Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

– Я понимаю, – спокойно произнесла Татьяна.

– И очень хорошо! Превосходно! – почему-то обрадовался Суходольский, который, видно, готовился к иному, более трудному разговору. – Вы будете защищать интересы государства, Татьяна Николаевна, а оно вас, уверяю, тоже не забудет. Гарантирую.

– А это что за папки, Владимир Ефимович?

– Кинотеатр и сахарный завод. На сахарном заводе, что в Верхней Журавке, положение крайне тяжелое: предприятие обанкротилось, задолжало своим кредиторам почти семьдесят миллиардов рублей, вот кредиторы и постановили на своем собрании – продать завод «с молотка», на аукционе, вернуть хотя бы часть денег.

– А мне что делать? Я же не принимала участия в таких мероприятиях. – Татьяна решила говорить откровенно. Нужно разобраться, что к чему, потом не будешь плавать.

– Я чувствую, с вами нужно говорить прямо, – улыбнулся Суходольский. – Завод должен попасть в нужные руки. Тут от начальника отдела приватизации многое зависит. Надо подобрать клиентуру, покупателей, вовремя оформить документы, дать знать об аукционе денежным людям. Они, кстати, сами ищут, куда бы вложить свои средства, а мы с вами в этом им должны помочь. Области это только на пользу. Главное – не пустить важное дело на самотек. Понятно?

– Не совсем.

– Задача простая: сахарный завод как таковой должен сохраниться. В основном нужно сохранить и коллектив, костяк специалистов. Процентов на восемьдесят. А работников там около тысячи.

– А остальных?

Суходольский развел руками.

– Ну, что я могу на этот вопрос ответить? Пусть ищут работу. Новым хозяевам, думаю, до этого дела не будет. Меньшим числом работающих – большее количество продукции, принцип известный и при коммунистах процветал. Что же вы теперь, в наши дни, хотите? Капиталисты деньги считать умеют.

– Желающие купить сахарный завод уже известны?

– Да, заявки на аукцион у нас есть. Я вам все эти документы передам. – Суходольский достал из стола тонкую прозрачную папочку, полистал бумаги. – Вот, смотрите, думайте… Главное, пока не войдете в курс, почаще советуйтесь со мной. Заявок здесь достаточно, деньги у людей есть, шестьдесят восемь миллиардов – это сумма задолженности завода – многих не смущают. Но повторяю: предприятие должно попасть в нужные руки. Вот и поработайте с документами, с потенциальными покупателями. Изучите их программы реорганизации завода, способы выведения предприятия из кризиса, платежеспособность. Это в первую очередь! Нужно проверить у кандидатов-покупателей счета в банках, поинтересоваться, с кем мы хотим иметь дело. Конечная ваша задача – положить мне на стол список тех, кто: а) может завод купить, б) кто завод не должен купить. Понятно объясняю?

Суходольский с живым и искренним интересом следил, как на лице Татьяны боролись чувства смятения и вполне естественного недоумения. Она-то, честно говоря, будущий аукцион представляла несколько иначе: собираются в каком-то зале солидные, денежные люди, аукционер, или как он там называется, человек с деревянным молотком, объявляет стартовую цену продаваемого завода, и начинается торг – кто даст больше. Но, оказывается, в реальности все не так просто.

– А кому, в таком случае, нужно продать завод? – прямо спросила Татьяна.

– Есть несколько достойных кандидатов, – отвечал Суходольский. – Окончательно пока не решен вопрос, кого мы допустим к торгам. Это там, наверху, – он показал пальцем в потолок кабинета, – Каменцев, Барышников думают… Ясно одно: хозяевами, или хозяином, должны быть наши, проверенные и надежные люди. С которыми потом можно будет решать проблемы. Кстати, и вы, Татьяна Николаевна, могли бы быть в числе хозяев завода. Почему нет?

Теперь пришла очередь смеяться Татьяне:

– У меня не то что семидесяти миллиардов – семи миллионов даже нет. И одного тоже.

Суходольский пододвинул ей папки, сказал:

– Ничего-ничего, Татьяна Николаевна, поработаете, осмотритесь. Не боги горшки обжигают. Тем более деньги делают. Научитесь. Важно, как говорят деловые люди, и трудно – первый миллион сделать, а дальше полегче будет. Опыт и все такое прочее. Кредит возьмите, деньги в оборот пустите. Выгодные акции можно купить. А главное – людям помогайте. Русского человека, предпринимателя, всегда отличала душевная щедрость, желание отблагодарить за помощь и поддержку. Впрочем, и иностранцы особой скаредностью не отличаются. Россия наша для многих из них – Клондайк, золотая жила. И денег у них свободных – ого-го! Не чета нашим. Почему бы не помочь и иностранцам? Польза от их инвестиций очевидная. А без денег хозяйство России, в том числе и в нашей области, не поднять.

Татьяна, несколько смущенная откровенностью разговора, поднялась, отправилась в свой кабинет. Шла по красной ковровой дорожке длинным и узким коридором, думала. Вернее, переваривала услышанное. Сказали ей однозначно просто: помогай другим – и сама не будешь внакладе, и тебе помогут. Ты теперь чиновник областного масштаба, занимаешь весьма престижную, хлебную должность, вот и ориентируйся, для чего тебя на эту должность поставили.

– Что ж, за  т е м  я сюда и пришла, – неожиданно разозлившись, возражая внутреннему голосу, пробормотала Татьяна. – Чем я хуже других? Все нажитое при советской власти растаскивается, приватизируется, переходит в частные руки. А мое где?.. Хватит. Хоть пожить на старости лет, для  В а н е ч к и,  или кто у нас со Славой будет, заработать. Им-то, нашим детям, потом ничего уже не достанется, все уже будет распределено, продано. Пусть хоть дети поживут людьми…

Успокоив себя таким образом, Татьяна умиротворенно вздохнула, прибавила шагу – еще издали заметила, что кто-то стоит у дверей ее кабинета.

– Здравствуйте!.. Вы Морозова? Очень приятно, Татьяна Николаевна. Я пришел без звонка… мне сказали, что наше дело уже передали вам.

Мужчина был невысок ростом, с сухим некрасивым лицом – впалые щеки, высокий, костлявый, в грубых морщинах лоб; во рту поблескивали белые металлические коронки.

– Какое дело? Вы, собственно, кто? – сухо, совсем уже по-начальственному спросила Татьяна, открывая дверь.

– Я директор кинотеатра «Рубин», что на Левом берегу, Корзинкин. Анатолий Михайлович, с вашего позволения.

Едва Татьяна села за стол, как перед нею тут же оказалась коробка дорогих конфет.

– Угощаю, Татьяна Николаевна. Был в Москве, случайно попалась на глаза… Сердце чувствовало, что будет возможность презентовать конфеты такой красивой женщине, как вы.

Она улыбнулась.

– Красивой женщине трудно, конечно, устоять перед красивой коробкой. Конфеты – моя слабость, вы прямо-таки угадали. Так что у вас за проблемы, Анатолий Михайлович?

Корзинкин мягким, почти женским движением тонкой худой руки убрал с лица прядь длинных русых волос, и Татьяне вдруг почудилось, что ему захотелось в этот момент взглянуть на себя в зеркало. Такой тип «женственных мужчин» она знала, встречались в жизни: с тонким бабьим голосом, с женскими повадками, с длинными, до плеч волосами. Оставалось им губы накрасить да лифчики нацепить…

Невольно она подумала о Тягунове – Слава, конечно же, был полной противоположностью этому Корзинкину: мужествен, решителен, суров. От него и пахло-то по-мужски: табаком, крепкой здоровой плотью, силой. Силу эту Татьяна в который уже раз ощутила и сегодня утром, едва только проснулась, открыла глаза. Тягунов еще спал – раскинувшись в постели по-богатырски, ровно и глубоко посапывая. В спальне особняка на втором этаже было тепло, даже жарко, и Тягунов спал под простыней голый. Она, как девчонка, только что вышедшая замуж и не насытившаяся еще мужчиной, самим видом его тела, потихоньку стянула с него простыню, любовалась мужем. Формально, правда, Тягунов законным ее супругом еще не был, но ровно неделю назад, сразу же, как поселились вместе, они подали заявления в загс, и через семь недель, то есть в конце июня, станут мужем и женой.

Муки совести терзали Татьяну, когда они отправились с Тягуновым в загс: не прошло еще и полугода со времени гибели Алексея, а она уже живет с другим мужчиной. Да, полюбила, да, поняла, что это единственный человек, на которого она смогла опереться в трудный час, кто протянул ей бескорыстную руку помощи, дал надежду на будущее. И все же, все же… И сотрудница загса, прочитав документы, уточняя дату гибели Алексея, глянула на Татьяну с некоторым даже замешательством: может быть, она, эта конторская дама, чего-то не поняла? Может быть, в свидетельстве о смерти Алексея Павловича Морозова вкралась ошибка и погиб он не в декабре девяносто четвертого года, а раньше?..

Неприятный был момент в загсе, вспоминать даже не хочется.

Тягунов все же почувствовал ее взгляд, открыл глаза, потянулся. Его мускулистое крепкое тело напряглось, взбугрились мышцы рук и ног. Татьяна стала гладить его, поцеловала грудь, уже по-родному пахнущую «шерстку», как она называла растительность на его груди, особенно возбуждающую ее в минуты близости.

Поцелуи, тихие настойчивые ласки Татьяны окончательно пробудили Тягунова; он с радостной улыбкой смотрел на нее, в свою очередь стал гладить ее налитые груди, блестящие, рассыпавшиеся по голым плечам волосы (она покрасилась, стала шатенкой), положил теплые ладони на ее по-девичьи еще тугие, шелковистые бедра…

Незабываемое утро!

Улыбнувшись сейчас своим воспоминаниям, в мгновение ока пронесшимся в мозгу, Татьяна с нежностью подумала о зреющем в ее чреве плоде их совместной с Тягуновым любви: «Расти, Ванечка, расти, маленький!» В следующее мгновение она снова стала строгой деловой дамой, находящейся при исполнении служебных обязанностей, вполне официально глянула на Корзинкина, неожиданно вызвавшего в ней такие неуместные, но очень приятные воспоминания. Да, мужчина должен быть мужчиной!..

Корзинкин стал объяснять ей цель своего визита: с полгода уже, а то и больше… да-да, с октября девяносто четвертого… их коллектив бьется над приватизацией здания и всего того, что кинотеатр успел на этот день приобрести – аппаратура, мягкая мебель, оборудование для детской комнаты, игровые компьютеры, новые кресла в зрительный зал, униформа для сотрудников… Все это сделано с помощью спонсоров – трех крупных заводов и ряда фирм, но и спонсоры – не дойная корова, сегодня жить кинотеатру «Рубин» не на что. Дотаций от города не поступает, зрителей с каждым днем все меньше и меньше, а здание нужно содержать, ремонтировать, платить за коммунальные услуги и зарплату сотрудникам…

– А что вам даст приватизация, Анатолий Михайлович? – спросила Татьяна.

– Прежде всего – хозяин, хозяин будет! – заволновался Корзинкин, и его серое болезненное лицо чуть зарозовело, но и напряглось при этом, слегка даже разгладилось. – Мы сами будем содержать кинотеатр, есть люди, которые смогут решить все наши проблемы.

– Что, появится хозяин, частный владелец, и счастливые от этого зрители толпами кинутся в ваш кинотеатр? Вы им будете показывать какие-то сверхсовременные кинофильмы, которых нет в прокате? Так? – строго спросила Татьяна.

– Ну, зачем вы утрируете, Татьяна Николаевна? – Корзинкин даже обиделся. – Конечно, мы должны зарабатывать, как иначе, но…

– Каким образом?

– Откроем казино, ночной клуб, магазин, кафе-бар… да что угодно! Была бы крыша, помещение!

– Понятно. Почти двести тысяч населения вашего Левобережного района лишатся кинотеатра, так сказать, культурного учреждения, места для отдыха. Куда прикажете идти молодежи? На улицы, в банды? Так, по-вашему?

– К нам они и придут, Татьяна Николаевна, – уверенно проговорил Корзинкин. – Куда же еще? Мы предложим нашим… гостям иной досуг, иные развлечения. Что поделаешь, жизнь скорректировала спрос и на культурные развлечения. Кино не то что вырождается, но его потеснили телевидение, видеотехника… И зачем, в таком случае, пустовать такому громадному зданию? Мы все продумали, Татьяна Николаевна! Вы сами убедитесь в этом, если посмотрите наши программы, поговорите со спонсорами. Мы позаботимся о всех слоях населения нашего района, даю вам слово! И пожилые к нам могут прийти, и молодежь, и детишки. Мы обо всех подумали. А сейчас что, на сеансе сорок – пятьдесят человек, не больше. А в зале – триста пятьдесят мест. Представляете? Выручки – никакой! Даже на зарплату сотрудникам не хватает. Не можем мы со зрителя брать за билет по десять – пятнадцать тысяч. К нам тогда вообще перестанут ходить.

– Вы же совсем людей лишите кино, Анатолий Михайлович. А ваш район – почти полгорода.

– Все в центр едут, Татьяна Николаевна, мы конкуренции с тем же «Прометеем», где три зала, выдержать не можем. Да и – попомните мои слова! – администрация «Прометея» тоже к вам со дня на день явится – у них те же проблемы. Кинопрокат обанкротился в целом, разве вы этого не знаете? Живем только за счет американских боевиков и фильмов ужасов.

Татьяна тяжело вздохнула, посмотрела в окно. Кабинет ее, расположенный на четвертом этаже административного здания, выходил на площадь Ленина. Она видела сейчас бронзовую спину вождя, вытянутую вперед руку. Куда он теперь указывает?.. На площади, высохшей от весенней грязи, чисто подметенной спецмашинами, катали на лошадях шумных детишек – в расписных колясках на мягких резиновых шинах…

– А что же вам мой предшественник говорил, Суходольский? – спросила Татьяна, чтобы как-то сориентироваться в ситуации.

– Да примерно то же самое, что и вы: народ остается без кино, некуда пойти молодежи и прочее. Да поймите вы, Татьяна Николаевна, в другой стране уже живем! По другим законам. И потребности у населения другие. Кинотеатр как убыточное предприятие государство содержать не будет, нет в этом никакого смысла. Рынок! Заводы сами себя кормят. Целые отрасли! А тут – двадцать пять человек персонала и разрушающееся здание. Кому мы нужны? Вы подумайте!

– Я вот и думаю, – ровно ответила Татьяна. – Помочь вам, наверное, нужно, да. Но я должна посоветоваться. Строили-то кинотеатр не вы, а государство, народ…

Морщинистое лицо Корзинкина снова болезненно напряглось.

– Татьяна Николаевна, дорогая! Забудьте о прошлом. Пришли другие времена. «Государство, народ…» Кому сейчас это нужно? Давайте бросим все это – кинотеатр, заводы, фабрики… Кому от этого станет легче? Не мы ли с вами, когда жили при социализме, кричали: «В стране нет хозяина! Отдайте имущество и власть хозяину – увидите, как заживем!» Не так ли?

– Да так, так. – Татьяна опустила глаза. Что возразишь этому напористому человеку? И что им прежде всего движет: стремление самому за бесценок хапнуть действительно разрушающийся кинотеатр или что-то иное? И ведь, если на то пошло, и ее честно заработанные на заводе деньги – налоги – вложили когда-то если не в этот кинотеатр «Рубин», то в тот же «Прометей», в больницу, в школу! Выходит, она много лет работала на этого вот морщинистого, с хорошо подвешенным языком дядю? У которого к счастью или по случаю всероссийского грабежа-дележки имущества оказались богатые покровители? Да и сам этот Корзинкин, возможно, при деньгах, только делает вид, что нищ и гол, а лишь только получит лицензию… Общественность глазом не успеет моргнуть, как увидит вместо привычного кино Бог знает что!..

«Опомнись, Татьяна! – сказала она себе. – Ты что, белены объелась? И ты не забыла, где сидишь, на каком месте? Тебя мораль сюда посадили читать? Только пикни – завтра же вылетишь. Иди снова в безработные…»

Корзинкин серьезно, внимательно смотрел на нее, ждал. В этом кабинете он рассчитывал на несколько иной прием – так ему обещали. Выходит, ошиблись в этой Морозовой?

Татьяна мило улыбнулась посетителю, пообещала:

– Я все же посоветуюсь, Анатолий Михайлович. Не волнуйтесь, я думаю, мы все ваши проблемы решим.

Глаза Корзинкина счастливо вспыхнули.

– Советуйтесь, конечно, Татьяна Николаевна! Вопрос серьезный. Но все в ваших руках. А руки у вас легкие… Я приду, когда вы назначите. Через недельку, да?

– Хорошо, давайте… двадцать третьего, – она глянула на календарь, – во второй половине дня. Я думаю, к тому времени мы все решим.

Корзинкин живо вскочил, подал ей руку, засеменил к выходу. Вдруг остановился у самой двери, сказал:

– Татьяна Николаевна, мы там такую бурную деятельность разовьем! Я вам обещаю. Народ жаловаться на нас не станет. Вы нам потом сами спасибо скажете. А мы, в свою очередь, вам. Когда все решится, мы сумеем поблагодарить и вас лично более весомо, чем сейчас, – и он глазами показал на коробку с конфетами.

Директор кинотеатра ушел, тощей серой ящеркой скользнул за дверь, а Татьяна, у которой сердце дрогнуло от слишком уж прозрачного намека, открыла коробку – в ней, поверх конфет, лежали новенькие пятидесятитысячные купюры, два миллиона рублей.

Она почувствовала, как загорелось ее лицо. Татьяна торопливо накрыла конфеты папкой с бумагами, посидела раздумывая… Потом решительно поднялась, пошла к Суходольскому.

– Владимир Ефимович… вот, полюбуйтесь! Был Корзинкин, принес. Я… я понимаю их проблемы, кинотеатр, конечно, как-то надо спасать, но… честное слово, такие люди могут создать неправильное мнение… зачем мне эти неприятности? Это ведь взятка, уголовное дело…

Суходольский открыл коробку; в лице его не дрогнул ни один мускул. Не считая, взял себе примерно половину денег, сказал:

– Хорошо, что вы понимаете их проблемы, Татьяна Николаевна. И ведете себя предельно честно. Меня это радует. Волноваться по всякому мелкому поводу не стоит. Приватизация – дело государственное и законное. Помочь же жаждущим обрести собственность – святое дело! А то, что они благодарят… так на Руси это всегда было, почитайте вон Гоголя, Салтыкова-Щедрина… Это, в конце концов, благодарность за хорошую работу. Мы ведь с вами можем с этим кинотеатром еще год-два возиться, верно? А вы им, Татьяна Николаевна, когда обещали с документами разобраться?

– Через неделю, двадцать третьего апреля.

– Ну вот. Фантастический срок рассмотрения документов. К тому же открою вам секрет: вопрос о «Рубине» в принципе наверху решен. Корзинкину нужно помочь. Казино так казино, черт с ними. Современная культурная точка в городе будет, видимо, первая. Но не последняя!.. Потом мы с вами съездим туда, посмотрим, что к чему. Приструним, если что не так. Но и развеемся заодно. С однорукими бандитами^[3] повоюем, а? Ха-ха-ха… Да вы берите коробку, Татьяна Николаевна, ешьте! – Суходольский подвинул к ее руке коробку. – Конфеты вон какие красивые, аппетитные… Ешьте, не стесняйтесь! Вас же угостили…

Энергичной рукой Владимир Ефимович потянулся к белому телефону с гербом СССР – звонил кто-то из начальства…

Глава шестая

Саламбека и его парней Дерикот определил на жительство к Анне Никитичне. Она не отказала ему по причине давнего знакомства, а главное – из-за денег. Постояльцы за пятерых сразу отдали ей «лимон», за месяц вперед, сказали, что жить будут у нее долго, может, до осени, но с условием, что она сдает им весь второй этаж и не будет совать нос в их дела. Они люди торговые, будут ездить туда-сюда, возиться с товаром, принимать и отправлять гостей и друзей-коммерсантов. Жизнь, конечно, чеченцы обещали Анне Никитичне беспокойную, но она согласилась – деньги были хорошие. Кроме того, она открыла им запасной ход на второй этаж, прямо с улицы, через широкую железную лестницу. Раньше она сама этим ходом не пользовалась, не было нужды, он строился как запасной, на всякий пожарный случай, и вот пригодился.

Апрель в Придонске стоял по-летнему теплый, душный, город быстро и радостно надевал зеленые одежды, преображался на глазах: в несколько дней распустилась листва в парках и скверах, зазеленели, покрылись нежной травой газоны, с клумб исчез зимний сор, на них возились женщины из Горзелентреста, высаживая в рыхлую мягкую землю розы; повсюду алели тюльпаны. Горожане радовались весне, солнцу, теплу. Свободные от дел пенсионеры посиживали на свежевыкрашенных скамейках, толковали о том о сем. Но многие разговоры так или иначе сводились к войне в Чечне – душа у всех россиян была не на месте.

Здесь же, в центре Придонска, в сквере, где на высоком постаменте думал вечную свою думу какой-то бронзовый русский поэт, на дальней скамейке, в тени распускающегося дикого винограда сидели, разговаривая вполголоса, Саламбек с Залимханом – молодым боевиком, только что приехавшим из Грозного. Залимхан, гневно блестя угольно-черными глазами, возбужденно жестикулируя, рассказывал о боях в Самашках и Бамуте, о том, что российские войска зверствовали в этих селах, особенно в Самашках, не оставляли в живых ни стариков, ни женщин, ни детей, не говоря уже о брошенных домах…

Саламбек, оглянувшись, положил руку на плечо Залимхана – поспокойней, мол, нас могут услышать. Попросил назвать точное число погибших чеченцев; по радио передали, как всегда, какую-то лживую, неясную информацию «об освобождении Самашек и Бамута от дудаевских боевиков».

– Ну, человек сто, Саламбек! – горячился Залимхан. – Это только жителей села. Про наших парней я и не говорю. Рубка там была страшная! Сначала их артиллерия работала, часа четыре, не меньше, потом мотострелки в село вошли. Ну, ополченцам куда деваться? В лес. А он возле Самашек негустой такой, насквозь все видно, не спрячешься, я там как-то был. И лесок этот с двух сторон простреливался. Представляешь? Короче, кто по этому «коридору» кинулся, в основном полегли. Молодых много, боевиков. Потом войска чисткой занялись. Сам знаешь, Саламбек, что это такое. Где дом из огнемета сожгут, где гранату в погреб с людьми… Примерно половина домов в селе разрушена…

– У меня же родственники там! – Саламбек скрипнул зубами. – Двоюродный брат с семьей, родители жены… Ничего, ничего! Мы им напомним о Самашках! Напомним!

– В Бамуте русские хорошо получили, – продолжал Залимхан. – Когда вошли в село, наши их с бронетехникой, с танками в самый центр пропустили, не стреляли, а потом давай молотить. Славно ребята поработали. Сгоревшие танки до сих пор на улицах Бамута стоят.

– Ты там был в эти дни, Залимхан?

– Нет, – покачал тот головой. – Шамиль не пустил. Сказал, там есть кому сражаться, у тебя будет другое задание. Поедешь по городам, проведаешь наших людей, передашь кое-какие инструкции…

– Да, конечно. – Саламбек подумал, что Басаев решил правильно. Такой боец, как Залимхан, пригодится для других, более важных целей: сообразительный, образованный (пусть он и успел закончить только три курса своего института), хитрый. Прирожденный разведчик. Доверять ему можно, проверен в боях за Грозный, проверен и контрразведкой самого Султана Гелисханова, начальника Департамента безопасности. Молодежь – будущее Чечни, ее надежда и опора. Впереди – затяжная партизанская война, потребуются не только руки, умеющие держать «Калашников» и безжалостно расправляться с русскими, но и головы, стремящиеся думать. Их надо беречь, в том числе, конечно, и Залимхана, тут Басаев прав. Понятно уже, что рано или поздно российские войска, оправившиеся после первого шока потерь и бесславного, позорного поражения в новогоднюю ночь на улицах Грозного, близ дворца Дудаева и железнодорожного вокзала, будут теперь стремиться взять реванш, и они его возьмут – военная машина России могущественна и сильна, для победы над защитниками Чечни потребуется лишь время, жизни, кровь. И, безусловно, через пару месяцев русские прижмут чеченцев к горам. Потому пора уже думать о базах, о запасах продовольствия и боеприпасов, нужно готовиться к войне в горах, к диверсионным и террористическим актам, переходить на нелегальное положение, маскироваться и прятаться. Что поделаешь! Кочевую, напряженную жизнь ведет и сам Джохар, мечется по родной своей Чечне, как загнанный волк, больше одной ночи нигде не ночует. Места его пребывания мало кому известны, охрана, состоящая в основном из родственников, никому никакой информации не дает – где будет завтра президент Дудаев и что будет делать, известно лишь нескольким приближенным. Но связь с Джохаром надежная, он прекрасно знает, что происходит, где идут бои, сколько убитых и раненых с обеих сторон, где и как содержатся пленные российской армии, кто из его боевиков попал в плен. Знает и о настроениях в чеченских подразделениях. Конечно, тот первоначальный воинственный дух, который владел почти всеми чеченцами мужского пола, от мальчишек до стариков, несколько поугас. Многие после боев в Грозном и его окрестностях в январе-феврале побросали автоматы, смущенно стали говорить о мире, о надоевшей и бессмысленной, братоубийственной войне, но основное ядро, штаб Дудаева, наемники и «отпетые», а главное, истинные патриоты Чечни, – все они будут биться за свободу до конца. Свобода или смерть! Другого не дано.

– Неделю назад… да, дней восемь, если точно, – стал рассказывать Залимхан, – Джохар встречался с Шамилем Басаевым и с полевыми командирами. Были на встрече Масхадов, Гелисханов… В Ведено. О чем они говорили, я не знаю, разговор шел за закрытыми дверями. Но потом меня позвал Басаев, сказал, чтобы я ехал к тебе, Саламбек. Потом приедут еще люди, человек двадцать, по одному, по двое. Ваша группа пока будет заниматься разведкой, подготовкой террористических актов. Для русских, для властей вы легально должны сейчас заниматься бизнесом, иметь надежную «крышу».

– Да, конечно, – согласился Саламбек. – «Крыша» – это старо как мир, но действует безотказно. Мы и торгуем – яблоками, что привезли с собой, перекупаем тут… Я два киоска уже присмотрел, собираюсь купить. Земляки наши тут есть, помогают понемногу. Так что ничего, приспосабливаемся.

Залимхан сказал, что по пути сюда он заезжал в Ростов и Краснодар, встречался там «со своими людьми». Они рассеялись в этих городах, «легли на дно», ждут команды, также занимаются разведкой наиболее уязвимых и болезненных для удара мест.

– Мы тоже этим занимаемся, да, – рассказывал Саламбек. – Сегодня Рустам и Аслан поехали на атомную станцию. Она в сорока километрах от города. Пусть походят там, посмотрят. Потолкуют с мастными коммерсантами об открытии торговой точки. Для прикрытия, конечно. Думаю, сейчас на это никто не обратит особого внимания – рынок. К тому же русские благодушно настроены, то, что Джохар говорил о мести, ими воспринимается с улыбкой. Они думают, что чеченцы просто пугают, ничего у них не получится. Что такое Чечня против всей России!

– Да, Шамиль мне тоже это говорил, – улыбнулся Залимхан. Он мало похож на чеченца: правильные черты лица европейского типа, в меру черен, скорее темно-рус, глаза темные, высок, строен – красивый российский юноша. Таких и среди русских немало. Наверное, поэтому он без всяких проблем выбрался из Чечни, проехал пол-России, чувствует себя уверенно и спокойно. Шамиль, конечно, знал, кого посылать. Одет Залимхан, как и многие его сверстники-юноши: в потертую кожаную куртку, в джинсы, белый воротник рубашки охватил его тонкую по-мальчишески шею. А уже был ранен, едва не попал в плен к генералу Рохлину, бежал из-под охраны. Опытный, бесстрашный боевик! Именно такие и должны быть в разведке.

– Шамиль сказал мне, что русские беспечны и мы ударим их там, где они не ждут. Мы им отомстим и за Самашки, и за Бамут… вообще за Чечню.

– Отомстим, конечно! – Саламбек, подумав о своих родственниках, снова изменился в лице, рысьи его глаза злобно сверкнули.

Залимхан покопался во внутреннем кармане куртки, нашел какую-то аккуратно сложенную бумажку, подал Саламбеку.

– Вот фамилии летчиков, которые бомбили Грозный. Часть их отсюда, из Придонской области. Полк расквартирован в Степянке. Сбитый летчик все рассказал…

Саламбек взял потертую на сгибах бумажку. Фамилии были русские, одна лишь напоминала татарскую или башкирскую – Шарипов.

– Это отдельный штурмовой авиаполк, – пояснил Залимхан. – Стоит сейчас в Моздоке, летают на «сухих», Су-25. Асы! Джохар говорил, что знает командующего армией, когда-то служили вместе. Поддержка летчиками наземных войск колоссальная. Бьют прицельно по нашим укрепленным точкам, вообще по скоплениям – бойцов, много наших парней погибло от их ракет. Они же разбили президентский дворец. Джохар сказал, что много бы дал за голову того летчика, что стрелял по дворцу, снайпер! Настоящий ас!

– Он в этом списке есть, как ты думаешь? – спросил Саламбек, глазами показав на бумажку с фамилиями.

– Откуда я знаю! – Залимхан пожал плечами. – Летчики по-прежнему в Моздоке, а здесь, в Степянке, их база, квартиры, жены, дети. Мне нужно поехать туда, Саламбек. Посмотреть, подумать, что можно сделать, поискать семьи этих асов-убийц. Конечно, военный городок охраняется, но и мы ведь с тобой люди военные, так?

– Так. – Саламбек вернул бумажку с фамилиями летчиков. Стал рассуждать: – Лучше всего поехать туда с каким-нибудь товаром, с теми же яблоками, что ли. Наймем машину, поедем. До Степянки девяносто километров на юг области. Уточним по карте. Можно тебе одному пока поехать в Степянку, устроиться на квартиру или в гостиницу, пожить, осмотреться… Тебе это удобнее, незаметнее будет.

– Какие еще здесь авиачасти стоят? – спросил Залимхан.

– В самом Придонске есть военный аэродром, его видно как на ладони. И ездить далеко не нужно – с конечной остановки автобуса сто одиннадцатого маршрута стой и наблюдай за полетами. А возле атомной станции полигон есть, туда «сухие» и летают ракеты пускать.

– Рядом с атомной станцией?!

– Представь себе! Кто-то из генералов додумался до этого. Я сказал Рустаму, чтобы он поинтересовался полигоном. Да, на самом юге области, в Белой Горе, авиаполк обосновался, эти в прошлом году из Германии прилетели. Обустраиваются только.

– Понятно. Этим не до Чечни. Семьи асов, что бомбили и расстреливали Грозный из ракет, нужно искать в Степянке.

– Наверное. Тебе виднее, Залимхан, я ничего не знаю.

Они помолчали. Перед их глазами стоял разбитый родной город, Грозный, кровь в их жилах кипела.

– Здесь летчика, который бы сбросил ракету на атомную станцию, нам не найти, – думал вслух Саламбек. – Есть, конечно, технический персонал, обиженные люди… «Случайный» бы пуск ракеты устроить им, несчастный случай… Но у меня нет специалистов, ты же знаешь, Залимхан. Минеры-саперы, автоматчики… Сюда бы кто-нибудь из наших летчиков приехал. Один черт сидят там, в Грозном, без дела – самолеты ведь разбиты!

– Правильно мыслишь, – усмехнулся Залимхан. – В штабе это тоже понимают. Потому и прислали меня – посмотреть, сориентироваться. В Степянке поживу неделю-полторы, узнаю, что надо. Потом другие приедут, исполнители. Да, кстати, я совсем забыл! – Он хлопнул себя ладонью по лбу. – Шамиль велел спросить: как доехали? С КамАЗом что? Где стоит?

– Доехали хорошо, без приключений. КамАЗ у одного нашего земляка стоит во дворе. Он в Придонске давно живет, дом купил, двор большой, машины не видно. Автоматы у нас на квартире, хозяйка к нам не ходит, дома всегда человек есть. Взрывные устройства в лесу спрятали, за городом, достать их недолго.