Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

– Хорошо, на сегодня все. – Залимхан поднялся, осторожно глянул вокруг себя. Но, кажется, никто за ними не следил, утренний весенний город жил своей обычной жизнью, и никто не обращал внимания на двух ничем не выделяющихся людей, беседующих о каких-то своих делах на скамейке в глубине сквера. – Ты придешь сюда два раза, – сказал Залимхан. – Через семь дней, а потом через десять, если я не приеду в первый раз. Время – это же. Купишь мне билет до Ставрополя. Поезд ночной, удобный, я спрашивал на вокзале. У тебя в доме мне появляться нельзя – не нужно, чтобы меня видели. Паспорт мой – на Владимира Сулейманова, инженера из Ташкента. Похож я на узбека, Саламбек? – белозубо и озорно улыбнулся Залимхан.

– За любую нашу восточную национальность сойдешь! – Саламбек слегка приобнял парня за плечи. – Да поможет тебе Аллах!

– И вам тоже! Скоро увидимся.

Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Основы военной разведки Саламбек знал и потому к изучению аэродрома и техники, базирующейся на нем, приступил вполне профессионально. Уже на следующий день после встречи с Залимханом он, взяв с собою прихваченный из Чечни мощный бинокль, который позволял видеть и в ночное время, отправился на юго-западную окраину Придонска. Сойдя с автобуса на конечной остановке, пошел к гаражам, густо усеявшим некогда просторный городской пустырь; миновав бесчисленные разномастные строения, Саламбек оказался на краю оврага, за которым как на ладони раскинулся военный аэродром с длинной, матово блестевшей сейчас на солнце взлетно-посадочной полосой, рулежными дорожками, стоянками самолетов, башней руководителя полетами, какими-то еще строениями. Впрочем, «какими-то» уже через полчаса наблюдения Саламбек называть их не стал – это были вполне конкретные, функциональные здания: склады запасных частей, гараж для нескольких грузовиков и заправщиков, здание пожарной команды, радарные установки с огромными лопухами – антеннами. Окулярами бинокля Саламбек нашел и штабной домик – небольшой, двухэтажный, собранный из стандартных панелей. По тому, что раза два мелькнула у этого домика женская фигурка в белом халате, Саламбек заключил, что тут же располагается и медицина.

Идя вдоль оврага, он делал вид, что ищет что-нибудь полезное для хозяйства. В овраг по старой памяти – когда-то здесь, на пустыре, была свалка – все еще валили всякий хлам. Саламбек выбрал еще несколько мест для своего НП, залег в высоком бурьяне, наблюдал и запоминал. Отсюда, с новой точки, хорошо были теперь видны капониры – укрытия для боевых самолетов. Саламбек не сразу сообразил, что это такое, так искусно были они вписаны в складки приаэродромной местности – небольшой холм, да и только; это потом, когда присмотришься, можно заметить бетонные дорожки, ведущие к взлетно-посадочной полосе. Из одного такого «холма» вдруг выкатили самолет – фронтовой штурмовик Су-25, остроносый, горбатый, с двумя килями-хвостами. Такие Саламбек видел в небе Грозного. Впрочем, он мог и ошибиться: перед ним, вполне возможно, появилась и какая-нибудь новая секретная машина, похожая на Су-25. С какой это стати летуны стали бы ее прятать в капонир? Вон транспортные брюхатые Аны стоят открыто, блестят на солнце крылья и фюзеляжи. Да и вертолетов ни от кого не прячут…

У самолета, который выкатили из капонира, суетились несколько человек в синих комбинезонах и офицерских фуражках; потом по лесенке в кабину забралась маленькая фигурка летчика в высотном шлеме и с лямками парашюта. Двигатели заревели, и машина плавно тронулась с места, покатила по рулежной дорожке.

На какое-то время Саламбек потерял самолет из вида – он ушел из окуляров бинокля влево, за постройки и холмы других капониров. Потом загрохотало с новой, удесятеренной силой, железный грохот стал приближаться, и вот почти над головой Саламбека, над гаражами, шоссе, юго-западной окраиной города – над всей великолепной мирной жизнью взлетела под большим, почти пятидесятиградусным углом серая стальная птица с двумя хвостами, с маленькими куцыми крыльями. Самолет был больше похож на ракету. Из двух сопел самолета-ракеты рвались острые желто-оранжевые языки огня, и штурмовик с сумасшедшей скоростью уходил в голубое чистое небо.

Саламбек, оглушенный грохотом турбин, на какое-то время забыл, зачем он пришел сюда, любовался полетом мощной машины. Зрелище и в самом деле было впечатляющее – человек в техническом прогрессе достиг очень многого!.. В следующую минуту Саламбек одернул себя – нужно было работать, продолжать наблюдение.

Разумеется, сидеть на краю города, любоваться в бинокль на взлетающие самолеты – проку мало. Нужно было максимально приблизиться к аэродрому, получить более конкретную информацию. Залимхан сказал четко: надо изучить подходы к самолетам, понять режим работы аэродрома, знать те метры, какие придется преодолеть группе захвата из засады, определить это место, точно, до секунды, рассчитать бросок – именно эти секунды позволят нейтрализовать экипаж, пилота, уже готового подняться по лесенке в кабину, и посадить в нее своего летчика.

Задача, конечно, была не из простых, но вполне выполнимая, вполне!

Саламбек неторопливо пошел вдоль оврага, по-прежнему наблюдая за взлетом самолетов. Взлетело девять машин, все одинаково двухвостые, с подвешенными под крыльями ракетами. Значит, сегодня у летунов серьезный день – боевые стрельбы. Где-то там, в западном направлении, куда умчались самолеты, полигон, там эти ракеты взорвутся, там будут оценены профессиональные качества летчика.

Идти пришлось долго. Снова Саламбек вышагивал за какими-то строениями, гаражами; потом он миновал автовокзал, перелез через развороченную трактором траншею с большими трубами, уперся вдруг в сетку-ограду; здесь начинался частный сектор – дома с садами и огородами. На ближайшем к Саламбеку огороде возились две женщины; потом к ним присоединился мужчина, разворачивающий рулон пленки. Одна из женщин подняла от лопаты голову, глянула в сторону Саламбека – чего это он там шастает, что за человек?

Внимание этих случайных людей Саламбеку было совсем ни к чему. Он пошел назад, к автовокзалу, оглянулся на ходу – да, отсюда, с этих огородов, наблюдать за аэродромом было бы гораздо удобнее, чем от тех гаражей. Тут до аэродрома рукой подать, мощное дыхание турбин слышалось совсем рядом. Однако лезть напролом нельзя – это может вызвать подозрения. Кто знает, жители этих прилегающих к военному аэродрому домов могут быть и проинструктированы соответствующим образом, предупреждены: и самим нельзя приближаться к границе летного поля, и если появятся какие-нибудь подозрительные люди, об этом нужно немедленно сообщить дежурному офицеру с телефона контрольно-пропускного пункта…

Жаль, за огородами густой молодой сосняк, а сразу за ним цель его наблюдения – самолеты. Из сосняка присматривать за ними в самый раз!

Не теряя направления, Саламбек проехал несколько остановок на трамвае. Какая-то сердобольная русская женщина, которой он сказал, что ищет часть, где служит брат-летчик, назвала ему остановку: «Красноармейская». «А дальше, милок, надоть пройти по асфальту – туды! – И она показала ему, куда именно. – Машины там ходють, но редко, в основном военные, ты попроси, они тебя подвезут. Там до аэродрома километра, может, два, а может, и полтора, я точно не знаю. И пешком можно пройтись, ничего страшного, через полчаса тама будешь, у ихней будки проходной…»

Конечно, эта рыхлая, громоздкая, с отечными ногами женщина меряла расстояние и время по себе; асфальтовую дорогу, ведущую к аэродрому, Саламбек прошагал по обочине минут за пятнадцать. Его много раз обгоняли машины: и военные грузовики, и разные там «жигуленки», и «москвичи» с офицерами за рулем, но он никого не стал просить остановиться и подвезти – ни к чему лезть людям на глаза, потом могут и припомнить, что вез такого-то, с такими приметами, лицо «явно кавказской национальности»…

Асфальт скоро уперся в желтый ухоженный домик КПП с большой красной звездой на зеленых воротах и со скучающим солдатом возле них. Саламбек к воротам подходить не стал, незачем – от солдата он никакой информации не получит. Пошел от ворот вправо, вдоль высокого сетчатого забора с грозными надписями: «НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ! ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА!» Путь ему снова преградил овраг, на этот раз небольшой, всего несколько метров в ширину, с сухим песчаным дном. Саламбек с удовольствием пошел по песку – и идти приятно, и видеть его никто сейчас не мог. Овраг скоро кончился, и он снова оказался наверху, в том самом вожделенном молодом соснячке, который зеленой щетинистой подковой охватил аэродром с северной стороны, укрывал его от любопытных глаз. Может быть, сосняк этот специально когда-то насадили, а может, он рос тут сам по себе, за что и похвалили при выборе места для военного аэродрома.

Похвалил лесок и Саламбек. И легенду на всякий случай приготовил: гуляет, дышит свежим воздухом в сосняке, выпить собрался (а в пакете-сумке у него припасены бутылка вина и несколько яблок. Конечно, если тут задержат да бинокль увидят… Нет, бинокль ни в коем случае показывать нельзя, он спрячет его за пазуху, под куртку… Скажет, что нашел)…

Короче, гулял по молодому леску близ военного аэродрома случайно забредший сюда человек «кавказской национальности», у которого была с собой бутылка спиртного. Бомж не бомж, но что-то похожее на него: небрит, обувь, да теперь и штаны в грязи – лазил где-то по оврагам да бурьянам…

Да, это новое место идеально для наблюдения. Саламбека в гуще сосняка с аэродрома видеть никто не мог, зато он видел все прекрасно! И распахнутые, близкие теперь высокие ворота капонира, и штурмовик, который с грохотом вернулся из полета, и технарей, кучкой сбившихся у самолета и что-то живо обсуждавших…

«До машины метров двести пятьдесят, – прикинул Саламбек. – Да, максимум».

Бинокль давал ему возможность видеть теперь все крупно. Вот молодой улыбающийся летчик сходит по лесенке на бетонку; ему помогают два технаря в голубых фуражках, снимают с него лямки парашюта; вот под колеса самолета подкладывают колодки… вот задом сдает тягач… из кабины его выглядывает прапорщик, сердится, что-то кричит… слов не слышно. А не мешало бы послушать, о чем именно говорят летчик и его обслуга после полета на полигон – попал ракетами в цель или нет? Вообще как прошел полет, когда следующий – днем или ночью, с боевой стрельбой или просто учебно-тренировочный полет. Все это нужно знать ему, Саламбеку.

Сетка забора в том месте, где сидел Саламбек, невысока и в двух местах порвана. Русские беспечны. Думают, наверное: кто полезет на аэродром, пусть и со стороны сосняка? Зачем? Американские разведчики (да и другие, наверное, тоже) все про этот аэродром знают – день и ночь наблюдают за Россией со спутников, а для своих тайн никаких нет – летают самолеты, ну и пусть себе летают, так нужно. Здесь, на огородах у аэродрома, какие могут быть шпионы? Люди здесь годами живут, у аэродрома коров, коз пасут…

Да, этот капонир, пожалуй, самый близкий к сосняку. Если пробежать двести пятьдесят метров, то у самолета можно оказаться минуты через три. В темноте легче подобраться к стоянке самолета еще ближе, без шума. А боевикам и нельзя шуметь, от этого зависит успех операции. Появление боевиков для летчиков и технарей должно быть полной неожиданностью, чтобы они ничего не успели предпринять. Внезапность, дерзость, решительность, продуманность каждой мелочи – вот что поможет нападающим. Да еще Аллах!

Так думал Саламбек, снова и снова вымеряя расстояние до капонира, прикидывая, с какой стороны лучше всего напасть группе захвата, как нейтрализовать технарей и летчика, не дать им вовремя сообщить дежурному наряду, вызвать подмогу, предотвратить угон боевой машины. В любом случае на все про все у них будут секунды! Секунды! Не надо забывать и о том, что в ту ночь – а захватывать самолет, конечно же, надо ночью! – в воздухе будут находиться и другие машины, что кто-то из летчиков получит немедленный приказ уничтожить поднявшийся в воздух штурмовик с таким-то бортовым номером, и помоги Аллах долететь  н а ш е м у  летчику-камикадзе до цели. В живых ему, конечно, не остаться, это ясно, но и те, кто будет обеспечивать захват самолета здесь, на аэродроме, тоже подвергаются не меньшей опасности. Все решат четкий план и точность его исполнения. И смелость боевиков, их решимость умереть, но задачу выполнить. И такие люди уже есть рядом с Саламбеком – Рустам, Аслан, Залимхан. Приедут еще, он знает это. Приедет летчик-камикадзе, с ним должны быть верные, знающие люди. Возможно, это будут тоже технари, те, кто служил в авиации, на аэродромах… Джохар и Шамиль подумают об этом…

Нужно сюда прийти ночью, изучить ночной режим. И прийти не раз. И знать расписание полетов. Значит, по ту сторону этой рваной сетки должен быть свой человек. И он должен сказать, когда будут ночные полеты с боевыми стрельбами. В ночь захвата под крыльями штурмовика должны висеть боевые ракеты, а не болванки. Удар самолета обязан быть мощным, предельно точным, смертельным! Точно таким же, какими они были там, в Грозном, когда «сухие» расстреливали город, президентский дворец, скопления боевой техники дудаевцев…

Разведка – нервное дело. Узнав сегодня все, что он только мог узнать с помощью бинокля, Саламбек вернулся уже в сумерках к оврагу, посидел на траве, успокаиваясь, переводя дух. Выпил вина и погрыз яблоко. Огляделся. Поблизости по-прежнему никого не было. Из частного дома по ту сторону оврага неслась музыка: «Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша-а…» Хорошо, можно теперь и про юбочку послушать. Годится. Тем более что самолеты уже не летали, рев турбин не заглушал музыки, слова слышались отчетливо. Видно, слышали «про юбочку» и на аэродроме… А вечер хороший, теплый. И вино славное, хорошо пошло по жилам, нервы греются и отдыхают. «Бомж» имеет теперь право и расслабиться…

На этот раз, возвращаясь, Саламбек не стал переться через овраг – малость захмелел, упадешь еще. Да и ни к чему теперь прятаться – его скрывали сумерки.

Он стал обходить овраг поверху; неожиданно оказался у братской могилы жителей города, расстрелянных немцами – об этом гласила надпись на громадной мраморной плите, – шел потом по улице из частных одноэтажных домов, поглядывал на старух, сидевших на лавочках…

Минут через десять он оказался, к своему удивлению, на трамвайной остановке. Выходило, что этот путь к аэродрому был самый короткий и удобный.

Запомнил.

Глава седьмая

Бабий век – сорок лет, иной и в шестьдесят износу нет.

Изольда Макарычева была из таких – здоровая, жизнерадостная, нерожавшая. Дети не мучили, спать не мешали, ела и пила всегда вволю и чего хотела. С мужем до войны в Чечне жили хорошо, зажиточно, ни в чем себе не отказывали. И все у них поначалу шло как по маслу – друг с дружкой ладили, любились нежно, не надоедали один другому. А когда насытились любовным счастьем, поняли вдруг, что надо бы им и третьего в семью, ребеночка. А его не было. Не получался. И так, и эдак приспосабливались, ничего не помогало. И по-современному тешились, с выкрутасами да с разными замысловатыми позами, а все одно – мимо пролетало. Не беременела Изольда, хоть плачь. И она плакала – и год, и другой, и пятый.

Муж заскучал, думать о чем-то стал, вздыхать. Потом на работе стал задерживаться, выпивать, буянить дома. Изольда его не пилила, Боже упаси! Старалась как-нибудь смягчить их общие страдания, любить мужа стала еще жарче, изобретательнее – может, это поможет снимет у него груз с души, а то, глядишь, от жара да совсем уж бессовестной страсти и проскочит к ней в материнское лоно счастье-живчик…

Нет, не проскакивал. То ли сил у мужа не хватало, то ли живчик слабенький был, не мог проскочить препоны, что оказывались на его пути, тут уж старайся не старайся…

И вот муж объявил однажды: ухожу я от тебя, Изольда Михайловна. Себя не ругай, не надо, не каждая женщина может быть матерью. И на меня не гневайся – сына хочу, дочку, род свой продолжать хочу. Нельзя, чтобы чей-то род на земле кончался на твоей смерти. Смысл человеческой жизни в том и состоит, чтобы продолжать себя в поколениях да совершенствоваться с каждым разом…

Изольда была мужественным человеком, волосы на себе рвать не стала, об стенку головой не билась. Отпустила своего Геннадия с миром. Хорошо они простились, по-людски. Он признался, что завел себе новую подругу, что она уже беременна и скоро они уедут в Москву. У нее там квартира на Дмитровском шоссе, рядом с новой станцией метро; мать у нее престарелая, умрет скоро, сама просила, чтобы дочь как можно скорее вернулась домой, иначе квартира достанется чужим людям – и так уже ходят через день, спрашивают: когда, мол, старуха, коньки отбросишь?

Изольда все это слушала, кивала сочувственно, говорила теперь уже бывшему своему мужу: «Конечно, Гена, ты правильно решил, я тебя понимаю».

Прощались они в ресторане гостиницы «Кавказ», что была в центре и в которой потом поселилось очень много боевиков, съехавшихся в Грозный со всего света. И в тот вечер зал ресторана был набит битком людьми с оружием, гулять тут становилось жутковато – того и гляди, какой-нибудь разгоряченный вином абрек схватится за свой «Калашников». Но ничего страшного не случилось, абреки пили и, обнявшись за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону, пели тягучие, рвущие душу песни… Шумно было, очень шумно!

Выпив, Геннадий полез к ней с поцелуями, плакал у Изольды на плече, выкрикивал: «Ты только скажи, Лизонька! Я ее брошу! Я тебя люблю! И ты меня любишь, я знаю. По живому рвем! А?! Пошли домой!»

Но Изольда хорошо знала Геннадия, по пьянке он все что угодно скажет и наобещает, а трезвый совсем другой, будет мучиться, думать, страдать. Нет-нет, пусть теперь идет к своей Насте, пусть она родит ему сына или дочку и пусть они счастливо живут в столице, на Дмитровском шоссе, в доме, что рядом со станцией метро. Пусть!

Придя домой, Изольда обревелась до хрипоты – мужа ей было жалко, а себя еще больше. Ну зачем, зачем она сказала ему там, в ресторане: дескать, женился – иди к ней, к Насте, она тебе теперь законная жена… Он же хотел вернуться домой, к ней, Изольде, просил, умолял: «Ты только скажи…» Может быть, он все же понял, что они не так просто встретились на этой земле, что он и она созданы друг для друга, что они оба – именно те две половинки, которые встречаются в жизни раз в сто лет! Пусть он сильно выпил и водка это плакала, не он, но сердце его говорило – вернись к Изольде, она тебе Богом дана, это надо понимать, идти с ней рука об руку всю жизнь, что бы ни случилось…

В прихожей позвонили. Изольда вздрогнула от этого неожиданного ночного звонка, приподняла голову, тихонько потом, крадучись, подошла к двери. За дверью был, конечно же, Геннадий, она это знала наверняка – кто еще станет звонить к ней в три часа ночи?

– Лизонька, родная, открой… Слышишь? Это я.

Она не открыла, пересилила себя. А так хотелось открыть! Руку кусала, кричала внутренним беззвучным криком, плоть ее кричала – Изольда, открой! Последний раз!..

Он звонил еще; негромко, понимая, что ночь, стучал в дверь, а потом опустился на ступеньки, да так и заснул на корточках, проспал до утра…

Когда Геннадий уехал из Грозного, она стала понемногу успокаиваться. Жизнь, кажется, входила в новое русло, в котором, может быть, и для нее найдется отдушина – вдруг она сумеет еще раз обрести счастье. Но осенью девяносто первого к власти в Чечне пришел генерал Дудаев, и для русских началось светопреставление: их стали из республики выживать, на них посыпались угрозы и оскорбления, их унижали… Так протянулось три кошмарных года, а в конце девяносто четвертого явилась российская армия-спасительница, и на головы жителей Грозного посыпались бомбы, снаряды и мины, дружный треск автоматных очередей перемежался с безжалостно точными выстрелами снайперов. Слезы и кровь полились рекой. Город, красивый южный город, который десятилетиями строила вся страна, некогда могущественный и дружный СССР, разрушили за месяц. Конечно, ломать – не строить, ума тут особого не надо. Толстосумы-правители сводили счеты между собой, с помощью армий выясняли отношения, устроив грандиозное побоище, и, как всегда, жертвами стали простые смертные, в том числе и она, Изольда Макарычева, обычный товаровед из обычного универмага на улице Космонавтов. И все же ей повезло больше других – она осталась жива, даже не ранена. А ведь смерть была рядом с нею, она не раз и не два видела трупы и молодых российских солдат в центре Грозного, и разорванных на куски грозненцев. Обглоданный собаками человеческий скелет видела! До сих пор перед глазами стоит. Это непередаваемый словами, неописуемый ужас!.. Кого этим зрелищем хотели запугать? Чеченцев, чтобы слушались русского президента? Или русских солдат, наводящих в Чечне «конституционный порядок»? Но при чем тут они, простые люди, поселившиеся на этой земле, в этом городе много лет назад и мирно, дружно жившие бок о бок?! За что их-то уничтожали и продолжают уничтожать и по сей день? Война в Чечне идет пятый месяц, есть тысячи раненых и убитых с обеих сторон, десятки тысяч сорваны с места, стали, как и она, Изольда Макарычева, беженцами в родной стране. Как все это осмыслить, понять?

Тяжело вздохнув, Изольда поднялась с постели. Подумала машинально: «Хорошо вот, нашлась добрая душа, Татьяна Морозова, пустила к себе, приютила. А так бы… Иди, куда хочешь! Никому до тебя дела нет!»

Зажгла на кухне свет, глянула на часы, вмонтированные в один из кухонных шкафов. Десять минут второго ночи. За черным окном – ветер, холодный дождь. А в доме – тепло, уютно. Какое это счастье – крыша над головой! Была бы эта квартира ее! Но… Татьяна с Тягуновым живут в особняке, у них «медовый месяц», зачем им мешать? И они пережили за эти последние недели много, пусть успокоятся, придут в себя. Да и ей самой стоит подлечить нервы – она ведь тогда, в истории с Бизоном, чуть-чуть не загремела. По-всякому ведь могло повернуться. Все четверо – Тягунов, Татьяна, Изольда и Игорь – могли, в лучшем случае, оказаться в тюрьме, но мафия могла расправиться с ними и по-другому, если бы они не приняли их условий. Зачем мафиози лишние свидетели?

Но повернулось все иначе, их оставили в живых; более того, взяли в свое дело, дали аванс на будущую жизнь – свободу всем четверым, Татьяне с Тягуновым особняк в рассрочку, хорошую работу. Живите, мол, работайте, но помните, ни на час не забывайте, кто все это дал и почему. Мафия посадила их всех четверых на золотую цепь, с которой не сорвешься, а сидеть на ней вроде бы приятно.

Изольда как-то спросила об этом Татьяну – мол, что же это мы из крайности в крайность: то воевать с мафией взялись, а теперь – с ними заодно, так получается?

Татьяна тогда вспылила: наговорила ей. «Неужели ты такая глупая, что не понимаешь: плетью обуха не перешибешь?» Но, поостыв, попросила у нее прощения, призналась: «Ты не думай, Лиза, что я все забыла. Я себе не изменила. И мы еще скажем о себе, напомним, пусть они не думают… Но, чтобы победить врагов, с ними нужно подружиться, войти в доверие, узнать о них все. Понимаешь? Слабые места разузнать. А потом уже бить – раз и навсегда!»

Разговор этот был в особняке после скромного того новоселья. Изольда, честно говоря, что-то не очень поверила Татьяне – одно дело, когда человека прижимают к стенке, вынуждают защищаться, кулаки сжимать или за автомат браться, а другое, если тебе дарят, пусть и в рассрочку, огромный домище, устраивают на престижную работу, мужа (даже не мужа – жениха!) повышают в должности и в звании. Какая тут может быть «месть»? Зачем? Где логика? Скорее всего, Татьяна сказала это для красного словца, может быть, ей неудобно перед Изольдой. Еще месяц назад Татьяна была другим, обиженным, несчастным и воинственным человеком, а теперь это важная, высокопоставленная по областным масштабам дама, живущая в прекрасном особняке, обеспеченная и обласканная вниманием вышестоящих начальников. Чего ей, в самом деле, желать еще? Конечно, ни сына, ни Алексея не вернешь, но нужно думать о жизни, а у женщины есть еще и возможность восстановить утраченное – выйти замуж и родить сына. Или дочь.

Чайник закипел, засвистал совсем по-утреннему – весело и радостно, ему, конечно, все равно, что уже половина второго ночи, что хозяйка не спит, ломает голову над прямо-таки философскими проблемами…

Хозяйка… какая она, к черту, хозяйка?! Чайник и тот Татьянин. Они с Тягуновым сразу же купили себе самовар, угощали из него и Каменцева с Дерикотом, и прокурора Шипунова, ну и, разумеется, ее, Изольду. Застолье у них в тот раз вышло славным, все остались довольны. На радостях Татьяна сказала Изольде: «Лиза, ты живи пока в моей квартире, ни о чем не беспокойся. Прописывать я тебя, правда, не буду, не обижайся. За особняк этот долго еще платить, он очень дорогой, и как еще жизнь повернется. Обживемся вот со Славой, распишемся, ребеночка заведем… а тогда посмотрим. Я помогу тебе встать на ноги. Может, и с жильем как-нибудь уладим. А пока что с нами будешь жить, а? Как ты на это смотришь? У меня работа такая, что времени ни на что не будет, даже на ребенка, а тут еще хозяйство, дом… Мы тебе платить будем со Славой, не обидим. Подумай. Время еще есть, рожать я собираюсь в октябре, если даст Бог…»

Вот как она заговорила,  г о с п о ж а  Морозова! Не успела превратиться из безработной в начальницу, а уже заявляет – времени на ребенка не будет, хозяйством некогда заниматься!.. Короче, ей, Изольде, предложили стать у  г о с п о д  Тягуновых (Татьяна наверняка возьмет фамилию Вячеслава Егоровича) домработницей и по совместительству нянькой. Две обязанности за одну зарплату, или как это Татьяна назовет, может быть,  ж а л о в а н ь е? Что ж, госпожа Морозова, мерси, данке шен, сэнкью!..

Изольда обожглась горячим чаем, закашлялась. Пришлось попить из-под крана холодной воды, остудить рот. Глоток ледяной почти влаги остудил заодно и ее разгоряченную фантазию – и чего понесла, зачем? Люди приютили ее, оставили жить в двухкомнатной квартире, думают о ее будущем, а она тут пыжится, из себя выходит, мол, спасибочко вам за эти заботы, господа хорошие, сэнкью, мерси и больше не проси. Дура набитая, конечно. Это ж типичный сволочной бабский характер. А подумала бы: богатыми ведь тоже не все становятся, чего завидовать, точить себя?! Богатство – это как счастье, которое может с неба свалиться, от родителей перекочевать или достанется тяжким, каждодневным, изнурительным трудом. Кто-то гуляет да звезды считает, а кто-то вкалывает день и ночь, копейку к копейке складывает, о будущем думает. Да чего тут Америку открывать: в школе еще проходили дедушку Крылова, басню про попрыгунью-стрекозу кто не помнит?.. То-то. Нужно спокойно на все смотреть, другим не завидовать. Можешь и умеешь хорошую, достойную человека жизнь себе и семье обеспечить – честь тебе и хвала, молодец! А не можешь – иди в домработницы. Гордыню чего зря показывать, на других коситься? Люди и должны по-разному жить. Потому что все разные, у всех разные способности, каждый по способностям и должен получать. Потребности, конечно, у всех одинаковые, увы, всем хочется и сладко кушать, и мягко спать. Да работать бы поменьше…

Ладно, раз Татьяна решила, что ей, Изольде, красная цена – жалованье домработницы, значит, так тому и быть. Надо смириться.

Разум говорил Изольде одно, а гордыня ее все же противилась. Свои сорок она прожила хорошо, независимо. Высшее образование, работа на хороших должностях, руки-ноги целы, голова вроде бы не совсем глупая, для бабы – в самый раз, статью природа не обидела. Что ж в такие цветущие годы себя хоронить? Она и сама бы еще смогла… еще как бы смогла  с в о е  дело открыть. Ей бы денег, стартовый капитал, как теперь говорят, миллиончиков бы двадцать пять, не меньше, на первоначальный оборот. Разве она не в торговле работала, разве она ничему не научилась за пятнадцать лет?!

Научилась. И сможет повести дело не хуже других. Но деньги, черт бы их побрал, деньги нужны! Богатенькие, дайте бедной, но предприимчивой и надежной бабенке взаймы!.. Хотя что это она – баба, бабенка? Женщине – симпатичной и неглупой, с большим опытом работы в торговле, с желанием поработать, стать независимой, состоятельной, как и прежде.

«Дерикот! – подумала вдруг Изольда. – А почему нет? Мужик что надо. И богат, и, насколько я поняла, не жадный. Попрошу у него. В долг, под проценты. Ему же выгодно, навар получит. И чем он рискует? Меня он знает, я у него работаю. Выгонять вроде бы ни меня, ни Игоря не собирается (Игорь все еще в гипсе, бедняга!). И Феликс поглядывает на меня весьма выразительно. Весьма! Я этот взгляд сразу поняла, еще тогда, в магазине, когда пришла к нему в первый раз наниматься на работу. Но влез этот бугай, Жорка Бизон, все испортил… Однако совесть моя, если уж на то пошло, да и тело тоже перед Феликсом чисты – не было же ничего с Бизоном, не было! Я все ему, Дерикоту, объясню, все расскажу. Если, конечно, он захочет меня слушать».

Феликс слушал ее внимательно. Говорили они в директорском кабинете магазина, с глазу на глаз. Дерикот сначала поинтересовался, как, мол, поживает Татьяна Николаевна, налаживается ли у них с Тягуновым жизнь в особняке, не омрачает ли что-нибудь их «медовый месяц».

В голосе Дерикота звучала легкая ирония, какой-то глубоко скрытый гаденький намек, но Изольда не разобралась в тонкостях интонаций Феликса и двусмысленности вопроса, ответила просто – все у них нормально, и тема была закрыта.

– Ну и ладно, – не стал настаивать Феликс, спросил: что ее привело к нему, чем она так взволнована?

– Феликс Иванович, – не стала и она тянуть ненужную дипломатическую волынку. – Выручите меня, а? Дайте взаймы, кредит.

– Сколько и зачем? – быстро и вполне заинтересованно спросил он.

– «Лимонов» двадцать пять, на оборот. Хочу свое дело открыть. Купить кое-что, перепродать… Не мне вам рассказывать.

Он закурил, помахал в воздухе все еще горевшей спичкой, снова с интересом глянул на нее.

– Деньги по нынешним временам просишь небольшие, Изольда Михайловна. Настоящий капитал не скоро накрутишь, годы уйдут.

– Да мне бы из нищеты выбиться, Феликс Иванович, на квартиру собрать! – горячо перебила она, и голос ее звучал очень искренне.

– …Но чтобы и их получить, нужны гарантии, – он как бы и не слышал ее горячей реплики. – Откуда мне знать ваши замыслы: получите деньги, сделаете дяде Феликсу ручкой… а?

– Я не ваш Городецкий! – неожиданно для себя вспылила Изольда и тут же пожалела о сказанном – и дернул же ее черт за язык! Но слово не воробей…