Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

– Спасибо, спасибо, – благодарила Татьяна, тронутая вниманием этого пожилого человека и желанием его помочь им с Изольдой. Лезгин, когда они знакомились, назвал свое имя, но Татьяна, к стыду своему, его сейчас же забыла, переспрашивать было неудобно, и сейчас она мучилась – как быть? Хоть бы Изольда назвала его, а она бы подхватила потом разговор, но Изольда сидела, отвернувшись к окну, думала о чем-то своем. – Если мы девочку найдем, – продолжала Татьяна, – то сразу же домой к себе поедем, в Придонск. Лечить ее будем, в школу готовить. Она же, наверно, не училась в эту зиму.

– Какой учеба, что ты говоришь! – Хозяин машины вскинул над белым рулем руки, но «волга» его, как старая дисциплинированная лошадь, исправно катила по асфальту. – Война, кровь, ногу девочке перебило. Я был ранен, Татьяна, я знаю, что это такое – изуродовать ступню. Долго лечиться надо, питаться хорошо, виноград кушать. А у меня, знаешь, какой виноград?! Не-е-ет, ты не знаешь! Его не расскажешь, его кушать надо!.. А ты молодец, Татьяна. Бери девочку, сын твой погиб, он солдат, он подвиг совершил. Я буду твоего сына помнить, своим детям, друзьям о нем расскажу. Ваня его звали? У меня хорошая память, я не забуду. И дети не забудут. Им жить дальше на этой земле. И жить надо с вами, с Россией. Без нее всему Кавказу плохо будет. Я пожил на свете, знаю, что говорю.

Разговорчивый и эмоциональный хозяин «волги» подвез их в Хасав-Юрте к самому госпиталю и, тепло попрощавшись, наказал приезжать к нему в Махачкалу – свой адрес он дважды повторил, и Изольда сказала, что запомнила – и покатил дальше.

…Они скоро нашли медсестру, которую звали Марией. Это оказалась женщина средних лет, с приветливыми карими глазами, с ласковой улыбкой на полном лице.

– Слышала о вас, знаю, – сказала она Татьяне. – Хеда рассказывала. Есть, говорит, у меня русская мама, Морозова. Меня ее сын от смерти спас, значит, и мне она теперь мама.

– Ну, а где она? Нога… Она же ранена тяжело была! – не удержалась от вопроса Изольда.

– Ногу ей наши хирурги лечили. Спасли, можно сказать. Ведь ступню ей почти оторвало. В общем, ходила уже девочка. Хромала сильно, но ходила. А долечивать ее перевели в другую больницу, не знаю уж, кто и распорядился. Была здесь, у нас, одна врачиха из Буденновска, сказала, что у них там какой-то специальный аппарат есть… забыла, как он называется. Ортопедический, его знаменитый хирург из Кургана изобрел…

– Илизаров, – подсказала Татьяна.

– Да, он самый. И аппарат так же называется – Илизарова. Ну вот, там специальное отделение есть, да и поспокойнее в Буденновске. А тут Чечня рядом, Хасав-Юрт наш – что проходной двор.

– А далеко до Буденновска? – уточнила Татьяна. – Это где?

– Отсюда километров сто восемьдесят, если по шоссе ехать на Аксай, потом через Гребенскую на Затеречный, Нефтекумск… Ну, автобусы да машины довезут, – улыбнулась Мария. – Были бы деньги.

– День уйдет? – Татьяна вопросительно глянула на Изольду.

– Нет, зачем?! – снова вмешалась Мария. – С утра завтра поедете, к обеду будете там. Переночевать у меня можете, не стесните, у меня дом большой. А не хотите – в гостинице можно, тут недалеко, я могу проводить.

– Давайте с утра, ладно, – решила Татьяна. – Мы уже сегодня наездились. Поспим да пораньше и поедем, пока нежарко. Тут уже недалеко осталось. Буденновск, так Буденновск. Это Ставрополье уже, так? Не Дагестан?

– Да, Ставропольский край, – кивнула Мария. – У меня родня там, правда, дальняя. Но если нужна помощь…

– Спасибо, я думаю, мы все сами сумеем сделать, – сказала Татьяна.

Они втроем вышли из госпиталя на улицу. Кончался над Хасав-Юртом, мирным дагестанским городком, еще один жаркий июньский день, мало, пожалуй, чем отличающийся от предыдущих: догорала вялая вечерняя заря, пыль оседала на высокие тополя, по госпитальной улице с шумом пронеслись на мотоцикле два подростка…

На календаре было 13 июня.

Глава двадцать седьмая

О случившемся в Буденновске можно судить двояко.

Первое мнение – бессилие власти. Приказ о штурме больницы отдается неизвестно кем. Потом, через некоторое время, появляется «национальный герой» Черномырдин и ведет успешные переговоры с Басаевым. Это рождает мысль о заранее имевшемся сценарии.

Второе – непонятна позиция Ельцина, который уехал в Галифакс в то время, как более тысячи россиян находились в опасности. Президенту нужно было принять самое деятельное участие в переговорах. Вместо этого ситуация принимает характер неразрешимой и проясняется лишь тогда, когда Борис Николаевич возвращается из Канады, где он рассказывал лидерам «семерки», какие плохие чеченцы. Мне думается, что здесь не совсем все случайно.

В. Кузнецов, лидер политического объединения «Яблоко». Воронеж

– Я полностью разделяю мнение Жириновского о том, что бандиты должны были быть уничтожены. Вся мировая практика говорит о том, что «сюсюкаться» с ними нельзя. Это лишь дает им стимул и дальше выполнять задуманное.

В Буденновске надо было действовать решительнее. Никаких переговоров. Бандиты не понимают других слов, кроме силы. Это специфика и самого кавказского народа: любые переговоры для них – проявление трусости. Как результат, придут новые бандиты, новые формирования, и на территории России будут совершаться новые террористические акты.

Ю. Хвориков, лидер Воронежского отделения ЛДПР

О том, что произошло в Буденновске, я скажу следующее: загнали народ в угол. Я могу понять Шамиля Басаева, у которого погибла семья, родственники… Ставлю себя на его место, на место его людей – там практически все с такими судьбами – и признаю, что поступил бы так же.

Маленькая Чечня простояла более полугода против наших солдат и техники. Молодцы, что тут сказать!

Чеченская нация, если вспомнить, всегда была в России на особом положении. Это еще от царя-батюшки повелось. И надо было учитывать этот менталитет чеченского народа. Не нужно было «через колено» решать проблему, которую сами и создали.

Переговоры надо было начинать в декабре девяносто четвертого, а не в июне девяносто пятого. Сколько потеряно человеческих жизней, не говоря уже обо всем остальном!

Сейчас есть очень большая вероятность того, что конфликт этот будет тлеть еще долгое время…

В. Толчеев, лидер Воронежского отделения Российской коммунистической рабочей партии

В Буденновск Татьяна и Изольда приехали 14 июня, около полудня. Вышли из автобуса притомившиеся, вялые – и дорога неблизкая, и душно было в «икарусе». Хорошо, что поехали самым первым рейсом, в шесть утра, по прохладе, а сейчас жара явно за тридцать градусов или около того – нечем уже дышать.

У первой встречной женщины они спросили, где находится рынок – надо было купить Хеде гостинцев, – и, не торопясь, пошли в указанном направлении.

Шли, поглядывая по сторонам, говорили о своем. Буденновск особого впечатления на них не произвел – обычный российский город-райцентр. Обращал на себя внимание лишь тот факт, что в городе довольно много лиц кавказской национальности, но они восприняли это как данность: близко Чечня, вообще Кавказ, народы его постепенно расселяются в прилегающих районах России, не является исключением и этот самый Буденновск. Стоит побывать в других городах – Ростове-на-Дону, Краснодаре, Ставрополе, не говоря уже о Пятигорске, Минеральных Водах, чтобы убедиться в том, что миграция кавказского населения идет медленно, но неотвратимо.

– Ну, что Хеде покупать будем, Тань? – спросила Изольда, когда они уже подходили к рынку. – Чего тебе хочется ей купить?

– Ой, и не знаю, Лиза! – призналась Татьяна, и по голосу ее чувствовалось, что она волнуется.

Изольда с улыбкой и пониманием глянула на нее.

– Струсила, да? Думаешь, наверное, как еще Хеда встретит?

– Ну как не думать, Лиза! Руки вон, смотри, дрожат. И столько времени прошло, и девочка нездорова до сих пор, раз в больнице лежит. Как она тут, бедная? Кто за ней ухаживает, как ее кормят?

Они остановились у прилавка с овощами и фруктами – изобилие, глаза разбегаются. Продавцов, кажется, больше раза в два, чем покупателей. Перебивая друг друга, предлагают свой товар, заглядывают в глаза, почти заискивают – купи у меня, уважаемая! Глянь, сметана свежая, ложка стоит, как в масле. А вот молочко, утрешнее, а вот мед – самый лучший, свежий, вчера только и накачали…

– Орешки! Орешки! Кому орешки?

– Огурчики-и… Помидорчики красненькие, тугие, сладкие-е…

Татьяна шла вдоль прилавков и брала все подряд; сметану, мед, орехи-фундук, яблоки, груши, абрикосы… Изольда едва успевала складывать покупки в сумку.

– Ей же надо хорошо питаться, Лиза! – убеждала Татьяна, скорее всего, саму себя, так как Изольда с ней не спорила, а лишь слабо протестовала:

– Ну куда столько, Тань? Испортится же! Разве можно все это съесть?! Важно, что ты приехала, не забыла про нее…

– Все важно, Лиза, все! – в горячечном каком-то возбуждении отвечала Татьяна. – Ты только представь: полгода девочка одна, без родителей, по госпиталям да больницам мается. А мы с тобой с пустыми руками заявимся, две денежные тетки… А?

– Да какие же это «пустые руки»? – засмеялась Изольда. – Еле несу.

– Ничего, Лиза, ничего. Потерпи. Тяжело – давай вон тележку у мужика купим или сумку на колесиках… Слушай! – Она остановилась. – А что же мы с тобой, дуры старые, ничего ребенку из одежды не купили?! У нее же ничего нет, наверное, кроме больничного халата. Господи! Из ума выжили.

Татьяна и в лице изменилась. Ринулась куда-то в толпу, к развешанным на плечиках платьям, юбкам, кофточкам, стала торопливо перебирать их, спрашивала зевающих продавщиц:

– Какой размер?.. А это? Нет, мне нужно летнее, сейчас носить, для девочки тринадцати примерно лет. Да, худенькая она, какая полная, что вы! В больнице полгода лежит. Рост какой? А я и не знаю, я же ее, доченьку, не видела ни разу.

Продавщицы с вниманием стали приглядываться к странной покупательнице, которая не спрашивала о ценах, а только интересовалась размерами, хватала и то, и другое, и третье…

Теребила свою спутницу, нагруженную сумками:

– А это ей понравится, Лиза, как ты думаешь? Давай вон тот костюмчик ей купим. Смотри, какой: юбочка с широким поясом, кофточка нарядная. Все легкое, тонкое, по такой жаре в самый раз. Туфельки вот эти бы, да? А что? Босоножки лучше? А размер какой? Ну, не идти же нам с пустыми руками, Лиза!

Татьяну трудно было переубедить в том, что покупать одежду сейчас не нужно, что Хеды вообще может не оказаться в больнице, что и костюмчик, и обувь можно будет купить потом, если Хеда согласится ехать с ними – мало ли как могла повернуться у нее жизнь за эти минувшие полгода! Ведь полгода прошло, Таня!

– Здесь она, здесь! – говорила Татьяна, и взволнованно-радостная, счастливая улыбка жила на ее губах. – И она ждет меня, я знаю. Я же тебе не сказала, Лиза, я сон в автобусе видела. Вроде бы мы со Славой где-то на даче, на берегу реки сидим. Луг такой зеленый, чистый, трава высокая, солнце светит, цветов много. И девочка меня зовет: «Мама! Мама!» Слава спрашивает: «Кто это, Таня?» А я и говорю ему: «Это же Хеда, Слава. Дочка наша!» А тут и Хеда появилась. Она еще маленькая, годика три. Бежит по лугу, ручонками машет. А ручки у нее пухленькие такие и ножки тоже. И тут, знаешь, она споткнулась и упала. И, видно, ударилась обо что-то, заплакала. Мы со Славой бросились к ней, он ее на руки подхватил, держит над головой. А у нее на лице, вот здесь, возле самого глаза, ссадинка, кровь течет. У меня и сердце оборвалось… А тут ты меня будить стала, толкать.

– Ну, ты же стонала, – ровно сказала Изольда. – Я так и поняла, что тебе что-то нехорошее приснилось. Да и подъезжали мы уже к Буденновску.

Татьяна купила-таки Хеде костюмчик: юбочку с широким поясом, расписанную иностранными буквами кофточку, нарядные босоножки, маленькую кожаную сумочку, куда положила зеркальце, расческу, противосолнечные очки и шоколадку.

Счастливая, с затуманенным взглядом двинулась наконец к выходу.

– Как ты думаешь, Лиза? – спросила затаенно. – Она меня сразу мамой назовет? Она же написала там, на фотографии…

Изольда пожала плечами.

– Трудно сказать, Тань. Может, она постесняется это говорить при посторонних… Главное, ты себя попроще веди, не торопи девочку, пусть привыкнет к тебе.

– Ну, конечно, конечно, – соглашалась Татьяна, а лицо ее – помолодевшее и похорошевшее за этот последний час – цвело.

…Самое трудное для Шамиля Басаева и его батальона осталось позади: кружным путем, незамеченными, три КамАЗа и белые «жигули» прошли Дагестан. Впрочем, «незамеченными» – не то слово. Их, конечно, видели – и в Чечне, и в Дагестане, и теперь здесь, на Ставрополье. Но расчет их оказался абсолютно точен: кому придет в голову проверять «груз-200», гробы с убитыми российскими солдатами! Это же кощунство! Идет колонна, ее сопровождает машина ГАИ, белая «шестерка»-«жигули», в ней – в форме! – милиционеры, так сказать, славянской наружности, все честь по чести… Да и кому проверять? До Бабаюрта, Кизляра и потом до Южно-Сухокумска, по Дагестану, катили ранним утром, ни от кого не прячась, с зажженными фарами, с ГАИ впереди. Тут все свои, хоть и останавливали, спрашивали на блокпостах, куда, мол, и зачем идет колонна. Из «машины ГАИ» им горестно показывали на грузовики…

Коллеги-милиционеры понятливо кивали – да, война, убитые. Смерти. Горе и слезы матерей. Печальная весть… У кого повернется язык сказать: «А ну-ка, ребята, откройте все же хоть один гроб…»

Никто не осмелился, ни у кого из встреченных на дороге гаишников не поднялась рука. А интересную вещь любознательный и настойчивый человек увидел бы: вместо трупов – в гробах автоматы, гранатометы, пулеметы… Правда, до демонстрации оружия дело бы, скорее всего, не дошло – раздались бы выстрелы…

Колонна шла дальше.

Дагестан остался позади, пылила теперь под колесами полупустыня. Временами колонна рассыпалась, маневрировала – уходила с трассы, машины катили прямо по степи, по песку: здесь такое дело обычное – путь короче, хоть и пыльно.

В поселке Заречном возле поста ГАИ колонна появилась в 9.15. Время Басаев выбрал не случайно: из сообщений разведки Шамиль знал, что в это время на посту сменяются дежурные, милиционеры заняты своими делами. Однако колонну все видели и даже остановили ее, но сидящий в «жигулях» сержант объяснил, не выходя из машины, что «груз-200» идет в Ростов…

Им пожелали счастливого пути.

Теперь до самого Буденновска – Шамиль это знал – постов ГАИ больше не будет. Вернее, посты как таковые еще попадутся – пустые будки: среда у милиции – день занятий. Гаишники в этот день повышали свою квалификацию в учебных классах.

Разведка Шамиля и это знала.

До Буденновска было еще 90 километров.

До трагедии оставалось три с половиной часа. 210 минут.

В приемном отделении больницы Татьяне с Изольдой велели подождать – привезли роженицу. Пока женщину о чем-то спрашивали, записывали ее ответы, Татьяна прошлась по коридору первого этажа главного корпуса, присмотрелась к жизни этого обычного, в общем-то, лечебного учреждения. Ей не терпелось увидеть Хеду, она надеялась, что встретит ее где-нибудь здесь, у дверей палаты или какого-нибудь процедурного кабинета, и потому со всем вниманием вглядывалась в глаза девочек-подростков, надеясь, что сама узнает Хеду, заговорит с нею. Но вышло все по-другому.

Из хирургии пришла медсестра – молоденькая жизнерадостная девушка в высокой накрахмаленной шапочке и таком же стерильно-чистом коротком халатике, – спросила:

– Кто тут Хуклиеву спрашивает?

– Это мы… Я, – сказала Татьяна, поднимаясь с диванчика у стены; встала и Изольда.

Медсестра с интересом посмотрела на них.

– А вы кто ей будете?

– Ну… как вам объяснить… – Татьяна замялась. – Мамой ей хочу быть. Она же сиротой осталась. А сын мой, Ванечка, спас ее в Грозном. Это еще в декабре прошлого года было.

– А-а, вон вы кто! – обрадовалась медсестра. – Теперь все понятно. Хеда рассказывала… Вы из Придонска, да? Ну вот. Но я думала, что она фантазирует. Знаете, дети-сироты часто рассказывают друг другу, что родители у них живы и скоро их заберут к себе…

– Ну, слава Богу! – вздохнула Татьяна. – А мы же едем, ничего не знаем. И в Грозном были, и в Хасав-Юрте…

– Здесь она, здесь, – сказала медсестра, поправляя белоснежную шапочку; судя по всему, это была великая чистюля – все на ней сверкало белизной. – Девочка три операции перенесла, настрадалась, конечно. Кость неправильно срослась первый раз, пришлось ломать… Но сейчас все позади. Ходит еще с костыликом, хромает немножко, но держится молодцом. Недели через две-три Юрий Михайлович, это наш завотделением, собирался ее выписывать.

– А вас как зовут? – спросила Изольда девушку.

– Наташа.

– Наташенька, ведите нас к девочке, пожалуйста! Где она?

– В парке гуляет. Процедур у нее мало теперь, ходит, ногу разрабатывает. Юрий Михайлович сказал ей: «Хеда, пока костыль не бросишь, не отпущу». А она, честно говоря, и не торопится. Куда девочке идти? О детдоме речь шла… Хорошо, что вы приехали, очень хорошо! Она так обрадуется!

Медсестра повела Татьяну в больничный парк. Пока шли, рассказывала:

– Там у нас травматологическое отделение, там – инфекционное. Новый корпус строится. Скорей бы его построили. Народу много болеет, мест не хватает. У нас же межрайонная больница, народ со всех сторон едет.

Наташа, бодро постукивая каблучками, еще что-то рассказывала о медицинских своих проблемах, Татьяна слушала ее вполуха, думала о своем. Как встретит ее Хеда? Что скажет? С чего им начинать разговор?

Изольда глянула на нее, подбодрила:

– Тань, ты поспокойнее. На тебе лица нет.

– Конечно, будьте естественной, – посоветовала Наташа. – Хеда – девочка тонкая, чувствительная, фальшь сразу почувствует. Не торопите событий. Все будет хорошо.

Небольшой, густо разросшийся парк раскинулся между больничными корпусами, давал тень и прохладу болеющим, укрывал от зноя тех, кто мог передвигаться и не желал оставаться в палате. В парке было хорошо – уютно, спокойно, и Татьяна чувствовала, что и ее душа постепенно становится на место, успокаивается прыгающее от волнения сердце, руки уже не терзает мелкая противная дрожь…

Хеда сидела с какой-то девочкой на скамье, слушала, что говорила ей подружка по несчастью – с костылем, тихонько смеялась. Татьяна совсем не узнала ее. На фотографии Хеда выглядела гораздо привлекательнее – довольно упитанная симпатичная девчонка со смешливыми умненькими глазами и толстыми короткими косичками. А сейчас перед ними была худенькая, бледненькая, с усталыми глазами девочка-подросток. Она без особого интереса смотрела на приближающихся к ним медсестру и каких-то двух женщин с сумками в руках.

– Хеда, это к тебе, – ровно сказала Наташа. – Из Придонска. Татьяна Николаевна…

Та, вторая девочка, встала и отошла в сторону, попрыгала на своем костылике, а Хеда тоже привстала, слабо, растерянно улыбнулась Татьяне с Изольдой:

– Здравствуйте.

– Здравствуй, доченька! – Татьяна все же не сдержала чувств, порывисто шагнула к Хеде, обняла ее, прижала к груди.

– Здравствуйте, – еще раз сказала и Хеда.

– Так ты поняла, кто к тебе приехал? – стала спрашивать Татьяна, садясь рядом с Хедой. – Помнишь сына моего, Ваню?.. А это Изольда Михайловна, моя подруга. Мы за тобой приехали, доченька. Как ты себя чувствуешь?

– Я ничего… Выздоравливаю. Но вот хожу еще с костылем.

– Тебе же Юрий Михайлович сказал, Хеда, чтобы ты бросила его, – вмешалась медсестра, и голос у нее в этот момент был соответствующий, строгий.

– Да больно еще, Наташа. Я пробую, хожу…

– И не надо спешить, зачем? – Изольда тоже обняла девочку. – Всему свое время… Вот что, девушки, давайте-ка мы сейчас с вами перекусим, время обеденное. Подружку свою позови, Хедочка. Что это она ускакала?

Изольда со своим предложением о трапезе явно разрядила обстановку, сразу же спало напряжение. Женщины засуетились с сумками, Хеда пошла звать подружку, Олю, а Наташа (она торопилась по делам) взяла из рук Изольды пару румяных яблок, сказала:

– Ну, я побежала. А то Юрий Михайлович ругаться будет. Дел – невпроворот. А вы с Хедой помягче, поспокойнее, Татьяна Николаевна. Она же вас в первый раз видит, так? Привыкнуть должна.

Татьяна кивнула. Она с нежностью смотрела на приближающуюся девочку – та лишь слегка теперь опиралась на костылик, в свою очередь, смотрела на Татьяну, ответила ей плохо скрытой радостью. Глаза ее сияли. Ведь дождалась! Приехала-таки ее русская мама! Она не обманула своих подружек, говорила им правду – что мама в командировке, может, и за границей, но вот кончится ее командировка, и она обязательно приедет!

Этот миг решил все!

Татьяна встала, снова обняла Хеду, и та прижалась к ней уже по-другому – доверчивее, с ответной лаской.

– Больно еще ходить, да, дочка?

– Нет, сейчас уже ничего. Раньше было очень больно. И потом, когда кость ломали…

– Бедная ты моя… Натерпелась сколько!.. Ну, садись, садись. И ты, дочка, садись. Как тебя звать? Оленька, садись, кушай. Мы тут с тетей Лизой столько вам всего накупили. Ешьте!

– И вы садитесь. – Хеда подвинулась на скамье. Татьяна почувствовала, что после слова «садитесь» Хеда хотела добавить что-то еще, но не сказала.

– Ну ладно, вы тут разговаривайте, а я побежала. – Наташа, грызя на ходу яблоко, пошла по своим делам, а они, все четверо, некоторое время смотрели ей вслед, не зная, как продолжить разговор.

Изольда все еще выкладывала из сумок гостинцы.

– Вот, девочки, ешьте, не стесняйтесь. Это все вам, болеющим и выздоравливающим. Все это нужно кушать, быстрее руки-ноги заживут. И на душе будет веселее. Ешьте!

Девочки ели с удовольствием, не стеснялись. Потом, поблагодарив, Оля поднялась.

– Мне на процедуру надо. Спасибо вам. Увидимся после обеда, Хеда. Я зайду к тебе.

– Хорошо, заходи. Или я забегу, – отвечала Хеда.

Татьяна взяла ее за руку.

– Как ты живешь, дочка? Расскажи.

– Школу жалко, – призналась девочка. – Я же зиму не училась, болела. Сначала в Хасав-Юрте меня лечили, потом сюда привезли. Я год потеряла. А теперь придется снова в пятый класс идти. Только не знаю, где буду учиться.

– Ну, ничего, наверстаешь. Год – не так уж и страшно. Ходишь ты почти нормально. Надо будет массаж потом делать, ванночки, гимнастику. Ты эту ножку хорошо чувствуешь?

– Да, хорошо. Вот, видите, пальцы шевелятся. – И Хеда с какой-то даже гордостью пошевелила пальцами левой ноги.

– Вот и прекрасно! Будешь учиться в нашем городе, школа там недалеко от нашего дома, – оживленно говорила Татьяна, и Изольда выразительно глянула на нее, остудила взглядом: «Не спеши, Таня! Что ты за девочку все решаешь?»

Татьяна поняла, переменила тему.

– Хеда, а у тебя кроме мамы кто-нибудь еще был?

– Папа был, – печально стала рассказывать девочка. – Его убили дудаевцы, он в отряд к ним не пошел. А старшего брата, Ибрагима, еще летом прошлого года убили. Они какой-то поезд грабили, перестрелка с охраной началась… А маму я даже не знаю, где похоронили. Меня сразу же увезли из Грозного, когда ваш Ваня умер. Это при мне было. Я понимаю, вы не думайте, я ему жизнью обязана. Я за него Аллаха просила, чтобы он не дал ему умереть. Там, в подвале…

Они помолчали.

– А ты знаешь, Хеда, мы ведь нашли это место, – сказала Изольда. – Подвал тот. Там такая слесарная мастерская была, да? Верстаки стоят, кушетка черная…

Хеда слушала, кивала.

– Да, да. На этой кушетке Ваня и умер. А я там на топчане лежала. Потом меня солдаты в госпиталь отнесли. Там ногу забинтовали, дощечку привязали к щиколотке, вот сюда, уколы делали, чтобы мне не так больно было. И я заснула. Проснулась уже в машине, меня в Хасав-Юрт везли.

– Ох, бедная девочка! – вздохнула Татьяна. – Ну что, может, в палату к тебе пойдем? Посмотрим, как ты тут живешь. С Юрием Михайловичем надо поговорить, расспросим его кое о чем. Пойдем?

– Ага. – Хеда поднялась, доедая сочную грушу. Похвасталась с улыбкой: – А я и без костыля могу идти! – В глазах ее прыгал задорный бесенок.

– Нет, ты не спеши! – встревоженно отозвалась Татьяна. – Надо с костыликом походить – походи, не мучай ножку.

Она подала девочке руку, и Хеда на какое-то мгновение прильнула к Татьяне – может, на секундочку, не больше, но Татьяна и Изольда это заметили, лица их посветлели.

Так они и шли к главному корпусу больницы: Хеда со своим костыликом, слегка прихрамывая, явно превозмогая беспокоившую ее боль, а рядом с нею – Татьяна с Изольдой.

Хирургия была на первом этаже, по лестнице им подниматься не пришлось, вошли в палату.

– Вот здесь я и живу. – Хеда повела рукой на два ряда серых унылых коек. – Нас тут семеро. Бабульки две, одна уже выписалась сегодня утром, одна женщина после операции еще не поднимается, а мы, остальные, ходячие. Нам завидуют.

В палате было солнечно, душно. В самом углу большой просторной комнаты безмолвно лежала старуха, на соседней койке – молодая еще, с испуганными глазами женщина, которая на приветствие вошедших лишь слабо кивнула и снова закрыла глаза.

– Садитесь, пожалуйста, вот моя койка, – показала Хеда, похлопывая тонкой смуглой рукой по синему больничному одеялу. – Я тут, в палате, старшая, дольше всех лежу, меня все в палате слушаются.

Голос девочки звучал важно, с достоинством. Татьяна и Изольда весело переглянулись – ребенок, что с нее взять! Нашла, чем гордиться.

Они расселись кто где. Изольда стала выгружать из сумок еду, расставляла банки-склянки в тумбочке Хеды, а Татьяна разговаривала с девочкой, расспрашивала о том о сем. Долго не решалась прямо сказать о главном, ради чего и приехала за тридевять земель. Потом все же осмелилась, взяла Хеду за руку.

– Мы ведь за тобой приехали, доченька. Поедешь с нами? Со мной будешь жить, в хорошем русском городе. Я тебе и папу и маму постараюсь заменить. У меня тоже никого не осталось, все умерли, в Чечне убили… Вот только тетя Лиза и осталась… А, Хеда?

У девочки глаза вспыхнули радостью. Но она совсем по-взрослому потупила взгляд, ответила с достоинством:

– Надо вам с Юрием Михайловичем поговорить. Он надо мной шефствует, все это знают. Обещал в хороший детский дом устроить в России. Когда поправлюсь.

Голос девочки угасал по мере того, как она это говорила. Она, видно, подумала, что сказала что-нибудь не так и Татьяна Николаевна поймет, что она, Хеда, отказывается.

И потому добавила:

– Я думаю, он согласится, он все понимает. И я ему про вас рассказывала. И про вашего сына Ваню тоже…

– Ну вот и хорошо, доченька, – ласково отвечала Татьяна, прекрасно понимая всю ее детскую дипломатию, погладила девочку по косичкам. – Ты не волнуйся. Мы и с Юрием Михайловичем поговорим, и с главным врачом, вообще с кем надо. Отдохнем немножко и пойдем, да?

Хеда кивнула, лицо ее стало спокойным, повеселело, а Татьяна в который уже раз прижала ее к себе, поцеловала в голову – от волос девочки исходил чистый и приятный запах.

«А вот мамой она меня никак не осмелится назвать, – царапнула душу Татьяны ревнивая мысль, но она тут же отогнала ее как назойливую и бестолковую муху – что за глупость об этом думать? Только увиделись, девочка еще не привыкла, а она: мама! мама!.. – Надо потерпеть. Всему свой срок».

В Буденновск КамАЗы Шамиля Басаева вошли около часа дня.

У въезда в город, на стационарном посту ГАИ, колонну попытались остановить трое дежуривших там милиционеров. Но колонна не остановилась. Басаев знал о том, что мимо этого поста в день проходит много военных машин и мало кто из них останавливается по требованию тыловиков-гаишников. Военные как бы демонстрировали свое превосходство – мы, мол, с войны, а вы тут, тыловые крысы, сидите, в будочке своей прячетесь да еще документы какие-то требуете. Какие, к черту, документы?! «Груз-200» везем – дорогу!

С поста ГАИ по рации дали знать в горотдел милиции: так, мол, и так – колонна из трех КамАЗов с белыми «жигулями» в голове команде не подчинилась. Для гаишников это нож острый! Они терпеть не могут такого наглого с собой обращения, к ним, как известно, надо бежать на полусогнутых…

Из города вслед за колонной помчался патрульный милицейский «москвичонок», и между двумя легковушками на ходу завязался напряженный разговор.

– Тебе же говорят! – кричали из «москвича». – Остановись!

– Без командира, без его команды не имею права, – отвечали из «жигулей».

– А кто он такой? Где находится?

– В одном из КамАЗов. Связи с ним нет.

– Все равно стой! Что везете? Куда едете?

– Тебе же сказано: в Ростов едем, гробы везем. «Груз-двести». Понял?

– Остановись!

– Да пошел ты!.. Привязался!..

За перепалкой милиционеры из гаишного «москвича», Герасименко и Чепуркин^[11], не заметили, как от колонны отстал и повернул к больничному комплексу на окраине Буденновска один из КамАЗов.

На помощь Чепуркину и Герасименко с другого конца города поспешил командир взвода старший лейтенант милиции Юрий Попов, который никогда теперь не узнает, что ценой собственной жизни кардинально изменил ситуацию – остановил Басаева в Буденновске, не дал ему уйти дальше, в Минеральные Воды. Кровавая бойня могла быть в тот день и в аэропорту…

Попов остановил КамАЗы, перегородив своими патрульными «жигулями» дорогу. Снова состоялся напряженный разговор между милиционерами настоящими и милиционерами мнимыми. Одни отказывались предъявлять какие-либо документы, другие требовали «в таком случае ехать в РОВД и разбираться».

Поехали. Колонна теперь выглядела так: впереди шла машина Попова, потом «жигули» лжегаишников, следом два КамАЗа и, наконец, «москвич» с Герасименко и Чепуркиным.

Задний КамАЗ вдруг остановился. Одновременно стал и шедший впереди – Басаев дал команду по рации. Из обоих грузовиков выскочили вооруженные боевики – в мгновение ока экипажи милицейских машин были расстреляны из автоматов…

Кровавая трагедия в Буденновске началась.

Заведующий хирургическим отделением больницы Юрий Михайлович Скориков – невысокий человек средних лет с гладко выбритым лицом, в белоснежных халате и шапочке – внимательно и с одобрением в глазах выслушал Татьяну в ординаторской, в комнате № 228 (она машинально глянула на табличку и запомнила), радостно улыбнулся. Его хорошее русское лицо, бывшее до этой минуты озабоченным и напряженным, сразу преобразилось. Теперь перед Татьяной сидел просто симпатичный голубоглазый мужчина, целитель и наставник Хеды, слушал Татьяну, кивал.

– Да, Татьяна Николаевна, я согласен, судьба вас с этой девочкой свела, я это понимаю. И, разумеется, вы имеете право ее удочерить. При условии, конечно, что она и сама не будет возражать. Но вы, я полагаю, еще должны доказать свое право называться ее мамой. Тот факт, что ваш сын спас ее от неминуемой смерти – она, безусловно, истекла бы кровью и умерла, – пока что носит символический, что ли, характер… Вы уж меня извините за прямоту, но тут решается судьба человека.