комитета в Москве и у них в области и не нужен был бы начальник отдела по приватизации… Так что, в принципе, Чубайсу она все же должна при случае сказать «спасибо».

Наконец Татьяна отыскала здание под номером девять, вошла, спрашивая обитателей этого респектабельного помещения, где кабинет такого-то, как вдруг нос к носу столкнулась с… Городецким! С Антоном Михайловичем!..

Встреча эта была так неожиданна для нее, что Татьяна в первое мгновение просто открыла рот, не зная, во-первых, верить ли своим глазам, и, во-вторых, соображая, как ей вести себя с этим человеком.

Городецкий между тем спокойно и с интересом смотрел на нее, и на его сытом, ухоженном лице блуждала неясная, снисходительная улыбка.

– Как говорится, гора с горой не сходятся… – сказал он просто и протянул ей руку. – Ну, здравствуйте, что ли, Татьяна Николаевна!.. А я думаю: что это она не появляется? По всем моим подсчетам, вы должны были уже добраться… Как доехали?

– Вы что, ждали меня? – наконец догадалась она спросить.

– Да.

– Но… я не понимаю: зачем? Откуда вам было известно, что я должна приехать в Москву, сюда?

Она оглядела Городецкого с головы до ног. Одет он был безукоризненно: серый, в тонкую полоску костюм-тройка, яркий модный галстук на белоснежной рубашке, новенькие туфли… Не мужчина – картинка из журнала мод!

Он будто ждал, пока она осмотрит его, не торопился с ответом.

– А вам разве не сказали, что мы должны встретиться?

– Нет. А кто должен был сказать?.. И вообще вы же уехали, смылись из России… Хм! И где теперь обитаете, если не секрет?

– Не секрет. В Мюнхене. – Он следил за выражением ее лица. – Насчет… «смылся»… Ладно, не будем об этом. Сказать вам о нашей встрече должен был Аркадий Каменцев…

– А зачем? – Она искренне недоумевала и все никак не могла избавиться от того первоначального шока, который испытала, увидев перед собою этого человека. Сколько воспоминаний сразу пронеслось в ее голове: Марийка Полозова, покончившая с собой; пачки денег, которые привез Городецкий на главпочтамт, чтобы замять «амурное» дело; акционерное общество «Мечта», куда они с Алексеем вложили свои трудовые сбережения, а он, холеный господин, стоящий сейчас перед нею, украл эти сбережения, да и у тысяч других жителей Придонска и смылся… по-другому и не назовешь… ну, пусть будет слинял, если ему так приятнее было бы слышать.

И вот он перед нею. Не сон ли это? К тому же он знал, что она будет именно сегодня в Москве, здесь, на Никольском, 9, в комитете, ждал ее… Странно все это. Она-то думала, что человек, укравший у других миллиарды рублей, должен где-то тихо и тайно проводить время, прятаться, не попадаться знакомым на глаза, а Городецкий свободно ходит по Москве, у него тут какие-то дела, да еще и она ему понадобилась!..

Городецкий словно читал ее мысли.

– Я вам все расскажу, Татьяна Николаевна. Давайте так договоримся: вы сейчас побывайте у Анатолия Сергеевича, у Марины Владимировны, а потом мы с вами обо всем поговорим. Я вас буду терпеливо ждать после обеда, с трех часов, раньше вы тут не управитесь. Ждать буду вон там, в кресле. – И он показал на тяжелое черное кресло, возле которого стоял его желтый объемистый портфель.

«Странно, – снова подумала она. – Он все про меня знает: с кем буду встречаться, сколько мне понадобится времени…»

– Ну, раз вы все знаете и все у вас запланировано, ждите в этом кресле в три часа, – сказала она бесстрастно и пошла по своим делам.

Коллеги-чиновники принимали ее хорошо, они быстро находили общий язык: на одном столе она оставляла большую коробку конфет, на другом – нечто, завернутое в хрустящую бумагу, на третьем – дорогие книги «про любовь» (если столоначальница была женского пола) или «про бандитов» (если столоначальник имел склонность к ношению бороды или усов). Шустроглазая эта провинциалка им, столичным чиновникам, явно нравилась – бумаги ей подписывали, почти не глядя, печати ставили с улыбками, на вопросы отвечали тоже с вежливыми, почти радостными улыбками, а прощаясь, чуть ли не в один голос говорили: «Приезжайте еще, Таня…»

Хорошие в Москве, в Госкомимуществе чиновники! С понятием!

Городецкий поднялся ей навстречу, подхватил тяжелый портфель, открыл перед нею дверь, несколько потеснив в сторону благообразного, но явно ленивого швейцара.

Они неторопливо шли по направлению к Красной площади. Жара сатанела в этот час, дышать было тяжело. Городецкий приспустил галстук, а Татьяна время от времени лишь потряхивала блузку на груди. Она ничего не спрашивала у своего спутника, не знала, что можно у него спросить, да и надо ли вообще спрашивать. Раз он нашел ее, ждал, пусть и говорит первым. Но спросить подмывало. Причем с ехидцей, с долей вполне законного гнева: как, мол, поживаете, Антон Михайлович, в  с в о е м  Мюнхене на наши денежки? Там-то вроде не очень жарко? Не потеете?..

Глупо, конечно. Хотя спросить бы надо, только не здесь. Он обманул тысячи людей, как доверчивых ребятишек. Просто собрал деньги и был таков! Привет!.. По логике, ей бы, конечно, надо сейчас обратиться к первому же милиционеру, сказать ему: так, мол, и так, товарищ постовой, задержите этого человека – он мошенник. У нас, у акционеров «Мечты», украл очень большие деньги, его надо сейчас же посадить в тюрьму…

Она, разумеется, не сделала этого, хотя по дороге им встретились по крайней мере три милиционера… Но зачем он ждал ее? Что хочет от нее?

– Не мучьте себя вопросами, Татьяна Николаевна, – сказал Городецкий. – Все гораздо проще, чем вы думаете. Наша встреча должна была состояться. Я вам все объясню. Найдем сейчас приличное какое-нибудь заведение, небольшой ресторанчик, посидим, поговорим. Не возражаете?

Она ничего не ответила, только пожала плечами: пошла – значит, ведите, куда считаете нужным. У нее время есть.

Остановившись у храма Василия Блаженного, смотрела на Кремль, на нарядную Спасскую башню, из ее высокой арки выскочила большая черная машина с высокопоставленным каким-то начальником, промчалась мимо. Татьяна вспомнила декабрь прошлого, девяносто четвертого года, когда она хоронила сына, Ванечку, когда в отчаянии и оглушившей ее ненависти хотела приехать сюда, в Кремль, требовать у министра обороны наказания тех, кто послал ее сына в Чечню, на войну… Нет теперь ни Ванечки, ни мужа Алексея, а новый ее муж, пусть они с ним еще и не расписались (если честно сказать, они и сами не спешили – еще и года не прошло со дня гибели Алексея!), тоже в Чечне… Как он там, Слава? Поехать бы к нему, повидать…

Она смотрела на высокие зубчатые стены Кремля, на трехцветный, поникший от жары флаг на государственной крыше, думала. Здесь, за этими стенами, решались судьбы миллионов людей. Здесь приняли решение начать войну в Чечне, отсюда пошло указание направить на эту ненужную бойню ее сына, здесь начинались те реформы в стране, которые сначала выбросили ее за борт, а потом вдруг подняли и помогли… Что теперь: обижаться, вспоминая прошлое, или все же отдать должное и тому положению, которое она занимает, и своему относительному, конечно, материальному благополучию? Разумеется, у нее теперь есть возможность со временем стать состоятельным человеком, если подсуетиться, похлопотать о своем будущем, захотеть этого, ведь она теперь в кругу богатых людей. И они хотят ей помочь… А разве она сама не хочет?.. Вот вернется из Чечни Тягунов, ее мужчина, ее защитник и советник, они станут законными мужем и женой, у них родится ребенок, жизнь для нее снова обретет смысл и счастье… Счастье? После всего того, что она пережила, потеряла?!

Да, но и дали взамен кое-что…

Но разве может это «кое-что» сравниться с бесценным – жизнью двух родных ей людей?

Все в жизни сравнимо…

Кощунство! Эти вещи несравнимы!

Несравнимы, конечно. Это она так, ненужные какие-то мысли посетили ее разбухшую от жары голову. Прости, Ванечка! Прости, Леша! За мысли такие гадкие, за то, что не осталась одна, лишь с памятью о вас! Но жизнь-то – вот она, продолжается! Что ж теперь…

На этот раз сразу две черные машины прошмыгнули мимо них с Городецким, им даже пришлось остановиться, пропустить их.

Он взял ее за руку.

– Идемте, Татьяна Николаевна. Тут недалеко, на Петровке, есть приличный ресторанчик…

– Слушайте, Антон Михайлович, а вы не боитесь, что я возьму да и сдам вас в милицию, а? – вдруг неожиданно для себя спросила она. – Вы же… увезли все наши деньги! Вас ищут!

– Да кто там меня ищет, Татьяна Николаевна! – Он усмехнулся, помахал перед лицом рукою – жарко было. – Разве только вы. Но я вас сам для того и нашел, чтобы долг вернуть. Честное слово! И потом… я про вас все знаю. Потому и гуляю с вами по Москве совершенно спокойно. Вы теперь наша, Танечка… Дня три назад я говорил с Аркадием по телефону из Мюнхена. И раньше мы с ним общались. Он меня понял, пожурил лишь за то, что уехал по-английски, не попрощавшись… – Он засмеялся. – Но, честное слово, некогда было, на самолет с женой опаздывали. А вас он сам назвал… я потом вспомнил вашу фамилию, эту встречу на главпочтамте… м-да… Есть что вспомнить, есть!.. И все же, Татьяна Николаевна, разговор этот не для Красной площади, место-то святое как-никак. Идемте под крышу, в прохладу, пить хочу – просто умираю!

Он повел ее мимо ГУМа какими-то переулками, вывел к Большому театру, на Петровку, к ресторанчику в полуподвальном прохладном помещении, в котором, видно, бывал.

Здесь, в полумраке и тишине, в самом деле было хорошо: играла невидимая музыка, бесшумно сновали между столиками официанты, под сводчатым низким потолком услужливо вращались большие лопасти вентиляторов. И запахи – ах! Так вкусно пахло жареным мясом и свежесваренным кофе. Татьяна проголодалась, запахи эти воспринимала обостренно.

Городецкий, не глядя в меню, заказал официанту все самое дорогое, деликатесное. Коротая возникшую паузу, заявил:

– Татьяна Николаевна, во-первых, я возвращаю вам долг. Я помню, что вы были в числе моих акционеров, как-то отложилось в памяти…

Он положил перед нею пачку купюр – новенькие американские доллары.

– Вот, прошу. И извините, что с некоторой задержкой выплачиваю вам дивиденды. Зато они высокие.

Она взяла, глянула – 10 тысяч.

– Я вкладывала гораздо меньше, – сказала сухо и положила пачку на стол.

– Я же говорю: высокие дивиденды. Мне удалось поместить деньги в хороший банк… – Он накрыл деньги салфеткой – приближался официант с подносом в руках.

– А во-вторых? – спросила она минуту спустя. – Я же понимаю, не ради возвращения долга вы приехали из Мюнхена и обхаживаете меня. Во имя чего хотите купить слабую женщину?

Он расстегнул пиджак, сел поудобнее.

– Я покупаю не вас, Татьяна Николаевна. Я покупаю ваш Верхнежуравский сахарный завод. И хочу вас попросить… ну, вашего содействия в оформлении документов и прочей канцелярии. Увы, появляться мне в Придонске нельзя, я понимаю это. Рискую, да.

– Теперь понятно. – Татьяна закурила, думала, а Городецкий взялся разливать коньяк.

«Кажется, Суходольский знал, кто будет главным покупателем завода, – вспомнила она свои разговоры с Владимиром Ефимовичем. – Он так уверенно говорил… Да и сам Городецкий намекает, что не раз говорил по телефону с Аркадием, был в курсе всех наших дел. Да, все у них давно было решено».

– Кто будет участвовать в аукционе от вашего имени? – спросила она.

– Приедет человек, фамилия – Руденко. С ним вам и нужно будет оформлять бумаги. Это мой поверенный в делах. Будущий управляющий заводом, если прямо сказать.

– Завод станет вам миллиардов в сорок. В рублях, конечно.

– Поскребем по сусекам, поищем. – Городецкий поднял рюмку над столом. – Давайте, Таня, выпьем за встречу. Наша встреча необычная, я понимаю. Но дело не в этом. Дело в том, что хорошо, когда два человека довольно быстро нашли общий язык в щекотливой ситуации. Это приятно сознавать – я имею дело с умным и трезво мыслящим человеком. С современным! За вас!

Они выпили. Татьяна ела с аппетитом, пища была для самых настоящих гурманов – не сразу и поймешь, с чего начинать, чем есть и не проглотить бы ненароком свой собственный язык, до того все было вкусно!

– Слушайте, Городецкий, неужели у вас у одного столько денег? Сорок миллиардов рублей! С ума сойти! Неужели мы, дураки, столько вам собрали? – Татьяна малость захмелела и потому осмелела. Да и чего ей, собственно, терять? Не ей Городецкий нужен, а она ему. Вон как жизнь повернулась. И чего ее, эту жизнь, клясть?

Жирные губы миллиардера тронула ироничная усмешка. Но Антон Михайлович сразу же погасил эту ненужную сейчас иронию, она могла быть неправильно истолкована – женщины чувствительный народ, не то что слово, взгляд все может испортить, к чертовой матери. Ты уж следи за собою, Антон!

Лицо его опять сделалось серьезным и деловым.

– Таня… прошу вас… а точнее, советую: если вы решили заниматься бизнесом, никогда не считайте деньги в чужих карманах! Я понимаю, вы в данный момент имеете право задать мне кое-какие вопросы, но… придержите язык. Возьмите хотя бы одной ступенькой выше, там удобнее будет стоять. А я уже пообщался с людьми из большого бизнеса… мои сорок миллиардов деревянных – это так, мелочевка, всего лишь на какой-то сахарный заводик! Так вот, люди эти не очень любят словоохотливых. Имейте в виду.

– Ну-ну.

Татьяна вытащила из-под салфетки деньги, открыла свою сумочку, кинула туда пачку. Что ж, помалкивать, так помалкивать. Послушаем умных и опытных, поучимся. Пригодится. Он прав.

Городецкий налил еще, и они снова выпили. Сидеть в прохладе, пить прекрасный коньяк, есть изысканную пищу и помнить, сознавать, что у тебя в сумочке почти 50 миллионов рублей!.. Это же «Волга»! Тягунов будет очень рад машине, он мечтал о ней всегда, признался как-то… А от нее в смысле «отработки» многого и не потребуется: надо лишь попридержать на аукционе чьи-то документы, чьи-то отклонить, кому-то назначить другие сроки, кого-то уличить в неправильном оформлении банковских реквизитов, выписок, поручений и тому подобное – она сообразит, что делать. А вот документы Городецкого… Антона Михайловича пойдут по «зеленой улице», она постарается. Да нет ничего проще. Она на своем месте уже кое-чему научилась. Да и за ее спиной стоят Каменцев, Суходольский… Сделаем, Антон Михайлович! Не переживайте.

Однако хорохориться и преувеличивать свои возможности Татьяне позволил, конечно же, коньяк – сложности в проведении аукциона будут, и немалые, от нее в самом деле потребуются определенные усилия для того, чтобы сахарный завод оказался в руках Городецкого, но она  т е п е р ь  п о с т а р а е т с я!

Городецкий, внимательно наблюдающий за ней, облегченно перевел дух.

– Ну вот, женщина уже порозовела, хмарь с ее лица сошла. Это хороший признак. Можно и расслабиться. А, Таня?

– И чего вы со мной возитесь, Антон Михайлович? – игриво спросила она. – Договорились бы с Суходольским или, вернее всего, с Аркадием, мне бы поручили: надо сделать. И все. Я лицо подчиненное, начальник маленький.

Он засмеялся.

– Маленькие начальники как раз и делают большие дела. В том числе и в бизнесе. Большие люди, как правило, в стороне. Их редко видно или слышно. А что касается вас, Таня… Ну, не будет же Аркадий или Владимир Ефимович с документами моими возиться, на аукционе сидеть. Это все вы должны сделать. За это вам и платим.

– Большое спасибо. Я тронута вашей прямолинейностью.

– Большое пожалуйста. За прямолинейность извините. Лишнего сказал, да. Не обижайтесь. Мы с вами… ну, не совсем трезвые, ладно?

– Ладно, – махнула она рукой. – Наливайте, давайте еще выпьем.

– Ну вот, это другое дело. Гора с плеч.

Они закусили с новых тарелок, только что поданных все тем же расторопным официантом, и Городецкий стал разглагольствовать:

– Вы, Таня, все же побыстрей от той, прошлой своей жизни отходите – я имею в виду внутренне, понимаете? Изгоняйте из себя плебейку. Что было – быльем поросло. В прошлой жизни вы одна были – сейчас другая. Понимаете, о чем я говорю?.. Ну вот, хорошо. Знаю: в России сейчас многие зубами скрипят, реформы и политику ругают. А я вам откровенно скажу: нынешняя политика в России – наша крестная, добрейшая мать! Никогда на Руси такой не было и, боюсь, больше уже не будет. Как только государство окрепнет, станет на ноги… И куда бы мы без такой мамочки, а? – Городецкий ласково похлопал по Татьяниной руке. – Она нас родила, вспоила и вскормила. Конечно, мы – детки уродливые, все в мамашу. Все! – Он хмыкнул. – Ну да ничего, и уродцы на белом свете живут. Ха-ха-ха… Часто даже лучше, чем какие-нибудь умные красавчики, которые только и умеют языком болтать о каком-нибудь патриотизме и борьбе за светлое будущее народа. Да вы вспомните, Таня, времена не совсем уж и далекие – всех нас давили и мучили. Всех! Шаг влево, шаг вправо – стреляем! ГУЛАГ, одним словом. Как тут Солженицыну спасибо не сказать? И вообще всем, кто голову на плаху клал, большевистского этого режима не принимал!.. Слава Всевышнему, что он услышал-таки наши молитвы, послал на российскую землю Горбачева да Ельцина. Мы им золотые памятники должны поставить! Из чистого золота! На родине. Или где они захотят.

– Лучше у них на дачах, – засмеялась Татьяна. – Целей будут.

Засмеялся и Городецкий; потом поднялся, извинился, сказал, что шнурок на ботинке развязался, нужно выйти на минутку.

«Я теперь тоже трижды крестная мать, – думала Татьяна, оставшись одна. – Игоря сначала крестила, потом сама себя на убийство Бизона, сейчас жуликам такого ранга, как Городецкий, дорогу открываю. Я и сама давно уже преступница. Судить нас надо. Стрелять! За взятки, за то, что Россию Ховардам продаем, что родных и близких своих забыли… А они кровь за нашу землю проливали, города и заводы нам строили, о нас думали, о детях: чтоб нам лучше жилось, чтобы нам лучше елось и пилось… Сволочи мы! Все забыли! Сидим, жрем… А деньги-то чьи?.. То-то и оно. А мы все хапаем, тащим, и все нам мало. Квартира есть, машину надо. Потом дачу. Потом виллу возле Сан-Франциско или в Мюнхене, потом сахарный завод в Верхней Журавке… А потом что? Ну что еще можно деньгами сделать? А то: купить состав нефти в Тюмени, перегнать его в Грозный, Дудаеву, потом в Туапсе или Новороссийск и толкнуть за «бугор», тем же туркам. Да кому угодно, покупатели на такое добро всегда найдутся. А потом, если кто помешает этим заняться, можно и войну в Чечне организовать. Пусть Ванечка Морозов едет туда, летит самолетом, пусть убивает таких же, как и он сам, глупых и доверчивых…»

Она вытерла невольно набежавшие слезы, вздохнула. Глянула на часы, сказала вернувшемуся Городецкому, что ей пора ехать на вокзал – до отхода поезда оставался ровно час.

– Спасибо за ужин, Антон Михайлович. Теперь моя очередь угощать вас.

Он весело отмахнулся.

– Угостите меня хорошей новостью из Придонска, Татьяна Николаевна. Это и будет вашей платой за такой скромный ужин.

Он помог ей подняться, подозвал официанта, щедро с ним расплатился. Потом нанял такси и отвез ее на Павелецкий.

Простились они друзьями. Даже поцеловались.

Татьяна, как только приехала в Придонск, сразу же узнала новость: вчера в подъезде своего дома был убит Григорий Моисеевич Глухов. Хотел, как всегда, перед работой совершить утреннюю пробежку, надел спортивный костюм, вышел из квартиры и… Киллер ждал его в подъезде…

Новость эту Татьяне рассказала Изольда – она пришла встретить ее на вокзал.

Несколько дней Татьяна не могла прийти в себя.

Этим убийством предупреждали теперь и ее…

Глава четырнадцатая

Находящийся в Лондоне с делегацией Генеральной прокуратуры России и.о. генпрокурора Российской Федерации А. Ильюшенко сообщил, что российские инстанции обратились к Интерполу за содействием в поимке Дудаева в случае, если тот окажется за пределами Российской Федерации. При этом он подчеркнул, что такой шаг является одной из предупредительных мер. Было бы лучше арестовать его в Чечне, однако задача эта представляется трудной.

А. Ильюшенко напомнил, что в отношении Дудаева возбуждено уголовное дело, объявлен его федеральный розыск. Имеются документы о том, что еще накануне боевых действий на территории Чечни проводились массовые расстрелы. Только в одной из обнаруженных «братских могил» находились тела 500 человек.

ИТАР-ТАСС

Скрывающийся от российского правосудия генерал Джохар Дудаев пойман на днях в пригородной электричке. По крайней мере так утверждали саранские мужики, схватившие при выходе из последнего вагона жителя Грузии, как две капли воды похожего на опального генерала.

Это поразительное сходство неоднократно, как оказалось, доставляло невезучему кавказцу множество неприятностей.

– Недавно меня приняли в центре Москвы за его двойника, – сетовал он, – сломали ребро и потащили сдавать Павлу Грачеву.

Мужики пожалели опечаленного грузина и посоветовали ему сбрить «дудаевские» усы.

Из газет

28 апреля 1995 года с 00 часов до 12 мая этого же года президент России Борис Ельцин своим указом «О дополнительных мероприятиях по нормализации обстановки в Чеченской республике» объявил мораторий на применение вооруженной силы. В случае вооруженных провокаций действия подразделений федеральных войск определялись «в соответствии с обстановкой».

В этот день и несколько последующих активные боевые действия в Чечне не велись. Противоборствующие стороны хоронили убитых и вели разведку…

Две неприметные пыльные «лады» и грязный по уши «форд» больше часа пробирались по извилистой горной дороге из Ножай-Юрта в Ведено. Конечно, напрямую здесь всего тридцать-тридцать пять километров, но прямо и по хорошим дорогам, по асфальту он, Дудаев, давно уже не ездит – опасно. За ним по-прежнему шла настоящая охота, он не раз испытал это на себе, знал, что предатели чеченцы из так называемой оппозиции, те, кто не разделяет его взглядов на джихад, священную войну, бросаются доносить российским спецслужбам, а то и первому подвернувшемуся под руку офицеру федеральных войск, едва заметят его машины. Правда, охрана уже не раз меняла автомобили, он ездил и на «мерседесах», и на БМВ, и на «вольво», теперь вот на «форде». Но все равно нужно быть очень бдительным – тотчас, вслед, едва их машины пройдут через какое-нибудь горное село типа Шалажи, где у Дудаева много сторонников, но где полно и врагов, поддерживающих Беслана Гантемирова, летят с позиций российских войск мины и снаряды, а то и вертолет срывается с ближайшего аэродрома, рыщет в небе… Поэтому маршруты передвижений приходится выбирать тщательно, сверяясь по карте и принимая во внимание данные разведки. На шоссе Шали-Ведено ему лучше не показываться, во всяком случае днем, а стоит покружить, как сейчас, по горам, явиться в Шатой под утро или в самую темень – меньше риска быть схваченным или разорванным снарядом.