Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

– Вот и не нужно, чтобы это горе пришло в каждый наш дом, – говорила Люся. – У меня предложение… Это, можно сказать, задание от газеты: давайте напишем Обращение к президенту России и опубликуем его на наших страницах. Прямо к Ельцину Обращение, Тамара Витальевна! Пусть его ваши женщины подпишут.

– Да я и не знаю, Люсенька, что вам сказать… – Тамара Витальевна вытерла глаза, спрятала платочек в карман служебного халата. – Что это даст? Будет ли Ельцин его читать?

– Даст, Тамара Витальевна! Нельзя молчать. Народ должен высказывать свое мнение о политике и о том, что у нас в стране происходит. Зачем молчать? Сегодня Игоря привезли, завтра еще кого-нибудь. Надо всем нам протестовать против этой войны. Это же второй Афганистан, как вы этого не понимаете?! У вас дети есть, Тамара Витальевна?

– Есть, конечно, – вздохнула вконец расстроенная женщина. – Сыночек у нас с Юрием, Ромочка. В третий класс ходит. Отличник, папа на него не нарадуется.

– Вот и пусть радуется всю жизнь! – тут же подхватила Люся. – И другие отцы тоже. А мы, женщины, должны восстать против войны. Я, собственно, не оригинальна в этой идее, Тамара Витальевна. Активисток у нас в стране много уже, вы о них знаете. «Солдатские матери», в Госдуме фракция «Женщины России» – все они против войны выступают… Женщины-матери не сидят сложа руки. И мы с вами не должны сидеть. Мы тоже можем сами себе большую пользу принести. Главное – не молчать, действовать. Как Лисистрата хотя бы.

– Это… кто, простите? – несмело спросила Тамара Витальевна. Они сидели в холле гостиницы друг против друга в глубоких потертых креслах, говорили уже минут сорок. Было раннее солнечное утро, день снова обещал быть жарким, безветренным – душно стало с самого утра. Хорошо, что над головой вращал лопастями и давал прохладу большой вентилятор, охлаждал их разгоряченные лица.

– Лисистрата?! – удивилась Люся и хотела было деликатно упрекнуть жену офицера: ну как же вы не знаете эту замечательную женщину?! Но вовремя спохватилась, кратко рассказала Красильниковой забавную, но полную антивоенного смысла историю бунта женщин в Древней Греции.

– Ну, это когда было! – улыбнулась Тамара Витальевна и глянула на часы. – И таким способом, как Лисистрата, наверное, наших мужчин не заставишь бросить оружие… Жизнь другая.

– Жизнь другая, да, но суть одна: хватит воевать! – горячилась Люся. – Вот я и предлагаю вам: давайте напишем Обращение. Текст его я заготовила. Я же сюда не просто так ехала… – Она протянула Красильниковой листок. Та внимательно прочитала, снова вздохнула:

– Ой, не знаю, Люсенька. Будет ли с этого какой прок? Но давайте попробуем, конечно. Сколько можно молчать… А что от меня-то требуется?

– Вы назовите мне фамилии женщин, мужья которых воюют в Чечне, я или мы с вами вдвоем соберем их подписи… Вы первая, так? Подпишетесь?

– Конечно.

– Ну так давайте с вас и начнем.

Красильникова старательно, как школьница, вывела свою фамилию под текстом Обращения, приписала еще: «Жена командира эскадрильи, капитана ВВС России».

– А сколько всего у вас летчиков? – спросила Люся.

– Ну… улетели все три эскадрильи, значит, тридцать шесть. Да штабные, экипажи транспортных самолетов… техники… Там много людей, Люсенька, я точно и не знаю, сколько.

– Ну, транспортников мы трогать не будем, пусть будут только боевые летчики, – говорила Люся, слабо, конечно, представляя себе структуру авиационного полка. Но ей хотелось, чтобы Обращение к президенту России подписали прежде всего жены боевых летчиков, к ним быстрее прислушаются – ведь эти летчики гибнут в первую очередь, это их сбивают в небе Чечни! И сколько уже машин упало на ее горы и леса? Три? Пять? Восемь?

Тамара Витальевна, вспоминая, диктовала Люсе фамилии жен летчиков, их адреса (кого помнила), а Вобликова все это аккуратно записывала. Когда список перевалил за тридцать человек, Красильникова спохватилась:

– Надо идти, Люсенька! Марине надо помочь, я обещала. Да и все другие наши женщины… В девять я меняюсь… А вот и сменщица моя пришла… сколько же мы с вами проговорили, Бог ты мой! Почти полтора часа!.. Доброе утро, Света! – Тамара Витальевна вскочила, пошла навстречу молодой рыхлой женщине, только что вошедшей с улицы в настежь распахнутую дверь гостиницы. – Вот, познакомься, у нас гостья из редакции, журналистка – Люсенька. Я ее в двести первом номере поселила, в люксе. Ничего-ничего, начальства никакого сейчас нет, пусть поживет.

Люся и Света приветливо кивнули друг другу, разошлись по своим делам. Тамара Витальевна стала сдавать дежурство, а Люся поднялась к себе в номер, взяла диктофон, очки от солнца, запасную ручку.

Когда она спустилась вниз, Красильникова уже ждала ее; на голове у Тамары Витальевны была черная косынка, точно такую же она предложила и Люсе. Так они и отправились на похороны военного летчика старшего лейтенанта Военно-Воздушных сил России Игоря Студеникина…

…Гибель летчика для Степянки, где полк стоял уже несколько десятков лет (перебазировался сюда с западной границы СССР еще в пятидесятых годах), – событие, увы, нередкое: два года назад при выполнении учебно-тренировочного полета погиб молоденький лейтенант, всего год назад окончивший летное училище. Чуть раньше, в девяносто втором, при заходе на посадку в условиях плохой видимости практически мимо ВПП, взлетно-посадочной полосы, сел еще один лейтенант; его самолет развернуло, потом он опрокинулся на фонарь кабины и загорелся… Теперь вот Игорь Студеникин…

Похоронная процессия, двигавшаяся по центральной улице Степянки, состояла в основном из женщин, державших за руку детей. Дети испуганно жались к матерям, с напряженными лицами слушали рыдания Марины Студеникиной – высокой красивой брюнетки в черном платье и черной косынке; рыдания эти не мог заглушить маленький духовой оркестр из местных жителей-музыкантов – их было человек семь. Впрочем, оркестр, кажется, и не старался заглушить печальной своей мелодией это новое для Степянки горе, траурная музыка терзала душу, выворачивала ее наизнанку, заставляла думать, искать ответы на вопросы: почему погиб молодой, в расцвете лет мужчина, отец двух маленьких девочек? Зачем? Во имя чего? И как теперь жить дальше этой осиротевшей, потерявшей кормильца семье?

Оркестр плакал; труба в руках тощего пожилого музыканта в летной кепочке с американскими буквами LAS VEGAS выводила горестно-прощальное, что трудно передать словами; мелодия шла из глубины потрясенного и сочувствующего сердца и точно так же отзывалась в других сердцах; голос трубы, высокий, женский, легко находил путь в самую глубину души, мучил ее, заставлял сопереживать и думать о чем-то возвышенном, неземном, что недоступно простому человеческому разуму; трубе вторил баритон – рассудительно и тоже горестно, по-мужски: что, мол, поделаешь… Крепись, живущий!.. Баритон вел свою мелодию, она, как вьюн на палисаднике, обнимала в согласии и тоске жалобный голос трубы, дополняла его; тенор и альты покашливали, тянули в согласии меланхолически минорную мелодию, создавали для рыдающей трубы мощный трагический фон; и совсем уже довершал архитектонику медленного похоронного марша бас. В руках здоровяка музыканта он казался игрушкой, но «игрушка» эта стонала раненым русским медведем, ни за что ни про что подстреленным на лесной просеке загулявшим заезжим браконьером…

А Марина Студеникина кричала на всю улицу, на всю Степянку, на весь мир:

– Иго-о-о-орь!.. Родно-о-о-ой ты мо-о-ой!.. Как же мы без тебя будем жи-и-и-ить?! Игоре-е-ша-а-а…

Крик вдовы хлестнул всех по нервам. Многие женщины заголосили, завыли. Почти у каждой сейчас нашелся повод поплакать и погоревать: остались теперь без мужей уже три жены летчиков; у одной женщины разбился на мотоцикле сын; у другой похитили и, изнасиловав, убили дочь; у третьей не стало матери; четвертая не дождалась в далекие сороковые мужа с войны; пятая рыдала от неустроенности в жизни, от тоски, одиночества и нищеты, оттого, что только слезы и могли на какое-то время облегчить ее душу; шестая и сама не знала, отчего плакала, сердцем понимая, что пришла на их землю Большая Беда, что трудно, очень трудно сопротивляться ей… и у остальных нервы не выдерживали траурной музыки Горя и Беды, только она и была сейчас с ними: ведь никто не видел, что осталось от летчика, не видел его лежащим в гробу, окошко в железной крышке закрыто марлей. Страшно было бы увидеть то, что осталось от еще совсем недавно живого и жизнерадостного Игоря Студеникина…

Но слезы и плач тех, кто шел сейчас за гробом летчика, были едины: они протестовали против насилия и войн, против горя и несчастий, бед и самой смерти. Что еще оставалось делать этим беззащитным сейчас матерям и вдовам, женам и сестрам, тещам и чьим-то крестным, бабушкам и молоденьким девушкам, если сила на стороне мужчин, если в их руках власть и оружие, если они никак не могут и не хотят научиться жить в мире и согласии – все чего-то делят, спорят, ссорятся, потом пускают в ход пулеметы и автоматы, бомбы и ракеты и делают несчастными женщин, своих детей…

Конечно, в похоронной процессии были и мужчины; мелькали в опущенных руках голубые околыши фуражек, и чья-то седая, трясущаяся голова, и наполненные застывшим навек горем глаза, постукивала по твердому горячему асфальту палочка… слышались растерянные тихие слова, вздохи, сморкание – мужчинам, даже военным, тоже очень трудно сдержать слезы и отчаяние…

Процессия вышла на окраину городка; пыля, пошла теперь по накатанной полевой дороге к видному уже кладбищу. Осталось для военного летчика Игоря Студеникина каких-то полкилометра земного пути. И эти медленные и горестные пятьсот метров, которые он пролетал на своем быстром самолете за какие-то секунды, прошли в горьком молчании людей, провожавших его к месту вечного успокоения. Лишь вдова, Марина, всхлипывала, заламывала в неутешном своем горе руки да маленькая дочка Студеникиных все теребила свою старшую сестренку, спрашивала поминутно: «А папа навсегда умер, да? Он не пойдет с нами домой?»

У свежеразрытой песчаной могилы процессия остановилась. Гроб сняли с грузовика, поставили у широкой ямы для последнего прощания. Говорил хорошие слова о летчике Студеникине подполковник, заместитель командира полка, потом его боевые друзья – трое из них и привезли останки Игоря в Степянку…

Ахнули залпы траурного салюта, сорвались с кладбищенских берез испуганные сороки, упала без чувств черная от горя вдова…

Ах, Чечня-Чечня! Что же ты натворила? Зачем затопила горем и слезами и этот небольшой городок в степном российском безбрежии, как и миллионный Придонск, куда уже привезли из Чечни девятнадцать трупов солдат и офицеров; и город невест и новых вдов Иваново; и утонувший в слезах жен погибших Майкоп… А Волгоград? А Псков?.. Рязань… всю Россию! Зачем?! Что же ты, Господь наш Всевышний, и ты, Всемогущий Аллах, что же вы спокойно взираете с небес на то, что происходит на Земле? Разве не можете образумить правителей? Почему не спешите напомнить им о том, что все люди на Земле – и православной, и мусульманской веры, да и других тоже – братья, что убивать друг друга – величайшее преступление и тех, кто стравливает, вооружает народы, и тех, кто берет в руки оружие!..

Услышь стоны и мольбы несчастных женщин, Господь Бог!

Посмотри на слезы сирот и калек войны, оставшихся без крова и надежд, о, Всемогущий Аллах!

Помиритесь, народы! Бросьте воевать! Не стреляйте друг в друга! Ведь Жизнь – это величайшее благо!..

Под Обращением к президенту России Ельцину подписались двадцать семь женщин – практически все жены тех летчиков полка, кто был в Чечне. Оказалось, что несколько пилотов не успели еще обзавестись семьей, другие были в отъезде – нашлись в областном центре неотложные дела. Но двадцать семь поставили на листках, с которыми Вобликова и Тамара Витальевна ходили по домам, свои подписи и адреса. И конечно, все подписавшиеся «лейтенантши» и «капитанши» были за то, чтобы война в Чечне прекратилась и чтобы их мужья прилетели домой живыми и здоровыми.

Глава восемнадцатая

Дудаевская генпрокуратура возбудила против Бориса Ельцина уголовное дело по факту массовых убийств в Чечне и выдала ордер на его задержание, сообщил депутат Совета Федерации Виктор Курочкин.

…Вечером дежурному по УВД позвонил неизвестный и сообщил: в Воронеже, на улице Остужева в доме № 11 в электрощите между третьим и четвертым этажами лежит боевая граната РГ-42 с запалом. Специалисты выехали немедленно, но чтобы обезвредить опасную находку, потребовалось время – работы закончились уже ночью. Жители дома, взволнованные происшествием, потребовали немедленного расследования.

Из газет

От городка атомщиков до самой станции – примерно два километра. На работу и с работы персонал Ново-Придонской АЭС возят на автобусах, желающие пройтись-прогуляться по утрам вышагивают по широким асфальтовым дорожкам сбоку от мостовой, а владельцы автомобилей чувствуют себя вполне независимыми людьми, ездят как им удобнее.

Торговля в Ново-Придонске сосредоточена, конечно же, в жилом массиве. Тут и магазины, и киоски «Роспечати» с газетами и журналами, и коммерческие ларьки. Но и возле самой станции, у центральной проходной, прилепились, как гнезда ласточек, пять-шесть ларьков. Тут самое необходимое, что может купить работник АЭС перед сменой: газеты, фрукты, парфюмерия, молоко и мороженое, книги. Киоска с алкогольными напитками сюда и близко бы не подпустили, и потому Рустам с Асланом и избрали для торговли самый что ни на есть нейтральный и необходимый продукт – фруктовые напитки. Месяц май стоял жаркий, температура воздуха все дни держалась у отметки 30, и торговля их шла довольно бойко. Воду покупали и до начала работы, и в течение дня кто-нибудь да выскакивал за проходную, брал несколько бутылок с кока-колой или пепси (на всю смену!), и на пересменках атомщики не проходили мимо торговой точки двух заботливых и предприимчивых кавказцев, хвалили их:

– Ну вот, молодцы, ребята! Хоть вы о нас позаботились. А то нашим все до фени. Глотай сырую воду из-под крана. Спасибо!..

Торговая точка у Рустама с Асланом примитивная: два стола со складывающимися, как у кровати-раскладушки, ножками, пластмассовые ящики с напитками или просто упакованные в пленку, в прочный полиэтилен высокие бутыли, стопки бумажных стаканчиков да ведро с водой. Все чисто, культурно. Подходи, покупай, пей. Для использованных стаканчиков у них приспособлен большой картонный короб, который Рустам или Аслан опрокидывают в мусорный контейнер неподалеку. Торговля идет по всем правилам, даже строгая какая-то дама из районной СЭС не смогла ни к чему придраться.

…В разведку они ходят по очереди. Один сидит у столов с напитками, другой под каким-нибудь благовидным предлогом отправляется путешествовать вдоль забора: то камень ищет (надо под ножку стола подложить), то палки-распорки для тента понадобились – уж больно горячо светит солнце, даже для них, кавказцев, привычных к теплу, и то жарковато…

Походы эти вдоль забора, надо сказать, им мало что дали: забор высокий, из толстых бетонных плит, поверху – колючая проволока и тонкие сигнальные провода под напряжением. По углам, по периметру, стоят кое-где телекамеры, перелезть незамеченным и думать нечего. Со стороны реки – станция стоит прямо на берегу Дона – попасть на территорию станции тоже сложно, на чужого человека сразу же обратят внимание. На берегу маленькая пристань, белый быстроходный катер снует туда-сюда, что-то и кого-то возит – наверное, этот катер имеет отношение к АЭС. Но знакомиться с людьми на пристани опасно, они бы сразу насторожились – запретная зона. Как, мол, сюда попали, граждане?

Рустам вернулся из очередного, мало что давшего похода, сел рядом с Асланом на корточки, хлебнул из стаканчика пепси, сказал вполголоса:

– Надо что-то другое придумать, Аслан. Через забор нигде не получится. Глухо.

Аслан покивал, ничего не ответил. Оба они раздумывали над тем, как выполнить задание, вспоминали, чему их учили на горной базе недалеко от Рошни-Чу, где делали из них диверсантов. Занятий было немного, время поджимало, и классных подрывников-диверсантов из них пока не получилось. Но заложить взрывчатку они умели и элементарными знаниями в подрывном деле обладали. Квалифицированным спецом мог считаться Саламбек: он как-никак служил в армии, был в свое время в Афгане на сержантской должности в саперной роте, не раз участвовал в разминировании дорог и мелких объектов. О саперах много сказано – и подрывались, и калеками становились, но вот Саламбеку повезло, жив и здоров… Он тоже, кстати, приезжал сюда, ходил, смотрел… Решил однозначно: «Человека надо тут найти. Без помощника мы на станцию не попадем».

Для Рустама и Аслана вывод Саламбека не стал неожиданностью, они и сами это поняли через несколько дней, покрутившись у АЭС. Да, надо было знакомиться с кем-то из обслуживающего персонала, с таким человеком, который свободно передвигался бы по территории всей станции, знал ее устройство и уязвимые места. Но главное, чтобы он был на автомобиле, которые вон свободно въезжают на территорию и выезжают.

Через три-четыре дня наблюдений за жизнью станции и ее воротами Рустам с Асланом определили, что поиски их идут в правильном направлении. На территорию АЭС можно было попасть с помощью кого-нибудь из шоферов – через ворота за день проезжало десятка два автомобилей: директорская белая «волга»; зеленый вагончик УАЗ с красными крестами на дверцах; «рафик», сновавший туда-сюда с одним водителем; громоздкий МАЗ, который возил куда-то в глубь территории станции жидкий, плещущийся в кузове бетон; красный неповоротливый автобус «икарус» – этот явно привозил какую-то иностранную делегацию; мусоровоз-КамАЗ, он за день делал два рейса; желтый пикап-«москвич» с водителем и теткой в белом халате и кокошнике (буфетчица, скорее всего); фургон на базе «газона», на борту которого был нарисован пингвин – конечно же, это продуктовая машина-холодильник, что-то возит для столовых и буфетов…

Еще через пару дней Рустам с Асланом знали даже график движения этих машин. Правда, он не всегда соблюдался водителями, но тем не менее можно было записать, а лучше запомнить:

1. Директорская «волга» появлялась к восьми утра, в половине девятого уезжала, а через час возвращалась…

2. Желтый пикап с буфетчицей привозил из жилого массива (видно, из кондитерской) свежие булочки и пирожные к 11 утра.

3. МАЗ с раствором являлся к девяти, сигналил у ворот, рычал нетерпеливо – раствор есть раствор.

4. Мусоровоз первый раз вывозил контейнеры в половине десятого утра, потом – около трех дня.

5. УАЗ с медицинскими крестами сновал через ворота по три-четыре раза в день…

К кому из этих водителей сделать пробный осторожный шаг? Кто может оказать им невольную услугу, о которой догадается только потом? Ведь никого же не попросишь – завези, мол, кое-что в своей машине на территорию станции…

Жизнь сама решила их проблемы.

…Контейнер с мусором, в который Рустам с Асланом вываливали использованные стаканчики, был полон уже несколько дней, а мусорщик на заляпанном и неприглядном своем КамАЗе все ездил мимо, делая вид, что не замечает этого. Но в одно прекрасное утро он все же остановился. Чертыхаясь, манипулируя рычажками на платформе машины, шофер вывалил в высоченный кузов содержимое контейнера, потом сбросил рукавицы и направился к торговой точке наших кавказцев.

– Одни только ваши стаканчики и есть! – недовольно сказал он. Мусорщик – рослый детина в черной майке, руки и плечи у него сплошь в татуировке, лицо хмурое, злое, из-под рыжих, выгоревших на солнце бровей на Рустама с Асланом неприветливо смотрели колючие серые глаза. – Что вы тут бардак развели? Весь ящик забили, людям некуда мусор кидать… Кто подметать будет? Пушкин, что ли?

– Жарко, люди пьют много, – стал оправдываться Рустам, а руки его привычно уже наливали мусорщику большую пивную кружку апельсинового напитка. Кружку эту они держали с Асланом для «особых» клиентов, для которых бумажный стаканчик – что наперсток.

Мусорщик выпил, пожевал губами, продолжал «катить бочку»:

– Жарко не жарко, мне какое дело? Этот контейнер я раз в неделю возил, а то и в две. А теперь он каждый день полный, через край. Вас тут не было, и порядок был.

– Мы же о ваших рабочих заботимся, – миролюбиво сказал Аслан. – Они нам спасибо говорят.

– А чего о них заботиться? Воды можно и из-под крана напиться, у нас тут вкусная вода, артезианская, не то что в Придонске, а на такую воду, как у вас, денег много надо.

Рустам налил мусорщику еще кружку, махнул рукой.

– Пей. Денег не надо, мы угощаем.

Вторую кружку сердитый мужик пил помедленнее, смаковал. И малость помягчел. Стал рассуждать, держа недопитую кружку на весу, сильная его рука была атлетически красива, мышцы на ней так и играли.

– Мне за этот контейнер, можно сказать, и не платят. Я там, на станции, такие же собираю. А этот поставили хрен его знает зачем, чтобы такие, как вы, пользовались. Вон, у проходной, стоит урна, туда можно стаканы ваши кидать.

– Туда не разрешат, – заметил Рустам. – Да и далеко. Кто туда стакан понесет? Бросит тут, а нас ругать будут.

– Во, правильно. Вас и надо ругать. Как комки эти тут понаставили, так и мусор появился, контейнер пришлось ставить. А начальница моя и говорит: «Федя, надо убирать. Люди пользуются». А я ей тоже аргумент: «Кто мусорит – тот пускай и платит. У нас рынок сейчас, социализма давно нету».

Рустам молча сунул руку в карман брюк, вытащил смятую десятитысячную купюру, протянул мусорщику.

– На, дорогой. Ты прав, конечно. И вот, напиток возьми, в машине жарко, я знаю, попьешь.

– Ну-ну.

Мусорщик допил кружку, крякнул, вытер губы ладонью, сунул пластмассовую бутылку «Херши» себе под мышку.

Спросил уже более расположенно:

– А вы откуда, мужики? По обличью вижу – с Кавказа, так? И что-то я раньше вас не видал.

– Да, мы из Грозного. Чечня. Слыхал? Беженцы мы. – Рустам старался говорить как можно трагичнее.

Мусорщик при этих словах оживился.

– О! Да ваш народ я знаю. Мы с одним вашим корешем… Мавлади его зовут, а фамилию уже и забыл… А! Широев! Или Шароев… как-то так. Ну да ладно, имя я точно помню: Мавлади. Ну мы его на зоне Владиком звали, на наш манер. Да и кличка вроде была.

– Ты сидел, что ли? – спросил Рустам.

– А как же! Сидел! А чо? Многие сидят. И я сидел. Ну вот. Мавладик этот сейчас воюет на стороне Дудаева, наемником у него. А мы с ним в Соликамске сидели, это на Урале. Он мне сюда, на работу прямо звонил, в гараж: давай, говорит, приезжай, деньгу хорошую заработаем. Это еще в прошлом году было, летом или в сентябре. Ага, в сентябре. Этой заварушки у вас там еще не было. Ну вот, приезжай, говорит… Ага, заработаешь себе на похороны. Ха-ха-ха… На хрен мне это нужно?! Мне и тут хорошо, за мусор хорошо плотют. Не так чтобы разжиреть, но и с голоду не подыхаю. А мы ведь с вашим Мавладиком-то почти десять лет вместе по зонам ханырили. Надоело, хватит, теперь буду мусор возить, чистоту на земле наводить… А вы за кого, мужики? За Дудаева своего, нет?

– Мы сами по себе, Федя, – отвечал Рустам. – Коммерцией вот живем. В политику не лезем.

– Ну и правильно. В этой политике хрен разберешься. Что там у вас происходит… я читал-читал газетки, да так и бросил, не понял ничего. Или по телеку: Дудаев говорит – он вроде прав, наших начинаешь слушать – тоже правы. Тьфу, мать твою за ногу! Свихнуться от этой политики можно. Они, эти депутаты и правители, всем головы позасирали. Без бутылки не поймешь.

Рустам с Асланом засмеялись – мужик-то был свой. Но открываться ему ни в коем случае нельзя.

– Вот, пей нашу, может, в голове прояснится, – сказал Рустам. – Лучше в политике разберешься.

Федор повертел бутылку.

– А чего это на ней написано?

– «Херши».

– A-а… Вспомнил, по телеку все календарь отрывали да говорили: «Время пить «Херши». Так это она и есть?

– Она, ага.

– Ну ладно, попробую, что это за «Хер-ши». Название какое-то дурацкое, матерное: «хер» да еще и «щи». Хер во щах, что ли?

Все трое загоготали. Шуточка понравилась.

Они поговорили еще о разных незначительных вещах, и Федор уехал, чадя сизым облаком.

А на следующий день он снова заехал «попить водички» и вел себя вполне дружески с земляками Мавлади Шароева…

На третий день Рустам сам помахал ему рукою, позвал. Сунул Федору бутылку водки, и тот хмуро уставился ему прямо в зрачки – мол, зачем? Расплатился же.

– Ты это, корешок… Ну, поругал я вас тогда, не без этого. Но ты же все правильно понял, я претензий не имею. И чище стало у контейнера. Зачем еще пузырь?

– Бери, бери, – сказал Рустам. – Может, подбросишь когда, мало ли!.. Транспорт все-таки.

– Да куда я вас подброшу на моем-то шарабане? – засмеялся Федор. – На нем и ехать-то стыдно. Грязь да вонь.

– Чепуха. В кабине как раз трое и поместимся. До вокзала довезешь, и то хорошо. Мы же сюда, считай, каждый день ездим на поезде. А товар тут у одного знакомого оставляем.

– Ну, это другое дело…

Они поладили; ударили по рукам, имея в виду будущие приятные перспективы, и расстались друзьями. Федору было приятно, что встретил земляков Мавладика Шароева или Широева, теперь и не вспомнить, сколько уже лет прошло, к тому же ребята понятливые, не жадные какие-нибудь русские жлобы. Рустам же с Асланом – просто ликовали: в их руках был теперь грузовик, который катается по всей территории атомной станции. Осталось хорошенько поработать с водителем мусоровоза, усыпить его бдительность (если она вообще существует), заложить в его вонючий громадный ящик взрывное устройство и поставить часовой механизм на определенное время суток. Надо только уточнить, когда он бывает у важных объектов на станции, где лучше всего рвануть.

Об этом они посоветуются еще с Саламбеком, все втроем и решат. Взрывное устройство, мину, лучше всего, конечно, прикрепить к раме машины, где-нибудь снизу. Надо только выбрать момент, отвлечь Федора хотя бы на несколько минут, и дело будет сделано. В назначенный час на атомной так рванет, что будет тошно всем русским чертям на их небе… Придет такой час! Рустам с Асланом верили в это.

Глава девятнадцатая

– …Восемнадцатилетние юноши за Россию умирали. И умирали – с улыбкой. Им нужно памятник ставить, а их порочат. Вот этот, как его, миротворец-депутат, Ковалев, ему клейма некуда ставить. Это враг России, это предатель России!.. А его там, в Чечне, везде встречают…

Павел Грачев. Из телеинтервью

По данным на 6 мая, как сообщил министр обороны П. Грачев, объединенная группировка федеральных войск потеряла убитыми 1375 человек, из них 236 офицеров. За этот период ранено 3872 человека, 245 военнослужащих пропали без вести.

Из газет

Вместо здорового, жизнерадостного подполковника милиции Тягунова из Чечни самолетом привезли куцый человеческий обрубок…

БТР, на котором Вячеслав Егорович двигался к блокпосту ГАИ в районе Шали, подорвался на противотанковой мине. Днище машины порвало, будто тонкую жесть; водителя боевой машины, молоденького солдата из Вологды, убило сразу же, тяжело ранен был еще один солдат, а Тягунову оторвало ноги выше колен, изуродовало левую руку и осколком выбило левый глаз…

Очнулся он в Моздокском военном госпитале – весь забинтованный, страшный, с ощущением жуткой боли во всем теле. Особенно жгло культи ног – наверное, он и пришел в себя от этой боли.

Над ним склонились несколько участливых лиц в марлевых повязках, он видел только внимательные и сочувственные глаза, сразу же понял, что дела его плохи. Сколько прошло дней, он не знал, все это время был без сознания, бредил, метался в жару и едва выжил. Потеря крови была большая – никого же поблизости из медперсонала не оказалось, да и какой там, на ночной дороге Шали-Урус-Мартан мог быть медперсонал! Кто из экипажа БТР мог предполагать, что боевики точно все рассчитали: заминировали объездную, недавно накатанную грунтовую дорогу, хорошо понимая, что по шоссе не проехать, оно было разворочено каким-то жутким взрывом, глубокая воронка наполнена водой, ее обязательно нужно объезжать. И солдат-водитель, поколебавшись, взял вправо…

А Тягунов ведь и сам ехал выручать одного из своих милиционеров: по рации с блокпоста неподалеку от села Старые Атаги передали, что боевики, не дождавшись окончания объявленного моратория на ведение боевых действий, напади на сотрудников ГАИ, навязали сражение, тяжело ранили сержанта Горицвета. Требуется немедленная и медицинская, и вооруженная помощь!

Конечно, Тягунов мог бы не ехать сам во главе небольшого отряда – в его подчинении было немало хорошо обученных людей, но фамилия Горицвет решила его судьбу. Дело в том, что перед отъездом в Чечню к нему подошла мать этого парня, сказала, мол, он у нее один, и она просит его, Тягунова, присмотреть там за ним… «Без отца растила его, Вячеслав Егорович, трудно дался сынок, очень трудно!.. Ты уж побереги его там, а?» – жалостно прибавила женщина, и Тягунов обещал.

Сергея Горицвета ранили в живот, бой еще продолжался, медлить было нельзя, и Вячеслав Егорович во главе нескольких машин с ОМОНом ринулся в ночь…

Сейчас он из этой ночи медленно и очень тяжело возвращался.

– Как вы себя чувствуете? – спросил один из врачей.

– Я плохо вижу, – сказал Тягунов. – Болят ноги… Куда я ранен, доктор?

– Вы тяжело ранены, – неопределенно отвечал врач. – Но жить будете, самое страшное уже позади. Надо крепиться, товарищ подполковник, помогать себе. Это очень важно. И нужно – обязательно нужно! – организму. Вы понимаете меня?

– Горицвет жив? – Вячеслав Егорович попробовал шевельнуть головой – резкая боль пронзила его мозг.

– Да, жив. В том бою он пострадал один. Его мы уже отправили на «большую землю», в Ростов… Вам придется пока полежать, вы нетранспортабельны. Увы! – И доктор развел руками.

– У меня нет ног, да?

– Да. К тому же сильно повреждена левая рука, кисть, нет глаза… Мы все вам очень сочувствуем, товарищ подполковник.

Тягунов помолчал, переживая новую для себя жуткую информацию. Потом из горла его вырвалось:

– Не сообщайте ничего домой… жене! Прошу вас! Я должен собраться с мыслями… и вообще…

– Я сожалею, Вячеслав Егорович, но информация в ваше УВД ушла сразу же, утром, после боя. Вы были без сознания четыре дня, и мы, в общем-то… Больше всего мы опасались за ранение головы. Реаниматологи, надо сказать, сделали чудо. Вот Валентина Яковлевна это чудо и сотворила…

– Может быть, его и не нужно было творить, – тихо, очень тихо сказал Тягунов, по его лицу потекли слезы.

– Не надо об этом думать, Вячеслав Егорович, – сказал тот же врач – высокий худощавый человек. – Ваша жизнь теперь вне опасности, это я вам гарантирую. Внутренние органы у вас не задеты, сердце крепкое, потерю крови мы компенсировали. Выздоравливайте.