Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Annotation

«Крестная мать – 2» Валерия Барабашова – остросюжетный криминальный роман, центральная тема которого – война в Чечне и судьбы людей, соприкоснувшихся с этой войной. Роман написан по всем законам детективного жанра: погони за преступниками, попытка угона самолета и взрыва на атомной станции, коррупция высоких должностных чинов, дележ государственной собственности.

Валерий Барабашов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Валерий Барабашов

Крестная мать – 2

Любые совпадения имен и событий этого произведения

с реальными именами и событиями являются случайными

За время боевых действий в Чечне с 11 декабря 1994 года:

погибли около двух тысяч российских солдат, триста пропали без вести, шесть тысяч ранены. Убиты десять тысяч боевиков Дудаева и двадцать тысяч мирных жителей республики, в том числе и русских. Аркадий Вольский Из выступления по телевидению. «Час пик» 1 июля 1995 г.

Глава первая

– Алло, Джохар?

– Алейкум ассалам.

– Ты знаешь, что эти подонки говорили по телевизору?

– Так?

– Говорят, Джохар Дудаев… не собирается никуда уходить.

– Я им хочу, Искандер, дулю показать по телевидению. Дождутся они, чтоб я уехал…

– Потом, я понял, выделено пятьсот миллионов долларов законному правительству Чечни, Джохару Дудаеву, пятьсот миллионов…

– Кто выделил?

– Словакия выделила четверть миллиона. Германия заявила Москве о том, что военные действия в Чечне должны немедленно прекратиться, Россия должна сесть за стол переговоров с законным президентом Чечни Дудаевым.

– И выделила девять миллионов долларов.

– А, ты уже в курсе дела?

– Да, одиннадцать миллионов дали Штаты.

– Значит, международная атмосфера складывается отлично. Потом, по-моему, в Дагестане разворачиваются хорошие дела. Сегодня их представители были здесь. Мы с ними договорились кое о чем. Самое главное – у тебя хорошее настроение?

– Настроение отличное! Наши наступают.

– Я сейчас сижу у соседей, Джохар, они слышат твой голос, все улыбаются. Здесь все молодые ребята, спортсмены, турнир Джохара Дудаева проводят… обещана большая премия за первое место.

– Я им желаю успеха на ковре.

– Я передам, что Джохар сказал – пусть победит сильнейший, пусть только мусульмане будут на ковре.

– Одна эта встреча – уже победа.

– Точно. Значит, я постараюсь скоро быть у тебя. Я сегодня был на российских постах. Они все продают, покупают. У них есть и твоя и моя фотографии.

– Ха-ха-ха… Да? Они дождутся, Искандер, они дождутся, что Ельцин и его банда вынуждены будут бежать, мы возбудили уголовное дело против Ельцина, Шумейко и Рыбкина.

– И Грачева?

– А это потом, это приспешник. Главные виновники – те трое. Я завещал всем чеченцам: что бы со мной ни случилось, приговор суда народного привести в исполнение. Привезти их сюда только живыми и здесь судить. Никаких убийств – политических, неполитических, уголовных – не признаю, только живыми сюда! Через год, два, три, через десять лет все приговоренные должны быть привезены сюда, и суд должен состояться здесь!

– Джохар, клянусь Аллахом, твой наказ я выполнил. Троим дал задание: что бы со мной ни случилось, Ельцин и Грачев обязательно должны быть убиты.

– Да, я мог их убить… Любой чеченец мог там теракт совершить… но они нужны только живыми. Убийцы чеченского народа через десять, двадцать лет… без срока давности должны предстать перед нашим судом.

– Завтра в девять часов я буду тебе звонить с американским послом. И еще, Джохар, как у тебя с питанием?

– Да нормально, все тут в порядке. Сейчас рамадан – водичка, сухарик, все в порядке.

– Эсамбаев сказал, что он знает в мире трех хороших президентов: Аскара Акаева, Нурсултана Назарбаева и Алиева. А я встал и сказал: один президент есть – Джохар Дудаев. И тысячи человек встали и начали хлопать. Весь мир только о Чечне и говорит. Наверное, у тебя телевизор не работает? А у нас программы ловят. Чечня и Джохар Дудаев… Ты Старику^[1]  н е  з в о н и л?

– Пока нет.

– Он приехал.

– Злой я на него сильно. Предал нас.

– Он пожалеет. На меня возбудил уголовное дело!

– Ничего, вернем, все вернем.

– Алло, Джохар! Нужен указ. Я жду твоего указа. Дам его во все газеты… Джохар, патроны нужны?

– Нужны. Все нужно. У нас, конечно, патроны пока есть, но лето девяносто пятого года должно быть для противника жарким.

– Я понял, Джохар, только указа твоего жду. Чтоб я знал перед смертью, что я воин Джохара. У нас враг один.

– Они нам зиму сделали горячую, все засыпают бомбами, ракетами, подлюки, квадратно-гнездовым способом, никого не жалеют, даже детей, суки. Мы тоже имеем право сделать так, чтобы горели и российские города.

– Стопроцентное имеем право.

– Будут они гореть, будут плакать их матери, нужна им была война – мы ее навяжем. А там китайцы уже пошли на востоке. Сейчас разденут эту московскую банду. Наверное, сами русские снимут с них штаны и повесят.

– В Москве начался месячник протеста против войны в Чечне, я забыл тебе сказать. Япония заявила, что силой отберет Курильские острова у России. Война в Чечне показала, что Россия не может воевать.

– Думаю, сами русские возьмут их и повесят. Если не повесят, то будут купаться в крови, в которой мы купаемся.

– Джохар, возможно, наш телефон прослушивается.

– Пошли они на фиг, здесь дети, женщины, старики истекают кровью, а я буду цацкаться с ними по телефону. Пусть слышат. Пока сами не начнут купаться в крови, не поймут чужого горя. Такова развратная Россия.

– А Старик подлецом оказался.

– Подлец, да. Я и раньше получал оперативную информацию из России, гадил он много. Это старая номенклатура, надо молодежь ставить. Эта подлость рождена вместе с их кровью и продажничеством.

– Как наш друг, молодой генерал^[2]?

– Молодой генерал слабак, один воюет, как Дон Кихот с ветряными мельницами. Я ему говорил – убери свое подлое российское окружение, иначе они сожрут тебя вместе с твоим народом. Один раз потопили в крови и сейчас… потопят.

– Джохар, значит, завтра я тебе звоню. Вечером я с послом буду говорить. Ты мне нужен, Азербайджану нужен, Кавказу нужен. Ты – воин.

Радиоперехват телефонного разговора Джохара Дудаева с бывшим министром МВД Азербайджана, руководителем националистической организации «БОСКУРТ» Искандером Гамидовым.

Из газет

Вырваться с груженым КамАЗом из Чечни, взятой российскими войсками в клещи, в марте девяносто пятого года можно было только хитростью или с помощью больших денег: на постах ГАИ нередко стояли люди «с пониманием», особо машин не досматривали. Тем более что грузовик шел из Чечни, а не в Чечню.

Часть боевиков диверсионной группы Саламбека Мусаева вполне легально укатила в Россию на поезде (снова стал курсировать состав Грозный—Москва), но автоматов, мин и взрывных устройств в поезде не провезешь – поезда проверяли тщательно. Конечно, лазеек для осуществления задуманного имелось много, с теми же железнодорожниками можно было договориться – большинство проводников чеченцы. Но такое серьезное дело, как засылка в глубину России диверсионных групп, нужно планировать и осуществлять по всем правилам военного искусства. Так учил подчиненных ближайший соратник Дудаева и опытнейший диверсант подполковник Конфедерации народов Кавказа Шамиль Басаев.

Одна из лазеек для диверсионно-террористических групп – административная граница между Россией и Дагестаном, южная оконечность Ставропольского края. Охраняли эту «границу» милицейские кордоны, но служба в полупустынных, частью безжизненных пространствах была монотонной, утомительной, притупляла бдительность стражей порядка – через эти посты вполне можно было проскочить и не на одном грузовике. Путь этот для чеченских боевых групп был притягателен и по другой причине – он давал выход на железнодорожную ветку Элиста—Москва, идущую через крупные города. Разумеется, в калмыцких степях, да и в самой Элисте можно было напороться на местных омоновцев и посты милиции, но Шамиль при обсуждении плана похода лишь загадочно улыбался – у него все было продумано.

В группу Саламбека народ подобрался смелый, можно сказать, отпетый, готовый на все, таких называли камикадзе – смертниками. Так оно и было. Многие из них за минувшую зиму в Грозном, а затем в селах, где шли бои, потеряли почти всех родственников, жилье, средства к существованию, и им уже нечего было терять. У Шамиля Басаева погибло одиннадцать близких людей, у Саламбека – четверо, среди них мать и два брата, у Рустама – трое, у Аслана – жена и сын. Погибли родственники практически у всех членов диверсионной группы.

Смерть близких людей, вид разбитого Грозного и сожженных сел, крах надежд, которые связывали эти в большинстве своем молодые мужчины с режимом Джохара, ожесточили их. Месть для них стала смыслом жизни.

Такие настроения в группе Саламбека подогревали и несколько уголовников, и наемники-афганцы, уже более полугода воюющие за деньги на стороне Дудаева. Они не боялись смерти; убийства, пытки и насилие для них стали обыденным делом, работой, за которую хорошо, очень хорошо платили. К тому же все они были отличные военные спецы, уже понюхавшие пороху. Были среди них и снайперы. На счету, например, Идриса около тридцати убитых и раненых, это был ас своего дела, и его помощь, конечно же, пригодится в проведении тех акций, которые группа Саламбека запланировала.

Еще месяц назад, когда российское правительство объявило о том, что «Грозный практически очищен от дудаевских боевиков», и стало ясно – придется вести партизанскую войну на всей территории Чечни (да и не только Чечни), командование приняло решение: забросить диверсионные группы из добровольцев смертников в российские города, и в первую очередь в Москву, наказать эту крестную мать, вдохновительницу «всей развратной России», распоясавшихся преступников, поднявших руку на святое, на народ Чечни. Пусть и Москва умоется кровью. Так говорил Джохар.

В группе Саламбека – двадцать два боевика – настоящие, бесстрашные воины. Те, что уехали поездом, должны были рассредоточиться по городам, ждать его, Мусаева, с оружием в Ростове-на-Дону, на Придонской атомной станции, в Воронеже и Рязани…

Сам Саламбек, Рустам и Аслан, а с ними еще трое безобидных по виду «грузчиков» везли в потрепанном, видавшем виды КамАЗе фрукты – импортные яблоки и груши. Коммерсанты, сорванные с насиженного места войной, а главное, упавшим спросом: кто там, в Чечне, может теперь покупать заморские лакомства? У кого там есть деньги?

Фруктами на постах ГАИ приходилось делиться – весна, авитаминоз донимал и стражей порядка. А торговцы желали, чтобы и российские «гаишники» не хворали, чувствовали себя бодрыми и энергичными, не снижали активности в борьбе как с организованной, так и со стихийной преступностью, с бандитами и хулиганами на автодорогах.

Никто, конечно, после презентованных двух-трех ящиков красных аппетитных яблок не требовал от Саламбека и его подручных выгружать из машины остальное, не лез в глубину длинного темного кузова, не стремился искать в КамАЗе двойное дно. А оно было – там и лежали автоматы и взрывные устройства…

Часть смертоносного груза Саламбек оставил в Ростове-на-Дону Ширанову. Он знал, что придет час и взрывные устройства будут заложены в аэропорту, в сборочном цехе Ростсельмаша, в кинотеатре… Но это будет потом, позже…

В Ростове с Ширановым остались двое: минер и еще один боевик, автоматчик. Им велено было пока что спрятать оружие и «лечь на дно». Аэропорт и другие объекты рвануть по команде, «когда заварится каша». Когда это будет, Шамиль не сказал, намекнул, что, может, через месяц, а может, и через два. Но «каша» будет, и они, «мстители», узнают об этом. А пока что – вести «в своих городах» подготовительную и агитационную работу, вербовать себе помощников среди местного населения. В Ростовской области около тридцати тысяч чеченцев, столько же в Москве, похуже обстоит дело в Воронеже, Придонске, Рязани: там русских большинство, подниматься в защиту Дудаева они вряд ли будут, своих забот полно, но и среди истых русаков есть свои по духу люди, хлебнувшие тюремной баланды, недовольные режимом Ельцина, гонениями со стороны милиции, желающие разбогатеть. Среди них-то в первую очередь и нужно искать друзей чеченского народа.

На подготовку «группы поддержки» Саламбеку давался месяц, несколько тяжелых брезентовых сумок с деньгами было спрятано в том же двойном дне КамАЗа. «Деревянных» велено было не жалеть. Одна из главных боевых задач – взрыв на Придонской атомной станции, в сорока километрах от самого Придонска. А пока нужно было закрепиться в городе, раствориться в нем, заиметь, как говорят шпионы, «крышу», заняться легальным бизнесом. Здесь, в Придонске, Саламбек с Рустамом и Асланом бывали уже не раз, имели среди русских деловых людей знакомых, на их помощь и поддержку очень рассчитывали.

В середине марта, а если точно, то шестнадцатого числа, Мусаев благополучно въехал на своем забрызганном грязью КамАЗе в город, где его в очередной раз остановили на посту ГАИ и где в очередной раз состоялся привычный для боевиков разговор:

– Что везешь, земляк?

– Фрукты. Вон, смотри, не прячем. Можешь залезть…

Сержанты, два молоденьких белолицых мальчика со строгими глазами и попискивающими рациями на ремнях, переглянулись: лезть в замызганный кузов не хотелось. Придрались к документам – мол, неясная какая-то печать на правах, непонятно, кому принадлежит машина…

А из кузова тек такой одуряюще аппетитный запах!

Саламбек кивнул Аслану, тот ящеркой шмыгнул под брезент, подал большую картонную коробку с яблоками. Сержанты нахмурились еще больше, но Аслан молча отнес коробку к посту ГАИ, поставил на скамеечку у входа.

– Еще раз попадешься мне с такими документами, никакие уговоры не помогут, – начальственно сказал старший наряда. – В другом месте будешь объясняться. Понял, Са-лам-бек? – по слогам прочитал сержант имя в паспорте, протягивая мятую красную книжечку Мусаеву.

– Понял, господин сержант! – ухмыльнулся Саламбек.

– Ну что там, в Чечне? – уже миролюбиво спросил другой милиционер. – По телевизору говорят, что дело к концу идет.

– По телевизору, может, и говорят, – вполне искренне завздыхал Мусаев, а вместе с ним и Аслан с Рустамом. – Но как стреляли в Грозном, так и стреляют. Да и в других местах. Торговать вот мешают… Эх! И кто только эту войну придумал?! Ельцин ваш, не иначе. Зачем войска в Чечню приказал ввести?

– Ну, если бы Дудаев не возникал, никто бы в вашу Чечню не сунулся, – авторитетно заявил старший. – Я вон читал в «Комсомольской правде»… или еще где-то: он себя жуликами окружил, уголовниками. Вместе и крали – нефть, еще чего-то. Вместе с нашими, с русскими. А потом подрались, не поделили барышей. Вот и война…

Боевики с милиционерами жарко заспорили, каждый отстаивал свою правду, защищал своего президента, но спор этот, как водится, ни к чему путному не привел – слишком уж невысок был дипломатический уровень сторон.

Старший наряда махнул рукой.

– Ладно, Саламбек, езжай. Ни до чего мы тут не договоримся. Ни ваш Дудаев, ни наш Ельцин нас все равно не услышат.

– Вот! Нам самим надо дружить, – живо отозвался Мусаев.

И пожал руку обоим милиционерам. Дружескими рукопожатиями со стражами порядка обменялись и остальные боевики. Взаимопонимание и симпатии представителей братских народов, называющих себя россиянами, были укреплены. Саламбеку «со товарищи» не терпелось уехать с этого поста ГАИ – не дай Бог, появится офицер поумнее и попринципиальнее; а сержантам хотелось попробовать яблок. Навар, разумеется, невелик, всего несколько килограммов, но польза – очевидная. Весна как-никак.

…Саламбек, загнав КамАЗ во двор частного дома, где жил его давний знакомец и земляк Казбек Мержоев, вечером позвонил Дерикоту:

– Феликс Иванович?.. Привет, дорогой! Поклон тебе от Ибрагима. Машину, помнишь, у тебя покупали?.. Ну вот, жив-здоров, чего и тебе желает. Подарок тебе прислал, несколько ящиков хороших яблок, вина… Да, мы здесь, в Придонске. Надо бы повидаться. Послезавтра?.. Хорошо, время у нас есть. Я позвоню.

Глава вторая

Особняк Татьяне и Тягунову понравился. Стоял он в ряду престижных дворцов-новостроек, пестрой кирпично-бетонной цепью опоясавших зеленое поле городского питомника, ничем особенным, на первый взгляд, не выделяясь, но все же, если приглядеться, запоминался. Особняк этот строил для себя какой-то «новый русский» – в двух уровнях, с гаражом и просторными погребами, с полукруглыми высокими окнами, с вычурным крыльцом. Крыша из белого оцинкованного железа была вся в башенках и затейливо изогнута. Залюбуешься. «Новый русский», приятель Аркадия Каменцева, помогавший ему сделать миллионы на перепродаже сахара и сливочного масла, в последний момент, уже построив особняк, передумал, махнул за «бугор», купил виллу аж на Кубе, а это архитектурное чудо оставил на родине как память о себе – предприимчивом и удачливом человеке. Каменцев с Дерикотом перекупили у него особняк по сходной цене (он требовал еще отделочных работ). Феликс вознамерился было поселиться в нем сам, но жена его не захотела уезжать из центра города, из обжитой и шикарной квартиры на окраину. Правда, место тут классное, самый чистый район Придонска – тишина, зелень, свежайший воздух. И до троллейбусной остановки минут десять ходьбы. Но жену Дерикота это не прельстило.

Денег от проданного имущества Бизона на покупку особняка не хватило, но Аркадий куплю-продажу организовал в считанные дни, сразу же, как получил согласие Тягунова и Игоря «держать язык за зубами». Дальше следствие по делу угнанного «кадиллака» пошло по продуманному сценарию. Феликс простил своему шоферу «мальчишество», даже пообещал не увольнять с работы («кадиллак» он уже на следующий день заменил престижным «мерседесом»); ни о какой чеченской машине с оружием речь на допросах не шла; Тягунов показал на следствии, что его пригласил (в протоколе было записано «позвал») с собою в «кадиллак» подполковник Косов, не объяснив толком, зачем; парень с автоматом (Петушок) оказался в машине случайно, попросил подвезти до Каширского, и никто, разумеется, даже не подозревал, что у него в сумке автомат; огонь по вертолету, патрулировавшему шоссе, Петушок открыл из хулиганских побуждений, для всех в машине это явилось полной неожиданностью; частные детективы Дорош и Бобров были приглашены тем же Косовым – «прокатиться и выпить на природе». В деле, конечно, не все стыковалось, но только в самом начале – ход расследования по просьбе старшего Каменцева, Вадима Иннокентьевича, курировали лично начальник областного УВД и прокурор области, трехэтажный новенький особняк-дворец которого оказался по соседству с особняком Татьяны и Тягунова.

Словом, Вячеслава Егоровича и Игоря в скором времени выпустили из тюремной больницы, правда, под подписку о невыезде. А через месяц уголовное дело по факту перестрелки с военным вертолетом и гибели при этом людей спустили на тормозах, расценив его в постановлении как «несчастный случай на почве хулиганства». Главный же виновник этого «несчастного случая», дезертир российской армии Андрей Петушок, погиб, поэтому уголовное дело против него тоже прекращено. Короче, спрашивать было не с кого. Водитель же «кадиллака» Зацепин и старший оперуполномоченный УВД Тягунов во всей этой истории оказались случайно – один по легкомыслию, а другого просто ввели в заблуждение.

Вячеслава Егоровича и Игоря у ворот тюремной больницы встречали приехавшие на такси Татьяна с Изольдой, Ольга да еще два хмурых следователя из милиции и прокуратуры, которые явились с постановлением об освобождении задержанных. На лицах следователей можно было прочитать явное несогласие с тем, что им поручено было сделать в это теплое апрельское утро. Они с поджатыми губами наблюдали за бурной встречей у ворот КПП больницы, по следовательским скулам буграми ходили желваки…

Ноги Игоря были еще в гипсе, ему предстояло длительное лечение, а Тягунов вполне поправился в течение двухнедельного «отдыха» за колючей проволокой, полосок из лейкопластыря на его лице уже не было, но забинтованная правая рука покоилась на перевязи. Здоровой рукой он помогал шоферу такси и женщинам усадить Игоря в машину, а потом обнял прижавшуюся к нему Татьяну.

– Здравствуй, Танюша! Здравствуй, родная! – вырвалось у Тягунова настрадавшееся, идущее от души, и они жарко поцеловались на виду у всех, и всем в такси стало как-то радостно от этого искреннего и чистого поцелуя.

Вскоре после освобождения в жизни Вячеслава Егоровича произошли приятные перемены: он был назначен на должность заместителя начальника УВД вместо ушедшего на пенсию полковника Кравчуна. Он перебрался в просторный кабинет на третьем, «начальственном», этаже – со знакомой секретаршей в приемной, в которой бывал, конечно, не раз и где, как все подчиненные, явившиеся «на ковер», чувствовал себя неуверенно.

«А что, один раз живем», – подумал Тягунов, усевшись в мягкое кресло за широким полированным столом и хозяйским взглядом окинув строгое убранство кабинета. Кресло приятно-податливо охватило тело, расслабило и успокоило – все, мол, будет хорошо. Напряжение последних недель как-то само собой спало. Не хотелось сейчас думать о том, что несколько дней назад занимало его мысли. Жизнь резко и решительно переменилась. Сразу как-то пришло понимание, ощущение большой должности и новой ответственности: заместитель начальника УВД – это, конечно, не старший опер, пусть и по особо важным делам. Теперь бывшие коллеги оказались в его подчинении и он, Тягунов, получил право командовать, принимать судьбоносные решения, но ни на минуту не забывал и о том, кому обязан своей стремительной карьерой, что над ним по-прежнему могучая и, как оказалось, всесильная власть. И он добровольно и с желанием взялся служить этой власти. Что ж, в конце концов, он всего-навсего милиционер, пусть и старший офицер, его долг – способствовать исполнению законов, принятых властью. Во все времена стражи порядка были с властью заодно, являлись ее глазами и ушами, выполняли ее волю. Так было при коммунистах, так нужно вести себя и сейчас. А что делать? Жизнь есть жизнь, нужно к ней приспосабливаться. Пусть душа и совесть не всегда согласны с тем, что приходится делать рукам, но от этого несогласия никто еще в их милицейском ведомстве не умирал, а власть и люди, ее защищающие, всегда жили лучше «простых людей». Это надо понимать.

– Да, Вячеслав, живем один раз, – сказал Тягунов и потянулся к сигаретам. – Пусть историки да писатели, эти инженеры человеческих душ, разбираются, что к чему, что нравственно, а что безнравственно. Нам же с Татьяной жить надо. Капитализм так капитализм, хрен с ним, нужно теперь к нему прилаживаться, мы люди маленькие, никакой революции не делали и ничего в стране не меняли. Милиционерам положено преступников ловить, вот и будем этим заниматься, а общественный строй тут ни при чем. Милиция вне политики.

Покурив и окончательно успокоившись, Тягунов стал выдвигать ящики стола: нужно избавиться от старых и ненужных бумаг Кравчуна, протереть влажной тряпкой пыль – в этом кабинете начиналась новая жизнь.

…И вот они втроем – Татьяна, Тягунов и Изольда – стояли возле особняка и любовались им. Вчера вечером Аркадий Каменцев позвонил Татьяне, сказал, что документы на дом уже оформлены, она может осмотреть особняк, назвал адрес. Ключи он пришлет с шофером или приедет сам, часам к одиннадцати утра, не раньше – занят делами.

Белая крыша особняка сверкала на солнце, слепила. Вспыхивали в лучах яркого апрельского солнца и высокие, забранные ажурными решетками окна, приятно отсвечивали необычные литые ручки на металлической двери, полированные перила на каменном крыльце, фонари «под ретро», свисающие с козырька… Весь облик дома, тщательно продуманный архитектором, напоминал нечто старинное, забытое, барское. Не хватало у крыльца разве кареты с четверкой горячих лошадей да лакея в ливрее…

От соседнего особняка, где работала бетономешалка и возилась кучка заляпанных раствором рабочих, подошел невысокий мужчина в очках и куртке-штормовке с внимательным взглядом серых глаз, приветливо сказал Татьяне:

– Вы ведь Морозова, так?

– Да, Морозова, – отозвалась она. – А вы?

– Шипунов. Прокурор области. Соседями будем, так мне Аркадий Вадимович сказал.

– Ну, если сказал… – Татьяна глянула на молчаливо стоящего Тягунова. – Ключей вот нет пока, в окна заглядываем да крышей любуемся.

Шипунов улыбнулся, сказал со значением:

– Ключи от новой жизни, правильно я понимаю?

– Выходит, так, от новой, – не стала спорить Татьяна. – А вы, простите, не знаю вашего имени-отчества, уже начали ее здесь? Особняк ваш выглядит обжитым, занавески даже на окнах есть.

– Да, я уже переселился. – Шипунов раскинул руки, довольно оглядел местность. Поле питомника, занимающее гектаров тридцать, практически все было в новостройках и робкой еще апрельской зелени. – Знаете, Татьяна Николаевна, я лично очень доволен, что вырвался из своей «хрущевки». Духота, панели, шаги над головой, музыка за стенами, вечно грязный подъезд, разбитые и даже сожженные почтовые ящики… Надоело!.. Да, а зовут меня Александр Николаевич, простите, заговорился!.. Вячеслав Егорович, надеюсь, знает меня? Я-то, разумеется, в курсе ваших дел. Наворотил этот дезертир…

– Конечно, знаю. – Тягунов, пришедший сюда в форме, невольно вытянулся перед областным прокурором. Переменил тему разговора: – А вы что с раствором возитесь, Александр Николаевич? Вроде бы все у вас уже позади.

– Дорожки заливаем, – охотно объяснил Шипунов. – Ограду будем сегодня ставить, столбы… Я ведь отпуск даже взял на пару недель, поработаю… Освоитесь – приходите в гости, мы с женой будем рады вас видеть. Жена у меня гостеприимная женщина. Жить мы тут с Антониной Дмитриевной собираемся долго, и хотелось бы сразу с соседями подружиться. А это во многом зависит от наших женщин. Так, Татьяна Николаевна? Когда нам визит нанесете?

Татьяна вежливо улыбнулась.

– Спасибо, Александр Николаевич, обязательно будем у вас, но сначала самим надо тут поселиться. И вас с Антониной Дмитриевной в гости пригласим, договорились?

Прокурор не успел ответить: с городской улицы, с асфальта, свернул и, покачиваясь на ухабах подъездной дороги, только засыпанной щебенкой, приближался к ним серебристо-белый «форд».

– А вот и сам Аркадий Вадимович! – сказал Шипунов и шагнул навстречу машине.

«Форд», мягко скрипнув тормозами, остановился у самого крыльца. Аркадий, как всегда элегантный, в сером легком костюме и распахнутом светлом плаще, вышел из машины. За ним, держа на уровне груди пушистую кошку с белой мордочкой, выбрался сияющий Феликс.

– Привет новоселам! – бодренько крикнул он.

– Да мы пока что просто зрители, – засмеялась Татьяна.

– Ну и как, нравится? – по-деловому, но внимательно глядя на Татьяну, спросил Аркадий.

– Нравится, да. – Она не стала лукавить. – Такой дворец, что вы! Дух от одного вида захватывает! Как в нем жить?!

– Ничего, привыкнете. – Аркадий пожал руки Тягунова и прокурора. – Обживетесь, осмотритесь. А новоселье положено начинать по русскому обычаю… Сейчас Виктор откроет… (Шофер Каменцева возился с замком.)

Дверь наконец распахнулась, первой в дом вошла кошка, настороженно пофыркивая, поставив торчком острые уши. За нею двинулись и все остальные.

– Ну вот и дома, Татьяна Николаевна, живите! – проговорил Каменцев, внимательно наблюдая за Морозовой. Глаза у той радостно блестели. Они с Изольдой, как девчонки, ринулись осматривать комнаты и подсобные помещения на первом этаже, потом торопливо поднялись по широкой деревянной лестнице на второй, в спальни (их было три), заглянули в ванную и туалет. Обе были покорены увиденным.

– Таня-а… Бог ты мо-ой! – прошептала потрясенная Изольда. – Неужели это – твое?! С ума сойти! Такие хоромы! Это ж какие миллионы сюда вбухали! Как графиня какая жить будешь!

– Ты лучше спроси, почему мне… вернее, нам со Славой это дают, – нахмурилась Татьяна. – Конечно, мое тут тоже есть… Машина, Алексей, Ванечка… Вообще Аркадий с Феликсом многое бы, наверно, потеряли, если бы мы языки развязали, а?

Изольда обняла Татьяну, зашептала в самое ухо:

– Молчи, глупая! Старого не воротишь, мертвых не вернешь. Пусть земля им будет пухом!.. Я вон тоже все потеряла, что теперь вспоминать. О будущем надо подумать. Кричи не кричи, никто не услышит, да и слушать не будут. Жизнь другая, люди другие… А за такой дворец и помолчать можно, ты раз в десять больше получила. И Вячеслава Егоровича они отпустили, и Игоря. Молчи, Таня, молчи! Муж у тебя будет, ребенок. Наладится все. Сама же говорила, что беременная. Тягунов рад до смерти, я же вижу. Он тебе и так уже муж, распишетесь, обживетесь. Мне-то что делать, не знаю.

– Жить в моей квартире будешь, а хочешь, тут живи, места хватит, – решила Татьяна. Она высвободилась из объятий Изольды, еще раз оглядела спальню, в которой они стояли, схватила вдруг себя за голову, простонала: – Господи-и, не помнить бы ничего-о… Забыть бы все, что раньше было-о, не знать! Как бы просто все было! Дом этот, Слава, беременность… Новая жизнь… Да как забудешь, как откажешься от прошлого?! Как Ванечку с Алексеем забудешь?! И что бы они обо мне сейчас подумали, а, Лиза? Ну что ты молчишь? Я же предала их, даже года не выдержала!..

– Успокойся, Таня, ну что ты, в самом деле? – Изольда снова обняла Татьяну, гладила ее по плечам, ласково терлась щекой. – Живым о жизни надо думать, как иначе? Приходится за что-то платить, куда денешься? Все платят.

– Да цена-то какая, Лиза! Почему же так дорого? Безумие какое-то! Господи, почему?!

Женщины стояли, по-прежнему обнявшись, всхлипывали. Обе хорошо понимали, что мучают себя этими вопросами, может, и зря, выход же есть – отказаться от всего. Жить скромно, как большинство людей, умерить свои потребности и желания. У обычных людей и проблем меньше. И они, Татьяна с Изольдой, раз уж их жизнь свела, жили бы вместе, работу рано или поздно нашли бы, может, и личная жизнь со временем устроилась бы. Но как теперь быть с Тягуновым, с ребенком, которого она, Татьяна, носит под сердцем, со справедливостью, наконец: должны ведь эти мерзавцы вернуть ей утерянное! Да и Лиза – ей что, в гроб ложиться, руки на себя накладывать? Ни кола, ни двора, одна сумка с барахлом!