Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

– Милые дамы, мы вас ждем! – донесся снизу голос Аркадия, и женщины, наскоро приведя себя в порядок, спустились на первый этаж с вполне нормальными, даже улыбчивыми лицами.

В пустом и оттого кажущемся огромным зале мужчины уже организовали импровизированный стол – на картонных коробках, на разостланной серой бумаге стояли открытые бутылки шампанского, лежали желтые ядра апельсинов, конфеты. Кошка терлась о ноги Феликса, громко мурлыкала, требуя к себе внимания. Феликс бросил ей кусок колбасы.

Аркадий разлил шампанское по пластмассовым стаканчикам, два протянул Татьяне с Изольдой.

– Ну, с новосельем, Татьяна Николаевна! И вас, разумеется, поздравляем, Вячеслав Егорович. Знаем, конечно, что ваши отношения еще не оформлены, но это дело времени, я так понимаю. Если два человека решили связать свою судьбу, преграды им нипочем. Надеемся, что со временем мы отпразднуем здесь новоселье по-настоящему, а заодно и свадьбу сыграем, а? Жизнь продолжается. И, думаю, она у вас будет на приличном уровне. Вы сделали правильный выбор. Да! И с хорошими соседями вас!

Прокурор, на которого все обратили улыбчивые взгляды, добавил:

– Я рад. Обращайтесь, дорогие соседи. Гвоздь там понадобится, молоток… Милости прошу. Я и сам когда-то слесарил, на кране в порту работал, не забыл, как молоток в руках держать.

– Ну, с молотками найдется кому управляться, – хмыкнул Аркадий. – Если от вас, Александр Николаевич, и потребуется какая помощь, то, думаю, по другому поводу. Надеюсь, не откажете своим новым соседям и по юридической части? Друзьям, так сказать.

– Друзьям не отказывают, – кивнул прокурор, и все после этих его слов охотно выпили.

– Мне кажется, для вас еще одна новость тоже приятной будет, – сказал Аркадий, отправляя в рот дольку апельсина. – Содержать такой дом, полагаю, машина у вас будет, да и вообще жить прилично на одну зарплату Вячеслава Егоровича станет сложно. Работать нужно, так?

– Конечно, – спокойно согласилась Татьяна, а внутренне вся подобралась: что предложит Каменцев? Место Глухова на заводе, как обещал раньше?

– Я о вас говорил уже в областной администрации, – продолжал Аркадий, сделав знак шоферу, чтобы тот открыл банку с лососем. – Вы опытный инженер, знаете промышленность, хорошо разбираетесь в экономике…

– Да, за что и выгнали, – не утерпела Татьяна.

Аркадий пропустил ее замечание мимо ушей.

– …Вот ваши знания, плюс надежность поведения, желание изменить нашу общую жизнь к лучшему и подсказали мне, кажется, неплохую мысль… Вы, наверное, знаете, что при областной администрации есть так называемый Департамент по управлению госимуществом, а в его составе – Комитет по приватизации недвижимости. Правительство взяло курс на возвращение собственности в частные руки, с курса этого никто Россию сбить не сумеет, нет такого механизма, нужна только… хе-хе!.. новая революция. Но народ, сами понимаете, при коммунистах настрадался с этой общественной, то есть ничьей собственностью, к новой революции не готов, пожелал жить при новом строе, при настоящих хозяевах. А хозяином может стать любой. Пожалуйста – приобретай и властвуй!

– Так что я должна делать, Аркадий Вадимович? Я не совсем понимаю, о чем речь. И справлюсь ли?

– Справитесь, конечно, Татьяна Николаевна! – Аркадий махнул рукой с зажатым в ней ярко-красным яблоком. – Было бы желание. Работа сложная, конечно, но вполне выполнимая. Главное – иметь позицию, а остальное приложится. Будете помогать всем желающим приобретать в собственность то, что им нужно. Дело в стране поставлено на широкую ногу, быть вам первопроходцем, в общем-то, не придется – кое-что уже накатано и в нашей области. Тем не менее нужно будет творчески отнестись к своей работе, поучиться, побывать в Москве, в Комитете по управлению госимуществом. Не Боги горшки обжигают, Татьяна Николаевна, не переживайте! Я вижу, вы даже в лице переменились. Начнете с малого, у нас есть кое-какие объекты на прицеле, а потом и к крупным предприятиям перейдем. И на своем заводе поработаете, «Грады», гранатометы, вообще оружие нужно не только государству… Но об этом потом, потом, когда разберетесь, во вкус войдете. Ваш завод сейчас в сложном финансовом положении. Коллектив уже месяца три не получает зарплату. Долги, долги… Налицо неумение организовать производство, отсутствие настоящего хозяина. А он должен быть. Настоящий!

– Как на Уралмаше, да? – спросила Изольда. – Я читала в газете, там какой-то грузин купил весь завод.

– Ну, мы грузинам зачем будем продавать? – улыбнулся Аркадий. – У нас и своих желающих предостаточно. Акционерное общество на вашем заводе, Татьяна Николаевна, уже создано, акции распространены, коллектив вроде бы владеет предприятием. Тем не менее… Завод хромает на все четыре колеса. Ему нужно помочь.

– Помочь кому-то купить контрольный пакет акций? – прямо спросила Татьяна. – Правильно я понимаю?

– Вот я и в департаменте нашем говорил, что вы – кандидатура вполне подходящая. – Аркадий снисходительно улыбнулся. Снова разлил по стаканчикам шампанское. – Владельцем контрольного пакета акций такого крупного предприятия, как ваш механический завод № 6, одному лицу, конечно, трудновато будет стать, да. Большие, очень большие деньги будут нужны. Но группе богатых людей это вполне под силу. Среди них ведь со временем и вы можете оказаться, Татьяна Николаевна. Нужно поработать, осмотреться, кое-кому кое в чем помочь. А русский человек благодарить умеет, причем на самых законных основаниях, при прокуроре это говорю, не боюсь. В Комитете по приватизации работает толковая группа местных ученых, они вам помогут во всем разобраться, уберегут от возможного… хе-хе!.. искушения. И вы, в свою очередь, можете их усилия направить в нужное русло, они тоже ведь живые люди. Главное – принимать правильные, законные решения!.. Ладно, это уже сугубо деловой разговор, поговорим потом. Денек-другой вам с Вячеславом Егоровичем хватит на обустройство? Хотя бы самое необходимое сюда перевезти… Ну хорошо. Потом я вам позвоню, пришлю машину, с вами побеседуют в департаменте, с заместителем главы областной администрации поговорите… А сейчас, господа, давайте выпьем за очаровательную и мужественную хозяйку этого дома, нашедшую в себе силы правильно оценить жизненную ситуацию и принять единственно верное решение. За вас, Татьяна Николаевна! И за вас, Вячеслав Егорович! Спасибо вам!

…Когда Каменцев с Дерикотом уехали, Татьяна сказала Тягунову:

– У меня такое ощущение, Слава, что мы, все трое, очутились в какой-то новой жизни, в другом мире.

– Да так оно и есть, Таня, – невесело хмыкнул Тягунов. – И еще неизвестно, что нас в этой жизни ждет… Но мы же сделали выбор, чего теперь? Назад поворачивать, в тюрьму снова идти?

– Нет, конечно, – тихо отозвалась Татьяна. – Поработаем, посмотрим. И от дома этого глупо было бы отказываться. Что-то и мы с тобой в этой жизни заработали, а? Люди вон, слышал же, на целые заводы, которые мы всем народом строили, рот раскрыли… Я на механическом заводе почти двадцать лет отработала, сразу же после института пришла.

– Да и я в милиции не новичок, – сказал Тягунов. – Четверть века верой и правдой коммунизму служил. А что имею? Однокомнатную квартиру да приватизационный чек, за который в свое время двадцать пять рублей заплатил. Так и валяется где-то…

Повернувшись лицом к особняку, они любовались им. Дом, казалось, стал теперь еще краше и привлекательнее – просторнее, убраннее, наряднее. Может быть, они только сейчас поверили в то, что это их законная собственность! А свое всегда кажется лучше.

Обнявшись, они пошли назад, к дому. На крыльце, играя с кошкой, их поджидала Изольда.

– Изольда с нами будет жить, Таня? – спросил Тягунов. – Как ты решила?

– Пусть пока в моей квартире живет. А когда рожу… Возьму ее в домработницы, что ли? Одной мне не справиться. Ты же слышал, какую работу мне Аркадий предложил? Не до детей будет.

– Ладно, подумаем.

Изольда поднялась, погладила кошку.

– Такая ручная! За пять минут ко мне привыкла. И к дому вашему. Это хорошая примета. Счастье тут у вас должно поселиться.

– Спасибо. – Татьяна взяла кошку из рук Изольды, заглянула в ее зеленые глаза, погладила.

Все трое вошли в дом, снова, теперь уже не торопясь, осмотрели комнаты, порассуждали, где и что можно будет поставить, где будут детская и кабинет Вячеслава Егоровича, сколько нужно потратить денег на обстановку. Конечно, мебель здесь должна быть соответственная, дорогая, старые диваны да разбитые холодильники сюда не повезешь… Выходило в подсчетах, что денег на покупки понадобится много, миллионы, и деньги эти нужно будет заиметь. Понадобится и машина – что же, гараж пустой, что ли, будет стоять? Да и престижно, необходимо – каждый сейчас мечтает о машине. И за дом большие суммы надо отдавать: особняк им не подарили, нет, а, можно сказать, помогли купить, в рассрочку. Заплатили за него Каменцев с Дерикотом, а долг, мол, отдадите, когда разбогатеете.

Короче, влезла ты, Татьяна, в очень большие долги. М-да. Что ж, крепись. И духом не падай. Выход какой-нибудь найдется.

Глава третья

Главного режиссера ТЮЗа Захарьяна народный суд Центрального района Придонска оправдал. Суд определил, что актриса Мария Полозова «была неуравновешенным, эмоциональным человеком, сделавшим неправильные, гипертрофированные выводы из требований режиссера-постановщика спектакля «Тайная любовь молодого барина», и поэтому покончила с собой». В адрес Михаила Анатольевича выносилось, правда, частное определение-намек, осуждающее его «творческие поиски, перехлестывающие этические нормы», но главная вина во всем случившемся легла на актера Александра Зайцева, «находившегося на сцене в легкой степени опьянения и преступившего грани дозволенного режиссером». Однако поступок Зайцева суд не квалифицировал как «заранее обдуманное и с какой-либо корыстной целью осуществленное действие»; показания свидетельниц Яны Корольковой и Екатерины Мухиной, утверждавших на предварительном следствии, что Зайцев якобы «выполнял заказ» в отношении Полозовой, на суде не подтвердились, сам Зайцев от своих прежних показаний отказался.

Учитывая эмоциональность самих заявителей – Зайцева, Корольковой и Мухиной, – их молодость и непростые, видно, отношения в театре, суд порекомендовал актерам «принести извинения своему наставнику, художественному руководителю театра, народному артисту России господину Захарьяну М.А. и впредь стремиться воздерживаться от подобных непродуманных, оскорбительных выпадов в адрес руководителя, отвлекающих судебные органы от более насущных дел в борьбе с преступностью…».

Заседание суда длилось часа три с половиной, не больше. Судья – строгая дама с громовым, хорошо поставленным голосом, в черной, непривычной еще судейской мантии, поняв, что Зайцев струсил и отказывается от прежних показаний на следствии в прокуратуре – решительно повела заседание к четкому финалу: Захарьяна оправдать. Обвинение, поддерживаемое прокурором, рассыпалось на глазах немногочисленных зрителей, в основном актеров. Адвокат Михаила Анатольевича, изумленный поведением Зайцева и одновременно обрадованный, теперь лишь посмеивался, удовлетворенно кивал лысой блескучей головой, а Яна с Катей – те просто открыли рты, да так и сидели, потрясенные, до конца судебного разбирательства. Такого финта они от Сани не ожидали. Ведь он сам подбивал их на этот шаг: защитить честь и достоинство Марийки, подать в суд на Захарьяна как на прямого виновника ее самоубийства, подкупившего его, Зайцева, позволившего ему совершить это гнусное действо на сцене, на глазах всего зрительного зала – почти насилие, половой акт. Он же сам об этом рассказывал в театре, говорил, что за «труды» получил через главного режиссера от спонсоров миллион рублей. Что же случилось? Почему он, Саня, так повел себя на суде? Почему отказался от своих показаний?

Шокированные, злые, Яна с Катей сразу же после суда на улице взяли Саню, что называется, в оборот – стыдили его, требовали объяснений. Девушки не выбирали выражений, кричали ему в лицо обидные слова, обвиняли Зайцева в подлости и трусости, со слезами на глазах говорили ему, что он и их поставил в дурацкое положение, что они из-за него превратились в лгуний, для которых якобы ничего святого уже нет. А ведь это не так. Они по-прежнему любят и ценят талант Марийки, в душе понимают и принимают сердцем ее протест, хотя и осуждают ее добровольный уход из жизни. Лучшей памятью о Марийке, конечно же, было бы осуждение Захарьяна, пусть даже условное, без лишения свободы, но все равно это было бы нравственно, это показало бы общественности города, что это за человек такой – Михаил Анатольевич Захарьян. Да и остановило бы его «творческие дерзания», положило бы конец этому «авангарду»-беспределу!.. Они же все трое горячо говорили об этом, хорошо поняли друг друга, решив противостоять моральному разложению коллектива. И если бы суд получил убедительные доказательства вины Захарьяна, Михаилу Анатольевичу пришлось бы уйти из театра – как руководителю, скомпрометировавшему саму идею искусства, обязанного нести людям вечное и доброе, как человеку, потерявшему моральное право возглавлять театральный коллектив, и тогда справедливость восторжествовала бы хотя бы частично и актеры-тюзовцы вздохнули бы свободнее. Но…

Саня и сам был потрясен случившимся в зале суда. До самого последнего момента, пока его не подняли и не стали спрашивать, он был уверен, что скажет правду. Все это время, пока суд выслушивал других свидетелей, самого Захарьяна, следователя прокуратуры и лейтенанта милиции Васякина, Зайцев был спокоен, готовился честно сказать обо всем, что произошло в их театре, готовил в мыслях свою короткую и точную по содержанию речь. И речь эта должна была произвести на судей впечатление своей искренностью и прямотой, убедить их, что Михаил Анатольевич – совсем не тот человек, за которого себя выдает, что он… Но потом Саня поймал вдруг внимательный и убийственно-презрительный взгляд самого Захарьяна, в котором было многое, очень многое – можно сказать, все. Михаил Анатольевич смотрел на Саню мгновение, две-три секунды, но так много успел он сказать этим взглядом! Ушел куда-то на второй план главный режиссер, наставник и учитель, а смотрел на Саню поживший, уверенный в себе, безжалостный человек – пахан, для которого не останется после суда ничего сдерживающего, запретного, что остановило бы его месть, стремление наказать зарвавшегося,  с с у ч и в ш е г о с я  ученика, салагу, посягнувшего на признанный авторитет.

Зайцев вспомнил вдруг тех, кто стоял за Михаилом Анатольевичем. Это они давали деньги, чтобы Саня выполнил нужную им работу, унизил и опозорил Марийку Полозову, пошедшую наперекор их воле. Это они заказали спектакль позора для Марийки – он получился таким, каким они и хотели его увидеть. Люди эти были могущественны и всесильны, раз их слушается сам Михаил Анатольевич, раз он сделал все, чтобы выполнить их желание. И что, в таком случае, представляет для них он – Саня Зайцев, молодой, пусть и одаренный актеришка, который так или иначе, но ввязался в игру,  в з я л  деньги, выполнил то, что от него требовалось, а теперь кинулся в суд  р а з о б л а ч а т ь… Как отнесутся к его поступку те, кто в памятный вечер премьеры «Тайной любви молодого барина» по-хозяйски уверенно прохаживался по фойе театра, заглядывал за кулисы, к актерам, к Михаилу Анатольевичу, снисходительно поглядывая на их приготовления к спектаклю, едва ли не похлопывая их мэтра по плечу – мол, ну что тут у тебя, все в порядке?

Зайцев машинально как-то вдруг подумал о Владе Листьеве: шок от его убийства еще не прошел, а сегодня в утренней передаче, когда Саня собирался на суд и пил на кухне кофе, теледама сказала, что следствие заходит в тупик, убийцы Влада, скорее всего, тоже уже мертвы, преступление это, как и десятки других, вряд ли будет раскрыто. Накануне вечером мать за ужином рассказала о жутком случае в соседнем доме: убили и сожгли парня, ровесника Сани… Ледяной, мерзкий холод страха сковал душу – в соседнем же доме! В ста метрах! В такой же вот квартире! Ровесника Сани!..

И вот сейчас, на заседании суда, Саня вдруг физически ощутил себя простым смертным, легко уязвимым, доступным для безжалостного бандитского ножа или коварной маленькой пули. В самом деле, ну кто он такой, чтобы чувствовать себя стопроцентно защищенным от мести? И почему мстители должны его пощадить? Он уже перешагнул грань обычных человеческих отношений, он взял деньги, миллион рублей,  з а  р а б о т у,  выполнил ее, а теперь – разоблачать?! Подонок, конечно. И Михаил Анатольевич вправе  т а к  на него смотреть,  п р е д у п р е ж д а ю щ е…

Сейчас Захарьян сидел, опустив голову, его, казалось, больше ничто уже не интересовало, возможно, он и не слушал, что говорили дрожащими от праведного гнева голосами Яна и Катя; но он тотчас снова поднял голову и знакомо уже глянул на Зайцева, когда судья подняла того с места и попросила ответить на интересующие суд вопросы. «Подумай, сынок, подумай, что собираешься сказать!» – отчетливо прочитал Саня в глазах Михаила Анатольевича.

Он затянул паузу, собирался с мыслями, тер и тер носовым платком взмокшие от волнения ладони, и судья, терпеливо дожидавшаяся, пока он заговорит, все же не выдержала, напомнила:

– Мы слушаем вас, свидетель Зайцев. Что вы можете сказать по поводу премьеры вашего спектакля «Тайная жизнь молодого барина»? Действительно ли главный режиссер Захарьян Михаил Анатольевич дал вам деньги и потребовал от вас в сцене «В шалаше» насильственных сексуальных действий в отношении актрисы Марии Полозовой? Отвечайте!

– Нет! – торопливо, громко, волнуясь, сказал Саня. – Этого не было.

– Да, но вы на предварительном следствии в милиции и прокуратуре говорили обратное. Мы только что заслушали свидетелей, Васякина, Рубашкина, прокурора Юшенкова… Вы сами пришли к ним, по собственной инициативе, вы сделали заявление, подписали протокол.

– Этого не было, – повторил Саня потухшим голосом, не поднимая глаз, не отрывая взгляда от своих рук, лежавших на краю маленькой судебной трибунки-кафедры. – Девушки… мои коллеги Королькова и Мухина дали… неверные показания… они…

– Вы дали подписку о том, что ознакомлены с ответственностью за дачу ложных показаний. Я напомню вам текст статьи: «Заведомо ложное показание свидетеля или потерпевшего… при производстве предварительного следствия или дознания… наказывается лишением свободы на срок от одного года или исправительными работами на тот же срок; те же действия… совершенные с корыстной целью, наказываются лишением свободы на срок от двух до семи лет». Насколько я знаю, вы заявляли на следствии, что получили один миллион рублей от главного режиссера театра.

– Нет, я ничего не получал! – перебил Саня судью с отчаянием. – Я был, извините… выпивши, очень боялся премьеры… и потому позволил себе лишнего… я выпил грамм сто коньяка. Я не помню, как это все получилось там, в шалаше… Мы с Марийкой… с Полозовой, перестарались… Вернее, я перестарался. Волновался сильно. Простите, гражданин судья.

– Да, но потом, после убийства… точнее, самоубийства Полозовой вы ведь по собственной воле явились в прокуратуру?

– Да, по собственной. Никто меня ни к чему не принуждал. Но… я был потрясен ее смертью, сильно взволнован. Я не соображал, что делал. Мне казалось, что виноват в этом Михаил Анатольевич. И я ошибся. Марийка… простите, Полозова сама решила свою судьбу. Она, как я теперь понимаю, была чересчур эмоциональна, слишком близко к сердцу приняла… инцидент на сцене.

– Саня! Что ты наговариваешь на Марийку? Имей совесть! – закричали Яна с Катей.

Судья строго прикрикнула на них:

– Свидетельницы! Ведите себя подобающе! Вы в суде, а не на базаре.

– Полозова ведь ни в какие правоохранительные органы не обращалась, так? – заметно успокаиваясь, стал говорить Зайцев. – Она ни на кого не жаловалась, никого не обвиняла. Мне она, извините, дала по физиономии, да. Это было. Но на этом, я считал, инцидент был исчерпан. И эту пощечину заслужил, признаю.

– Но в показаниях Корольковой и Мухиной утверждается, что, с ваших слов – я подчеркиваю, свидетель,  с  в а ш и х  с л о в! – вы получили от главного режиссера миллион рублей. За что?

– Может, я хвастался по пьянке. – Саня уже смело смотрел в глаза судье, спиной чувствуя одобрение и поддержку Захарьяна. – Но это была моя фантазия. С чего вдруг Михаил Анатольевич будет давать мне такую большую сумму? Глупость.

– Да, вы оказались осторожным человеком, – хмуро сказала судья. – Я этих показаний не нашла в деле. Но дыма без огня не бывает, скорее всего, деньги вы брали.

– Я протестую, Лилия Васильевна! – сейчас же поднялся адвокат Захарьяна. – Сумма эта никак и никем не доказана, в материалах дела она не фигурирует, деньги могут действительно быть плодом фантазии свидетеля Зайцева.

– Протест принимается. – Судья вздохнула. Задав еще два-три вопроса Сане, она отправила его на место, снова полистала дело. – У суда имеются вопросы к гражданке Морозовой Татьяне Николаевне, – продолжала Лилия Васильевна заседание суда. – Прошу вас.

Татьяна вышла к кафедре, встала перед судьями. Лицо ее было непроницаемо, сурово.

– Я мало что знаю, граждане судьи, – глухо начала она. – С Полозовой я была знакома, да, любила ее как актрису. Мы с сыном, когда он был еще школьником, ходили в театр, на спектакли… Потом сына убили в Чечне… Но это к делу не относится, простите. С Марией мы совершенно случайно познакомились в сквере… Разговорились…

– В протоколе вот написано, что вы ее… крестная, что ли? – спросила судья. – Вы что, знали ее с рождения? Говорите сейчас, что познакомились случайно, недавно? Я что-то не совсем понимаю. Поясните суду, Татьяна Николаевна.

Татьяна замялась.

– Ну, крестной я назвалась, так получилось, да. Пожалела девушку. Сидит, плачет в скверике… Она одна здесь, в нашем городе жила, мать у нее далеко, на Урале, в Камышлове, отца нет. У нее какие-то неприятности были на работе…

– Какие? Уточните! – потребовала судья. – Это важно. Она вам рассказывала о них? Доверилась вам, так я понимаю. С чего вдруг вы решили стать ее крестной? В таком возрасте… и вообще?

– Ну, Лилия Васильевна… Я же объяснила: жалко стало девушку, руку помощи ей протянула, домой ее пригласила. Что там у нее на работе было, я не знаю, она не рассказывала подробно. Что-то с ролью не так, кто-то грубое слово сказал… Я не знаю, не вникала. Подумала просто, что надо бы помочь – актриса все-таки, необычная профессия. И нравилась она мне всегда. Я ей сказала: если бы Ванечка мой был жив, я бы их познакомила… Хоть и артистка, а все равно живой человек: сидит, плачет на улице. Обидели, как простую…

– За что обидели? Кто?

– Ну, она не стала подробности рассказывать. Может быть, ей что-то мешало. Да и малознакомые мы были с ней люди. А насчет крестной… Да, я сама ей это предложила. Мать ее родная далеко, присмотра тут, в Придонске, за девушкой нету, трудно ей… Поймите, мне просто приятно было помочь девушке. Мы же люди, должны друг другу помогать, как иначе?! Корысти с моей стороны никакой не было. Да и какая может быть корысть? Она сама нищая была… Вырвалось тогда в разговоре, говорю ей: давай я тебе крестной матерью буду, Марийка… она не возражала. Так и осталось. Ребята из театра ко мне в гости приходили, да. Сидели, чай пили…

– Но конкретно по делу самоубийства Полозовой что вы можете сказать? Раз вы ее крестной считались, значит, вы могли знать о ее душевных переживаниях, о причинах, побудивших к самоубийству. Ничего же просто так не бывает. Вам она что-нибудь говорила о спектакле «Тайная любовь молодого барина»? Вы этот спектакль видели?

– Нет, не видела. Что там происходило, не знаю. Но потом, когда мы с Марийкой встретились в сквере, она мне рассказывала, что очень переживает, что… ну, вот Саня Зайцев говорил здесь, конфуз у них получился на сцене. Я, конечно, такого бы тоже не приняла, позор это для артистки, вообще для театра – такое показывать. Но в кино и по телевизору сейчас и не такое увидишь. Я тут ничего не могу сказать… Нельзя было Зайцеву пить перед спектаклем, он лишнее, видно, себе позволил.

– Вы рассказывайте все, что знаете, Татьяна Николаевна! – со своего места в зале громко сказала Катя. – Она вам больше всех доверяла, я так думаю. И нас вы потом…

– Свидетельница, помолчите! – крикнула судья.

– Что говорить, все ясно… – Катя сказала эти слова гораздо тише и одной только Яне, но все в зале ее услышали.

– Я и рассказываю, как было, – ровно продолжала Татьяна, не обернувшись на реплику Кати. – Наговаривать на кого-то не собираюсь, говорю, как было. Жалко Марийку. Молодая, талантливая, красивая… Жить бы ей да жить. Ушла бы из театра, что ли? Раз конфуз такой не смогла пережить.

– Ладно, Морозова, садитесь, – разочарованно сказала судья. – Я, честно говоря, ждала от вас большего: назваться крестной мамой, знать больше, чем другие, и промолчать… Вы же явно что-то недоговорили, Татьяна Николаевна! Явно!.. Ну хорошо, это эмоции. Продолжим заседание. Суд заслушивает свидетеля Захарьяна Михаила Анатольевича. Прошу вас!..

Из зала они – Татьяна и актеры – вышли после заседания суда вместе. Девушки напали на Саню Зайцева, а Татьяна, опустив глаза, прошмыгнула мимо них – пусть молодые поругаются, пусть сами попытаются разобраться в этой проклятой жизни… Да, она хотела помочь Марийке, но вон как все повернулось и у нее самой…

На следующий день Захарьян позвал к себе в кабинет Саню, Катю и Яну. Сидел за столом, курил, смотрел на актеров насмешливо, даже с презрением.

– Ну, ребятки, что будем делать? – спросил он, когда они тихо расселись на черном кожаном диване. – Как прикажете мне с вами поступить? Взяли да и обгадили, простите за грубое слово, своего патрона! Хорошо хоть в суде одумались, вовремя спохватились. А то куда там – разошлись! Суд, допросы, показания… На тюремную баланду меня захотели отправить, так, что ли? Что скажешь, Зайцев? Ты же, насколько я понимаю, главный закоперщик? Или та дама, Морозова, крестная мама? Ха-ха! Борец за справедливость! Но она-то баба умная, быстро сообразила, что к чему. Да и вообще пришей кобыле хвост… «Познакомились, разговорились, слюни Марийке подтерла…» Артистка все должна уметь делать. Все! И вести себя в сложных жизненных ситуациях мужественно. Не распускать слюни при посторонних.

Захарьян помолчал, сердито потыкал погасшей сигаретой в пепельницу.

– Ну, я спрашиваю тебя, Саня: что скажешь? В зековской робе меня захотел увидеть, да? На лесоповале? За все хорошее, что я для тебя сделал, так? Отблагодарил!

Саня грохнулся перед столом главного режиссера на колени.

– Михаил Анатольевич! Простите! Как отца прошу! Бес попутал, шарики за ролики зашли. Затмение! Не могу объяснить.

Захарьян спокойно и по-прежнему насмешливо смотрел на него, барабанил пальцами по полированной крышке стола.

– Нечего тут театр устраивать, Зайцев. Я сам актер. И получше тебя. Встань!

Саня не вставал. По лицу его текли вполне натуральные искренние слезы. Оставаясь на коленях, он подполз к самому столу Захарьяна, ловил его руки, молил:

– Михаил Анатольевич, поверьте! Никакого зла причинить вам не собирался! Какой лесоповал, какая зековская роба, о чем вы говорите! В мыслях даже такого не было. Марийку было жалко, кто же мог подумать, что она такое выкинет?! Смерть ее… Вы поймите, Михаил Анатольевич, мы ведь вместе с ней играли, почти четыре года она проработала в театре, столько ролей сыграно… И артистка она – от Бога! Жалко!

– Кто говорит, что не жалко?! – возразил Захарьян. – И если она от Бога, то я – от Всевышнего, понял? Ты же не мальчик, должен это понимать!

Михаил Анатольевич поднялся, силой усадил Зайцева на диван (Саня все еще рыдал, прямо-таки захлебывался слезами), вернулся к столу. Продолжал читать своим поникшим питомцам жесткую мораль, вбивал им в склоненные в покаянии головы:

– Марийку никто силой не заставлял хвататься за рубильник – сама свою судьбу решила. И вам ее жалко, а своего папу-режиссера не жалко? Как же так? Мало я для вас всех сделал? Я из вас актеров сделал настоящих! Кем вы были, когда пришли сюда, в мой ТЮЗ? Сосунки. Телята двухмесячные. Из соски вас поил, на ум-разум наставлял. А вы… Ты же, Саня, лучшие роли в моих спектаклях играешь! И вы, девушки!.. Да ты вспомни, Катерина: ты ходить по сцене не умела! Или ты, Королькова, только один образ у тебя и был – глупая деревенская мясистая девка. Параша, одним словом! Тебе ее и изображать не надо было… А вы меня – на тюремную парашу, в робу!.. Тьфу! Я-то с ними ношусь, я их прославляю в каждом интервью газетчикам и телевизионщикам, не устаю повторять: Зайцев, Королькова и Мухина – это лучшие мои актеры, это настоящее и будущее ТЮЗа, это его гордость!.. А о Марии сколько я добрых слов сказал!.. Пусть земля ей будет пухом, не вспоминает нас там, в царстве небесном, недобрым словом перед Господом… Да-а, ребята, не ожидал я от вас такой «благодарности», не ожидал!

– Михаил Анатольевич, – срывающимся, убитым голосом заговорила Катя. – Простите нас, глупых. Если можете. Мы больше не будем. Честное слово!

– Мы все понимаем, Михаил Анатольевич, – поддержала ее и Яна. – Нехорошо, очень нехорошо все получилось. Вы же не убивали Марийку, она сама… Мы с вами подло поступили.

– Вот именно – подло! – Захарьян поднял вверх палец. – Это ты верно сказала, Королькова, тут другого слова и не подберешь.

– Мы вас любили и еще крепче любить будем, Михаил Анатольевич. – Голос Кати был заискивающий, ласковый. – И слушаться вас будем. Только не выгоняйте нас, ладно? Куда нам идти? Мы же ничегошеньки больше не умеем. Только в театре играть.

Захарьян внимательно разглядывал своих птенцов. Что ж, побунтовали, подергались, получили по мягкому месту – это хорошо. Наука. И другим назидание.

Улыбнулся:

– Ладно, забыто. Что было – быльем поросло. Но предупреждаю: малейший намек на бунт…

– Да какой бунт, что вы, Михаил Анатольевич! Дурь!

– Мы все понимаем!

– Спасибо… любое ваше пожелание… Вы такой талантливый, такой… громадный режиссер! Простите нас! – наперебой говорили актеры.

Закурив новую сигарету, Захарьян тряхнул пышными волнистыми волосами, сел в кресле поудобнее, закинул ногу на ногу, заговорил спокойно, рассудительно:

– Давайте о деле поговорим. Марийки нет, исполнителей в «Тайной любви молодого барина» я обязан поменять. Я думал уже об этом. Поступим так: роль Аленки, Катя, даю тебе. Саня остается на месте, Яна – Параша. Ну, кое-какие передвижки еще будут. Спектакль мы возобновим обязательно. Спектакль кассовый, зритель его полюбил, а нам жить на что-то нужно. Так что… Хотя у меня тут есть кое-какие соображения. Время прошло, останавливаться на достигнутом нет смысла. Полозова хоть и была талантливой актрисой, но все же, думаю, не совсем понимала мой замысел, не понимала времени, в какое жила. Жаль. С ней бы могли многое еще сделать… Так вот, ребятки, надеюсь, что мы в этот раз друг друга поймем лучше.