Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

– Я докажу, Юрий Михайлович! – горячо стала говорить Татьяна. – Я ее как родную любить буду, образование дам, на ноги помогу встать. У меня же больше никого не осталось, я вам говорила. Изольда вот да я, всех нас, горемык, судьба свела. И Хеда… Ну куда ей деваться в этой жизни, Юрий Михайлович? Кто о ней, сироте, позаботится?.. Пусть с нами едет. В Придонске у нас спокойно, война далеко. Учиться будет, жить со мною в хорошем доме. Материально я обеспечена, проблем с деньгами не будет.

– Но все равно, – возразил врач, – вам придется много документов представлять. Справки о семейном положении, о зарплате, о жилищных условиях, из диспансеров – о здоровье…

– Да я все знаю, я привезла! – Татьяна полезла в сумочку. – Я же консультировалась там, дома, как усыновление ребенка осуществляется, вернее, оформляется. Я все справки взяла, Юрий Михайлович. Вот, пожалуйста.

Скориков, надев очки, стал просматривать справки.

– Так, хорошо… понятно… Ну что ж, Татьяна Николаевна, поговорим с главврачом, потом вам придется сходить в администрацию Буденновска, там потолковать… Формальности, сами понимаете, без них никуда. Так просто мы вам Хеду не отдадим. Она-то сама согласна?

– Она согласна, да. С девочкой мы уже разговаривали. Спросите у нее сами… Только вот… мамой меня никак не осмелится назвать. Уж я с ней и так, и эдак… «Доченька, дочка…» А она помалкивает.

– Подождите, все станет на свои места. Она вас помнит, не думайте, сама мне не раз говорила, что в Придонске у нее русская мама живет… Скажет, потерпите. В общем, так, Татьяна Николаевна. – Врач поднялся. – Давайте часика в три, после обеда, зайдем к главврачу, поставим в известность о вашем визите, документы покажем. Мы вам тоже кое-какие документы дадим о здоровье Хеды – что она нуждается еще в лечении, уходе… Ну, а потом уже к чиновникам пойдете. Я думаю, все будет хорошо. Мы вам поможем.

Вслед за врачом поднялась и Татьяна.

– Спасибо, Юрий Михайлович. Я вам так благодарна! Я…

Она недоговорила: где-то поблизости, совсем рядом, раздалась вдруг короткая и злая автоматная очередь. За ней вторая, третья…

– Что за черт?! – Скориков бросился к окну – во двор больницы со стороны детского сада, стоящего по ту сторону дороги, заруливал крытый тентом КамАЗ. Из него еще на ходу посыпались какие-то вооруженные бородатые люди в зеленом камуфляже и с масками-платками на лицах. Они спрыгивали на землю, палили в воздух, по крыше здания, в стены…

– Похоже, это… чеченцы! – ахнула Татьяна, инстинктивно отпрянув от окна.

– Да, похоже, – согласился с ней Юрий Михайлович. – Откуда? Почему? Почему стреляют? Тут же больные, дети…

– Хеда! – вскрикнула Татьяна и, подхватив свою сумочку с документами, бросилась по коридору, на первый этаж, в палату, где, насмерть перепуганные выстрелами боевиков, ждали ее Изольда и родная теперь девочка…

Расправившись с гаишниками, Басаев двинулся в РОВД, где его боевики из ручных пулеметов и автоматов уложили всех, кто там находился. Оружием в отделении милиции они особо не поживились – буденновская милиция была на удивление слабо вооружена: пистолеты да несколько «Калашниковых». Однако в здании РОВД басаевцам оказали мужественное сопротивление, с обеих сторон были убитые и раненые.

Останавливаться и считать потери Басаеву было некогда. Внезапность, напор, шок – вот помощники террористов и диверсантов. К тому же в батальон Шамиля сразу же, едва раздались первые выстрелы, влились «местные жители» Буденновска. Теперь батальон насчитывал 122 человека. Эта грозная боевая единица, состоящая из людей, мастерски владеющих оружием, как смерч покатилась по улицам города, запуская смертельные свои щупальца в разные стороны: один КамАЗ ринулся к больничному комплексу, другой – на аэродром вертолетного полка, из третьего спешившиеся боевики гнали по улицам Буденновска колонну пленников, захваченных на рынке и просто по пути, во дворах… Боевики хватали всех подряд, стреляли по окнам домов, вытаскивали людей из машин, толкая в спину, загоняли в общий строй. Шли в колонне офицеры-летчики, милиционеры, старики, женщины, дети…

Люди наконец поняли, куда их ведут – в больницу. И многие решили, что и казнить будут здесь же. Они только не понимали – за что? А если кто и понял, то все равно недоумевал: почему он должен умирать только потому, что правители России что-то не поделили с правителями Чечни?

Смерть накрыла черными своими крылами практически беззащитный Буденновск. Огромную, воющую от страха колонну, как стадо, гнали в неизвестность угрюмые вооруженные бородачи.

В яркий солнечный день 14 июня 1995 года Россия содрогнулась от ужаса: такого в ее истории еще не было!

Басаев и его люди прекрасно знали топографию больничного комплекса, расположение комнат, помещений внутри и потому в считанные минуты, когда толпу заложников привели в помещение главного корпуса, организовали круговую оборону. Штурмующие не смогли бы ворваться сюда, не напоровшись на безжалостную очередь ручного пулемета или автомата. Но главное, что остановит их, – заложники. Их оказалось в больнице почти полторы тысячи человек. В том числе врачи, медицинский персонал.

Едва услышав сообщение по радио о Буденновске, Вобликова со всех ног бросилась к редактору газеты, завопила с порога:

– Яков Михайлович! Вы слышали?! Не-ет?! Да у вас что, радио выключено? Сенсация! Чеченцы захватили сотни заложников в больнице Буденновска, это где-то на Ставрополье… Такие события, что вы! Это же сенсация века! Весь мир на ушах стоит!.. Яков Михайлович, миленький! Я должна лететь сейчас же! Я уже узнавала – самолет до Минеральных Вод через три часа, я успею. Оттуда, из Буденновска, по телефону передам сообщение. Мы можем быть первыми, понимаете? Яков Михайлович!

Редактор поморщился, сказал, слегка картавя, мило коверкая слова:

– Люся, опять ты со своими чеченцами. Пгошлый газ пго атомную бомбу липу дала, тепегь пго тысячи заложников в больнице. Откуда столько – тысячи?.. Ну, сотни, как ты говогишь. Что, чеченцы целую агмию в Буденновске высадили?

– Да откуда же я знаю, Яков Михайлович? Надо лететь, разбираться. Там, на месте, все станет ясно. Яков Михайлович, миленький, ну, решайте, пожалуйста, побыстрее! Я такой материал оттуда передам – пальчики оближете!

Редактор вздохнул, обласкал взглядом стройную фигуру своей любимицы, задержал взгляд на литых ножках Люси, которыми она нетерпеливо, как застоявшаяся молодая лошадка, переступала у его стола, приводя в движение широкую, свободного покроя, юбку…

Яков Михайлович потянулся к переговорному устройству, нажал клавишу:

– Гимма Виктоговна? Сгочно дайте Вобликовой командиговку! Сгочно! У нее самолет чегез два часа. Потом, потом, Гимма Виктоговна, она отчитается. Скажите Магии Кондгатьевне, что я газгешил. Да, я лично. У нас газве есть пгямой самолет на Ставгополь? – спросил редактор, невнимательно выслушав то, что говорила ему Вобликова. – Как ты полетишь? Куда?

– Я же сказала, Яков Михайлович: до Минеральных Вод, а там до Буденновска километров сто двадцать, не больше. Я смотрела по карте. Доберусь. Машины, автобусы…

– Хогошо, Люсенька, поезжай, – ласково сказал редактор. – Но ты, пожалуйста, будь там поостогожней, ладно? Сенсация сенсацией, а жизнь… сама понимаешь, догоже.

Люся подошла к Якову Михайловичу, наклонилась над ним, чмокнула его в голую сверкающую лысину, а он нежно обнял ее за тугие, теплые через тонкую ткань юбки бедра, прижал.

– Ты смотги у меня там! – шутливо погрозил он ей пальцем и потянулся к трубке зазвонившего телефона.

А Люся пошла из кабинета, радуясь тому, что летит в командировку, что бежит из-под домашнего ареста – для этого у нее теперь есть веская причина – со слабой и наивной надеждой на то, что смелый ее поступок – добровольная поездка в опасный район страны – зачтется ей плюсом в деле по этому проклятому военному аэродрому. Ей даже захотелось, чтобы ее ранили там, в Буденновске, но не сильно, не изувечив, чтобы о ней заговорили как о смелой и инициативной журналистке, а в управлении ФСБ – пожалели. Она ведь ничего не собиралась делать дурного. Откуда ей было знать, что у этих чеченов на уме?

Добежать до палаты, где ее ждали Хеда и Изольда, Татьяне не удалось. Внизу, на первом этаже, появились боевики, орали на людей, которых привели из города:

– Стоять!.. Военные и милиционеры – в сторону! Доставайте документы! У кого нет документов – расстреляем!

Один из боевиков, небольшого росточка, хромой, заорал на Татьяну:

– А ты куда? Назад! Где была? Ну!

Татьяна в страхе попятилась, на бесчувственных ногах стала подниматься наверх, на второй этаж, вернулась в ординаторскую. Юрий Михайлович стоял у окна, кричал в телефонную трубку:

– Да откуда же я могу знать, Александр Григорьевич? Я же вам говорю: ворвались во двор на КамАЗе, стреляют, пригнали толпу людей…

Дверь ординаторской в этот момент широко, резко распахнулась, вошли несколько вооруженных боевиков. Один из них, бородатый, в камуфляже, в солдатской военной панаме, с зеленой лентой на лбу, перепоясанный ремнями с подсумками, с автоматом в руках, подошел к столу, вырвал из рук врача телефон. Сказал:

– Я Басаев, командир батальона. Звонить никуда не надо, доктор. Мы сами теперь будем звонить. Вы кто?.. Хирург? Очень хорошо. Собирайте сейчас других хирургов, будете лечить моих парней. Есть раненые. Сколько хирургов в больнице?.. Где главврач? Скажите, чтобы пришел ко мне. Да, сюда.

Пока Юрий Михайлович отвечал на вопросы, Татьяна стояла ни жива ни мертва.

Басаев глянул на нее.

– Это кто? Что она здесь делает?

Скориков пояснил кратко:

– У нее здесь дочь, она приехала за ней.

Шамиль кивнул кому-то за спиной Татьяны, и она тотчас почувствовала у себя между лопаток ствол автомата – ей приказывали куда-то идти. Она от двери, немея от горя, протянула руки к врачу:

– Юрий Михайлович! Скажите им!.. Я ведь так долго искала Хеду!

– Пошла!.. Потом разберемся! – Боевик больно тыкал ей в спину железом, и она, спотыкаясь, не видя ничего перед собой, пошла по коридору. Ее втолкнули в какую-то большую, набитую людьми комнату.

– Сидеть тихо! – приказал боевик и закрыл дверь.

В комнате даже при беглом взгляде было более ста человек. Сидели на полу, на подоконниках, у дверей… Женщины, мужчины, старики, молодые… Татьяна как вошла, так и осталась стоять у двери – испуганная не меньше других, дрожащая с головы до пят, прижимающая к груди сумочку.

– Да ты садись, садись, – посоветовал ей снизу, с пола, какой-то пожилой мужчина. – В ногах правды нет. Да и долго нам тут, судя по всему, сидеть.

– Да ничего, я постою, – глупо, конечно, отвечала Татьяна. Она не могла взять да и сесть в хорошем своем костюме с узкой юбкой на пол рядом с этим мужчиной… Стояла, крепилась.

И все же она не выдержала, заплакала.

– Дочка у меня там, на первом этаже, в хирургическом! – сказала, всхлипывая, ни к кому не обращаясь. – Что же они делают? И кто они такие? Что им надо?

– Чечены, кто ж еще, не видела разве? – Мужчина у ее ног сел поудобнее. – Для них разве есть что святое?

В комнате после этих слов разом заговорили, заспорили. Какая-то пухлая широкая тетка в домашнем халате – ее схватили прямо во дворе дома, поставили в колонну и погнали в больницу – кинулась обвинять:

– Вот вы, мужики, сидите здесь, нюни распустили. Вон вас сколько. Взяли бы и проучили чеченов. Отнять бы у кого автомат, да и погнать их к едрене-фене. Тут, на этаже, их, может, с десяток и наберется. А у двери – всего-то один…

На тетку зашикали:

– Цыц, дура! Услышат, они тебе покажут…

Тетка примолкла, но ее идея кое-кому пришлась по душе. Несколько нестарых еще мужчин переглянулись, потом сошлись вместе, стали о чем-то тихо говорить. За этим их и застали вошедшие в комнату боевики – четверо или пятеро. Хромой, злой как черт чеченец, которого Татьяна уже видела, тыкал в самые лица заложников автоматом:

– Ты! Ты! Ты! На выход. Заговорщики, мать вашу… Вперед!

– Да они ничего не сделали, что вы! – закричали было остальные. – За что вы их? И зачем нас всех привели сюда?

– Тихо! Мол-чать! – Хромой громыхнул прямо-таки генеральским голосом. – Не орите. Сортировка. Женщинам нельзя сидеть вместе с мужчинами, не положено.

На шум пришел Басаев.

Сказал вполне миролюбиво:

– Вам плохо? И нам тоже плохо. Но почему вы своему правительству ничего не говорите? Почему молчите? Мы не хотим больше молчать. Нас убивают, города разрушили… Вы поезжайте, посмотрите, что они сделали…

– Но мы-то при чем? – закричали женщины. – Выясняйте с теми, кто воюет. Кто солдат в Чечню послал.

– Вот и выясним, – спокойно отвечал Басаев. – Мы с мирными жителями не воюем. Захват больницы – это политическая акция. Мы вас не тронем. Сидите тихо, ждите.

Всех мужчин увели.

Татьяна шагнула к Басаеву.

– Послушайте… товарищ Басаев! У меня дочка на первом этаже, в хирургическом. Хеда ее зовут. Хеда Хуклиева. Я так долго ее искала. Позвольте мне сходить за ней. Я вас умоляю. Она больна, у нее ранена нога… Эта девочка – единственное, что у меня осталось.

Шамиль со вниманием посмотрел на Татьяну.

– Хеда, насколько я понимаю, чеченская, наша девочка? А вы – русская, так?

– Да, я русская, из Придонска. У Хеды погибли все родственники, я ее решила удочерить. Вот документы, уже многое оформлено. Я приехала за ней… Я вас прошу, товарищ Басаев! Позвольте нам уйти отсюда! Я приехала сюда с другой женщиной, она там, внизу…

– Уходить нельзя, – ровно сказал Басаев. – А девочку взять можно. Я скажу. – И, повернувшись, ушел.

Потянулись долгие, томительные часы ожидания. Татьяна давно перестала оберегать свой изящный костюм, села на пол, подогнув колени, то и дело поглядывая на маленькие часики. Пять вечера, половина девятого… За дверями их комнаты-камеры шла какая-то жизнь, совершались какие-то важные события, но они, сто с лишним человек, ничего об этом не знали. Как не знали ничего и еще сотни людей, загнанные в подвал больницы, лежащие и сидящие там на полу, на матрацах, одеялах, подушках, досках… на всем, что подвернулось под руку, что можно было прихватить с собой.

Среди заложников в подвале находилась и Хеда с Изольдой.

В больнице гремели выстрелы. Сначала боевики расстреляли всех захваченных летчиков и милиционеров. Потом убили еще пятерых заложников, чтобы власти разрешили журналистам прийти в больницу на пресс-конференцию, которую пожелал дать Шамиль Басаев.

Время тянулось медленно. Еды почти не было. Первые двое суток заложники практически ничего не ели. Бородатый охранник принес в комнату, где сидела Татьяна, коробку с печеньем – его раздали в первую очередь детям. Татьяне досталось одно печенье, она пожевала нехотя…

Татьяна принялась упрашивать бородатого охранника:

– Послушайте… Ваш начальник… Басаев… он обещал мне, что разрешит соединиться с дочерью, Хедой. Они на первом этаже, в хирургическом. Мне нужно сходить за ней, я вас умоляю!

Бородач хмыкнул:

– Ходить можно только в туалет. Или за водой. Остальное – запрещено. Мне никто никакой команды не давал. А я человек военный. Увижу Шамиля, скажу. Идите назад.

…Потом в комнате узнали, что журналисты наконец приехали, что Басаев давал интервью телевидению, что он ведет теперь переговоры с самим Черномырдиным.

Лица заложниц озарились слабой надеждой…

Затеплилась, вспыхнула с новой силой надежда и у Татьяны. Шли третьи сутки заточения. Она жила и не жила это время: спала, прислонившись спиной к стенке, вытянув ноги… какой это сон? А все остальное время думала, плакала, ловила, как и все остальные заложники, каждую крупицу новостей – плохих и хороших.

А новости были такие:

– с заложниками во всей больнице боевики обращались хорошо, «гуманно» – расстреливали только военных и милиционеров;

– кто-то из хирургического сбежал от боевиков – вроде бы две девушки-медички и мужчина в одних плавках. По ним стреляли, но не попали, им удалось добежать до недостроенного корпуса;

– переговоры с Черномырдиным идут трудно, стороны не хотят уступать друг другу. Ельцин улетел в какой-то Галифакс, поливает там чеченцев на чем свет стоит. А кому от этого легче;

– у какой-то женщины в гинекологическом отделении родилась девочка: раньше у этой женщины был выкидыш, а теперь вот родилась нормальная девочка;

– больница со всех сторон, вкруговую, окружена тройным кольцом, милицией и спецназом. Говорят, будет штурм. Министру Ерину вроде бы дана команда штурмовать Басаева вместе с заложниками, с потерями не считаться;

– Басаев приказал больницу заминировать и облить бензином. В случае штурма все они погибнут вместе с заложниками, если Черномырдин не примет условий боевиков…

Новости эти сводили женщин с ума…

В пятницу к вечеру в комнате с вывеской «Диетическое питание» появились наконец Хеда и Изольда.

Татьяна бросилась к ним, целовала девочку, плакала:

– Доченька! Милая!.. Господи, как я тут переживала! Просила их, умоляла… Тебя не ранило там еще, нет? А ты, Лиза? Как ты себя чувствуешь?

– А у нас все сумки с едой отняли, – сказала Хеда. Девочка вполне уютно чувствовала себя в объятиях Татьяны, даже попытки высвободиться не делала. – Я вот только большую шоколадку себе взяла. – И она оттопырила карман больничного халата, показала серебристую плитку.

– Ешь, ешь! У меня еще одна есть! – счастливо смеялась Татьяна. – Доченька! Смотри, как исхудала за эти дни. Круги под глазами. Доченька! Садись вот сюда, на кофту. Я уже тут обжила уголок. Ничего-ничего, как-нибудь разместимся и втроем, попросим вот тетю, она немножко подвинется. Садись и ты, Лиза. Садись, дорогая моя!

Татьяна так искренно, откровенно радовалась, такой она выглядела бодрой, счастливой, что невольно заразила оптимизмом и радостью всех остальных заложниц. Они наперебой стали расспрашивать Хеду и Изольду о том, что происходило в подвале больницы, не видели ли они там их родственников и знакомых, называли приметы: «Женщина такая худенькая, в цветастом платье, Валей зовут…», «А мужа моего не видела там, Лиза? Такой высокий, рука у него в гипсе, в полосатой рубашке…», «А девочка, Оля, что с тобой была, Хеда? Она там? Это племянница моя, я проведать ее приехала, а меня на рынке забрали…»

К ночи, когда многие женщины забылись тревожным, тяжелым сном, Изольда тихо рассказывала Татьяне:

– Я там, в подвале, знакомых встретила, Тань. Чеченцы, что у нас в Придонске были. Рустама сразу узнала, хоть он форму эту пятнистую надел. А второй, Аслан, мелькнул у входа, ушел куда-то.

– А они узнали тебя?

– Нет, не думаю. Я сразу голову опустила. Сидели мы с Хедой на полу, кто там нас разглядит!

– Ну и не лезь на глаза, правильно. От них всего можно ожидать. Мало ли!..

Шептались они за полночь, пока какая-то нервная женщина не попросила их замолчать…

На пресс-конференцию к Басаеву Люся Вобликова попала вместе с другими журналистами.

Корреспондентов различных изданий, в том числе и иностранных, под бдительным оком боевиков провели к Басаеву, он ждал их в полуподвальном, отделанном деревом зале, где было очень душно – лица у всех сидящих там блестели от пота. Перед этим журналистам показали подвал, где сидели сотни заложников, и бедные, перепуганные люди протягивали руки к телеоператорам, кричали в самые микрофоны: «Скажите там, наверху, Ельцину и Черномырдину! Пусть выручат нас! Что мы такого сделали, что нас тут держат? Пусть правительство принимает все условия Басаева…»

Шамиль в окружении своих боевиков, державших наизготовку автоматы, спокойно сидел под палящим светом юпитеров, втолковывал журналистам, а через них – всему потрясенному миру:

– У нас маленькая надежда, что хоть кто-то из вас может сказать правду. В Буденновске находится наш разведывательно-диверсионный батальон. Мы не собирались захватывать Буденновск, у нас была другая задача. Мы хотели добраться до Москвы, там немножко повоевать и посмотреть, как российские власти будут бомбить Москву. Но вся наша операция сорвалась из-за алчности и жадности постовых гаишников. У нас просто не хватило денег заплатить этому посту, здесь, в Буденновске. Из-за этого они и придрались к нам и предложили следовать в отделение милиции…

– Каковы ваши требования, Шамиль? – сейчас же спросил один из корреспондентов.

Басаев, держа в руках автомат, вытер пот, спокойно сказал:

– Прекращение войны в Чечне, вывод оттуда российских войск, начало мирных переговоров, проведение российского референдума о предоставлении независимости Чеченской республике.

– Круто! – качнул головой корреспондент, и его шариковая ручка заскользила по листку блокнота.

– Зачем вы убиваете заложников? – дрожащим и возмущенным голосом спросила Вобликова. – Это же… варварство!

Шамиль глянул на нее, вздохнул.

– Мы не собирались никого убивать. Мы расстреляли работников госучреждений за то, что снайперы убили и ранили наших товарищей. А женщин и детей мы расстреливать не собираемся. Мы не маньяки. Это сделают российские войска, мы заставим их это сделать, если не будут выполнены наши требования. Пускай приходят и штурмуют больницу. Нам надоело смотреть, как убивают наших женщин, стариков, детей, как бомбят наши села.

– Это была заранее спланированная акция, господин Басаев? – с заметным акцентом, но все же на хорошем русском языке спросил один из иностранных корреспондентов. – Вас послал Дудаев?

– Нет, ни Дудаев, ни Масхадов нас не посылали, – ответил Шамиль. – Но мы не могли дальше находиться в наших селах, их бомбили вместе с нами. И мы пришли сюда.

– Сколько у вас убитых, Шамиль?

– Восемь убитых, двенадцать раненых. И мы не собирались столько убивать здесь, в Буденновске. Но по нам начали стрелять из всех углов.

– За что вы мстите русским, господин Басаев?

– Нас довели до крайности. Я не говорю уже о наших близких, детях, которых убили, о беременных женщинах. О шестидесяти пяти тысячах русских, которых уничтожили^[12]. О двух моих братьях, двух дочерях, жене, сестрах, которых убили, об одиннадцати моих родственниках. И так у каждого из нас. Спросите у любого из моих товарищей… Дайте нам свободу!

– Почему вы выбрали для захвата больницу? Здесь и так страдают.

– Сначала мы хотели повоевать в центре города. Но врачи «скорой», когда начался бой, стали хватать раненых и увозить их в больницу – честь им за это и хвала, они выполняли свой долг. И мы пошли вслед за нашими товарищами.

Вобликова слушала, что говорил Басаев, старательно записывала его ответы, не все, однако, принимая за чистую монету, – например, цифры убитых и раненых в чеченской войне. Но цифры эти всем щекотали нервы, звучали из уст воюющего чеченца, одного из дудаевских командиров, и, может быть, ему можно было верить больше, чем официальной статистике…

Вопросов еще было множество, журналисты жадно расспрашивали Басаева обо всем, строчили в блокнотах, с тревогой поглядывали на кассеты диктофонов – хватит ли пленки, а телеоператоры и фотокорреспонденты беспрерывно снимали…

Душно было по-прежнему ужасно, и Люсе, как, впрочем, и всем присутствующим на пресс-конференции, очень хотелось оказаться на свежем воздухе, уйти из этого полуподвала, хоть немного успокоить, остудить взбесившиеся нервы: ведь говорили они, по сути, со  с м е р т н и к а м и.  Басаев так и сказал: «Мы все с вами смертны. Но для нас неважно, когда умирать. Важно – за что».

– Ну ладно, хватит, – сказал наконец Басаев и поднялся. И повторил слова, которые он произнес вначале. – Вся надежда на вас, журналистов. Скажите правду.

Выходя из зала, Вобликова увидела вдруг знакомые насмешливые глаза – молодой боевик в полумаске, с автоматом в руках, внимательно и радостно смотрел на нее. Кто это? Рустам? Аслан? Но как они здесь очутились? Нет, не может этого быть…

И все же на нее смотрел именно Рустам, один из тех чеченских парней, с кем она провела не одну восхитительную ночь в доме Анны Никитичны…

И еще одна встреча ждала Вобликову: пробираясь потом, после пресс-конференции, сквозь заслоны спецназовцев, Люся лицом к лицу столкнулась с московским генералом, Владимиром Ивановичем, который в свое время проводил учения спецназа у них на атомной станции.

– Здравствуйте, Владимир Иванович! – искренне обрадовалась Люся. – И вы тут?

– А где же мне еще быть, как не здесь? – хмуро отвечал генерал. – Вы-то как здесь очутились?

– Села на самолет и прилетела.

– А… Пишете, значит, сенсация. Понятно. Вы извините, Людмила… – Он наморщил лоб, вспоминая ее отчество.

– …Владимировна.

– Да, извините, Людмила Владимировна, здесь не учения, сами понимаете.

– Понимаю. Владимир Иванович, пара вопросов!

– Нет. Я же сказал… Кончится заварушка… Тогда видно будет.

И генерал, одетый по-боевому, в камуфляж, растворился в толпе своих подчиненных, таких же хмурых и решительных молодых мужчин-спецназовцев, экипированных еще солиднее: в бронежилеты, каски…

Да, это были уже не учения.

Судя по всему, штурм больницы намечался на раннее утро в субботу, 17 июня.

В больнице это чувствовали все. Да и боевики Басаева открыто готовились к бою.

Еще ночью заложников согнали, из палат в коридоры, велели сесть вдоль стен, под окнами, поджав ноги, чтобы не мешать передвигаться.

Татьяна, Изольда и Хеда сидели на прихваченном по пути матраце. Всех троих трясло, как в лихорадке. Боевики не разрешили брать с собой вещи, сумки, а велели взять зачем-то простыни. «Чтобы удобнее было на кладбище ползти», – мрачно пошутил какой-то пожилой остряк-самоучка, и женщины, издерганные трехсуточным заточением, измученные голодом и жарой, плачущими детьми, завыли в голос.

Боевики цыкнули на них:

– Тихо! Сидеть всем смирно.

Изольда, у которой не попадал зуб на зуб, тихонько говорила Татьяне и Хеде:

– Если начнут стрелять, под окна ложитесь и не вставайте. Я была уже под бомбежками и обстрелами, знаю, что это такое. Пули – это не страшно, от пуль можно спастись. Если только рикошетом ударит… А вот если из гранатометов бить начнут, из пушек…

– Да что же они, по нам, что ли, бить станут? – Соседки с тревогой и ужасом в глазах слушали их разговор. – По детям? Мы же… свои!

– При чем тут – свои, чужие? – заспорили нервные, взвинченные голоса по всему коридору. – Им боевиков надо разгромить. А они чьи? Иностранные, что ли? Такие же россияне, как и мы с тобой.

Одна из женщин встала на колени, начала неистово молиться, обратясь к ночному окну:

– Господи, неужели ты не видишь, что тут затевается? Помилуй нас и сохрани, Господи! Тут же беременные, дети малые…

– Им, бандитам, все равно – беременная ты, с дитем…

– Да кто приказ-то стрелять отдал? Ты вспомни, по телевизору, пока его не разбили, сообщали же! Ельцин что сказал: говорили они с Ериным, силовой метод применят, если обстановка будет того требовать. Ой, бабоньки, смерть пришла, помира-а-ать буде-е-ем! Господи-и!

Женщины подхватили на разные голоса, закричали:

– Убью-у-ут!

– Сме-е-ертушка-а… А-а-а-а…

– Да замолчите вы! – не выдержал один из боевиков, замахнулся автоматом. – Что развылись? Ничего пока не случилось, а вы как эти!.. Может, и штурма никакого не будет. Что же они, своих не пожалеют, что ли?

Женщины утихли на какое-то мгновение, плотнее прижимались друг к другу, наказывали детям не поднимать головы, лежать тихонечко, если начнут стрелять, а лучше всего спрятаться под матрац – его, мол, пуля не пробьет.

Изольда приглушенно, так что слышала одна Татьяна, говорила:

– Тань, ты деньги мои… если что случится… там они, в Придонске, у тебя на квартире… Я их в банке в туалете спрятала. Банка из-под краски, ржавая такая, туда и не заглянет никто… За унитазом…

– Ты что, Лиза? С ума сошла?!

– Ничего не сошла. Сердце – вещун. Убьют меня сегодня, Таня, я это чувствую. Ты слушай, что я тебе говорю: Хеде мои деньги отдай, на нее положи. У меня ведь вообще никого… А девочке учиться надо, ногу лечить.

– Замолчи! – строго прикрикнула на Изольду Татьяна, и Хеда, слышавшая их разговор, схватила Изольду за руку, стала укорять ее дрожащим голоском:

– Ну что вы такое говорите, тетя Лиза! Зачем? Не надо, я боюсь, когда вы так говорите!..

– Хорошо, хорошо, – виновато улыбнулась Изольда. – Извините меня. Это я от страха, наверное. Ум за разум заходит. Прости, маленькая.

В коридоре горел свет, они хорошо видели друг друга и боевиков, которые сидели в разных концах коридора, а передвигались на согнутых ногах, пригибая головы: снайперы по ту сторону окон явно не дремали…

– Господи, пощади нас! – шевелила губами и Татьяна. – Отведи беду. Сколько можно? Зачем тебе наши смерти? Образумь ты тех, кто у власти, кто дал команду стрелять. Найди выход! Он должен быть, он есть!

В пять утра началось.

Громыхнуло вдруг за окнами, и в то же мгновение в одной из палат разорвался то ли снаряд, то ли граната, разворотило угол комнаты – из коридора хорошо это было видно.

Женщины и мужчины в этот раз закричали, уже не сдерживаясь, дико, как животные, бросились плашмя на пол, прикрывая детей телами, одеждой, матрацами.

Татьяна тоже затолкала Хеду под матрац, прилегла сверху. Девочку трясло, она свернулась под матрацем комочком, закрыла голову руками.

Изольда – бледная, с расширенными зрачками, вся напряженная, страшная – также суетилась возле Хеды, подтыкала ей под ноги матрац, приговаривала: «Ничего, ничего… Главное, не поднимай головы… не поднимай, маленькая…»

Лупили теперь по больнице страшно: из гранатометов, из пушек БМП, автоматов и снайперских винтовок. Казалось, там, за стеной, какие-то сумасшедшие начальники приняли решение и отдали своим солдатам команду – уничтожить в больнице все живое. Огонь был плотный, беспрерывный, ожесточенный. Грохот боя и вой заложников смешались, трудно было бы сейчас сказать, что громче: живой человеческий голос или автомат – столько было предсмертного отчаяния и в криках женщин, и в очередях боевиков. Конечно, все эти люди чувствовали себя на краю могилы… Не дай Бог это пережить!

– К окнам!.. Становитесь к окнам! – раздалась вдруг команда. Двое-трое боевиков, по-прежнему пригибаясь, бегали по коридору, тыкали дулами автоматов в лежащих на полу заложников. – Кричите своим, чтобы перестали стрелять. Ну! Поднимайтесь!

Досталось в бок и Татьяне. Ойкнув от неожиданности, она встала, торопливо сказала Хеде:

– Лежи, доченька, не вставай. Притворись, что не можешь встать, поняла?

Изольда с каким-то седым мужчиной в больничной пижаме стояла у окна, махала простыней, кричала что было сил:

– Не стреляйте, родненькие! Не стреляйте! Что же вы в нас-то палите!

И у других окон стояли женщины и мужчины, тоже махали простынями, кричали на весь белый свет, взывая ко всему миру – ведь весь мир видел, знал теперь о горе, которое обрушилось на Россию, видел ее слезы и кровь, позор и унижение.

– Не стреляйте! Переговоры! Не стреляйте! – кричали заложники, протягивая руки к городу, к серому утру, к таким же людям, как и они сами, а в ответ им неслась беспощадная, бессмысленная СМЕРТЬ.