Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 27 страниц)

Пуля попала мужчине в глаз, вырвала часть черепа, кровь и мозг забрызгали Изольду, и она в ужасе выронила простыню. Мужчина тяжко осел у оконного проема, а вслед за ним упала, взмахнув руками, и Изольда – пуля попала ей точно в лоб.

Татьяна бросилась к ней с криком: «Лиза-а-а!», попыталась было помочь – может быть, ранена, может быть, жива…

Хеда услышала ее жуткий крик, отбросила матрац, увидела страшную картину – трупы, кровь, склоненную над Изольдой Татьяну, бросилась к ней, забилась в истерическом плаче:

– Мама-а… Мамочка-а-а! Я бою-у-сь! Спаси меня, мамочка-а! Я не хочу умирать! Я еще маленькая!

Татьяна схватила ее в объятия, прижала к себе, гладила по голове и плечам, говорила, рыдая:

– Доченька, не надо, милая, успокойся. Не надо так кричать! Ты только не высовывайся в окно, не надо, маленькая.

– К окну! Становись к окну! – бегали по коридору и орали боевики (их было двое), а остальные предательски прятались за спинами женщин, палили из пулеметов и автоматов, матерились на чем свет стоит, что-то кричали друг другу, прятались от пуль в простенках, снова стреляли…

Подталкиваемая автоматом, Татьяна стала у окна, махала сунутой ей в руки простыней, кричала сорвавшимся уже голосом:

– Не стреляйте! Здесь дети! Что вы делаете! Не стреляйте же!

Она почувствовала, как голову обдало жаром – что-то большое, тяжелое пролетело у самого ее виска, грохнуло сзади, у стены коридора, и она потеряла сознание…

Очнулась Татьяна в подвале больницы несколько часов спустя. Возле нее сидела Хеда, плакала в три ручья, приговаривала:

– Мама-а… Мамочка-а… Ты слышишь меня? Мама!

Наверху в этот момент было тихо, не стреляли. Над Татьяной склонились люди, кто-то положил ей на голову тряпку, намоченную у сочащегося крана, кто-то щупал пульс, говорил, как из другой комнаты:

– Да живая она, живая. Контузило сильно. Полежит и отойдет, ничего. Зачем вы ее с мертвыми-то положили?

Татьяна открыла глаза, пошевелила головой. Голова раскалывалась от дикой боли, глаза просто выворачивало.

– Хеда… доченька, – хрипло, с трудом сказала она. – Тебя не ранило, маленькая?

– Нет, мамочка, нет! – Девочка припала к ней. – И ты не раненая. Когда стрелять перестали, тебя на первый этаж перенесли и тетю Лизу с тем дядей тоже. Думали, что ты убитая. А я говорю: да какая же она убитая! На ней ран нету и крови тоже! Она живая! И тебя сюда, в подвал, перенесли. Мамуленька моя!..

И она стала целовать Татьяне руки.

Татьяна попыталась было сесть, но у нее перед глазами поплыло, закачалось, и она снова легла на матрац, отдышалась.

– А что там… наверху? – слабо спросила она у сидящей рядом женщины.

– Два раза штурм был, – пояснила та. – А сейчас вроде бы сам Черномырдин переговоры ведет с Басаевым… Да ты лежи, отвоевалась. В окно тебя ставили, да?

– Ставили… как же. И отвоевалась, это ты правильно говоришь. – Татьяна попыталась улыбнуться.

Потом спросила, не имея представления о времени – в подвале горел свет, а что было – день, ночь, она не знала:

– Хеда, доченька… А где моя сумка? Там же документы на тебя.

– А вот она, мама. – Девочка откуда-то из-за спины вытащила коричневую кожаную сумку Татьяны. – Я ее взяла, не забыла.

– Молодец ты у меня… умница! – похвалила Татьяна и снова стала проваливаться в какой-то черный бездонный колодец, где гулко и далеко, на самом дне, грохотал то ли гром, то ли пустой железнодорожный состав. А может, это снова начали стрелять…

…С помощью врачей Татьяна поднялась лишь в среду, 21 июня. В этот день, как ей сказали, вернулись из Чечни заложники Басаева, сопровождавшие его на автобусах до селения Зандак.

Чечня праздновала победу. Новый Шамиль – Басаев – навсегда теперь вошел в ее историю.

А Буденновск хоронил убитых – сто тридцать человек.

В наскоро вырытой братской могиле нашла свой последний земной приют и Изольда Макарычева.

Бледная, исхудавшая за эти дни Татьяна, держа за руку Хеду, положила на могилу большой букет кроваво-красных роз.

Прощай, Лиза! Царство тебе небесное!

И Хеда положила букетик…

Два дня спустя, оформив все необходимые документы, Татьяна с Хедой уезжали из Буденновска. На автобусе они добрались до Ставрополя, а там сели на хороший, чистенький поезд Элиста-Москва, в двухместное уютное купе, и покатили  д о м о й,  в Придонск.

Кажется, все плохое было теперь позади. Ехали по России два настрадавшихся человека – чеченская девочка и русская женщина, мама и дочка, строили планы на будущую свою жизнь и не могли налюбоваться друг другом…

А днем раньше из аэропорта Минеральные Воды улетали в свои города Люся Вобликова и генерал-спецназовец Владимир Иванович. До отлета их самолетов еще было время, и они сидели в полупустом ресторане за дальним угловым столиком, негромко беседовали. Собственно, говорил генерал, а Люся слушала – записывать ей Владимир Иванович ничего не разрешил. Он был хмур, печален, пил рюмку за рюмкой и почти не закусывал.

– Ты пойми, Людмила! – строго говорил Владимир Иванович. – Нам просто не дали взять Басаева. Понимаешь? Не дали. Мои ребята уже были на первом этаже больницы, мы бы их выкурили и со второго, тем более что на третьем начался пожар… Трех офицеров потерял, да каких!

Владимир Иванович отвернулся, стал смотреть в широкое ресторанное окно, за которым беззвучно разворачивался на рулежной дорожке воздушный лайнер, вздохнул. На глазах его блестели слезы.

– Мы ведь их почти дожали, – продолжал он рассказ спустя время. – Басаев вынужден был сто с лишним человек заложников выпустить – они просто убежали, когда штурм начался. Потом, часов в десять утра, еще сто пятьдесят человек он отпустил без всяких условий – ему некуда было деваться. И тут наступил переломный момент: еще бы час-другой, и мы их из здания больницы выкурили бы, никуда они не делись бы. Но тут приказ из штаба: штурм остановить!

– Я видела, войск же много было, – сказала Люся. – И ничего не могли сделать? И штурм какой-то дурацкий, даже со стороны это понятно было. Стреляли по женщинам…

– По женщинам мы не стреляли, – твердо сказал Владимир Иванович. – Это на совести армейцев. И о начале штурма басаевцы узнали. Какие-то придурки по рации открытым текстом болтали: «Начало в пять утра!.. Начало в пять!» И они встретили нас таким огнем, что головы было не поднять. Да и другие накладки… А! – Он махнул рукой. – Третий раз меня политики подставляют. Три семьи осиротели. А Басаев «национальным героем» в Чечню поехал.

– Я вот когда была на пресс-конференции там, в полуподвале, – стала рассказывать Люся, – Басаев говорил, что случайно все это в Буденновске получилось…

– Врал он вам! – уверенно проговорил генерал. – Операция эта давно и тщательно планировалась. Место для захвата заложников идеальное: медицинское учреждение, заложники на месте, боеприпасы были завезены за месяц-полтора до захвата. И цель у них была одна – политические требования, они их выдвинули. И добились своего.

– А знаете, Владимир Иванович, мне вот всех жалко: и наших погибших, и чеченцев. Все по-своему правы.

– Это бабские сопли, Людмила Владимировна! – строго отчеканил генерал. – Я человек военный, я выполняю приказ. А приказ должен быть понятен и прост. И без всяких выкрутасов. И если бы по-умному провести штурм, вообще блокирование больницы, если бы четко взаимодействовали все те, кто там был… Вот здесь, в одной руке, в одном кулаке все это должно быть! – Владимир Иванович сжал и приподнял над столом увесистый кулак. – Тогда бы от таких, как Басаев, только бы пух полетел. А сидеть и на виду у всей страны записывать то, что диктует террорист… Позор! И отзывать моих парней назад, чтобы им в спину стреляли… Ты не пиши этого ничего, не надо. Я бы тебе этого никогда не сказал. Но как вспомню, сейчас вот, когда в Москву прилечу, что мне женам ребят говорить? Как в глаза их детям смотреть?

Аэропортовский диктор объявила о начале регистрации билетов на московский рейс, и генерал поднялся – постаревший за эти несколько дней, осунувшийся. От того подтянутого и бодрого командира спецназа, которого Люся видела весной в Придонске, мало что осталось.

Он взял ее руку, вымученно улыбнулся.

– Ну что, госпожа журналистка, прощай?

– Почему «прощай», Владимир Иванович? Может, еще увидимся?

– Может, и увидимся, – отвечал он без всякой охоты. – Хотелось бы, конечно, не по такому поводу. О победах приятнее говорить. Да и в поражении можно признаться, если бы оно только от тебя зависело. А так, когда тебя дергают, как куклу, за ниточку… Ну ладно, все! Будь здорова, красивая женщина! Пиши. Только правду пиши. Она не только твоим читателям нужна, она и тебе пригодится. Когда по правде живешь, себя уважаешь. Это проверено.

Владимир Иванович наклонился, чмокнул Люсю в щеку и быстро пошел к регистрационной стойке – время поджимало.

Глава двадцать восьмая

Из федерального архива МВД прибыла наконец фотография Стрекальчука (ее идентифицировали там по фотороботу). Русанов и Латынин, согласовав с Костыриным все вопросы дальнейшей оперативной разработки предполагаемого убийцы Глухова, снова позвали в управление бомжа Веревкина.

Веревкин в этот раз заявил без колебаний:

– Этот. Он. Одетый он был в джинсу и в кроссовках. На голове, кажись, кепочка была, кожаная такая, с коротким козырьком. Да. А в руках – пакет. Ну, с голой девкой. Он из него «пушку» вытащил, она у него в газету была завернутая, и кинул в мусорку… Но, гражданин начальник, ты бы меня не показывал ему, а? А то ить прибьют они меня, не жить мне потом.

– Не переживай, Веревкин, – успокаивающе сказал Латынин. – Стрекальчук – птица серьезная, попадется – мы его уже не выпустим.

Стрекальчука с помощью украинских сыщиков через две недели арестовали в Крыму – киллер после «праведных трудов» отдыхал в Ялте. Разумеется, он возмущался, «ничего не знал», у него, конечно же, было железное алиби, он грозил обращением с жалобой в Генпрокуратуру, в Комитет по правам человека Госдумы и даже в ООН…

Под эти вопли, угрозы и проклятия Стрекальчука привезли в Придонск, и на очной ставке он был опознан. Веревкин оказал следствию неоценимую услугу.

Стрекальчуку предъявили вещественное доказательство – пистолет Макарова, стали добиваться от него признания: кто поручил ему убить директора механического завода Глухова, какую сумму он получил за выполненную работу, при каких обстоятельствах было совершено преступление?

Поединок киллера с целым отделением хорошо подготовленных следователей прокуратуры, ФСБ и милиции прошел не в его пользу. Стрекальчук раскололся, не выдержал напора. Но признания его мало продвинули дело вперед: киллер сказал, что наняли его «какие-то чеченцы», обещали заплатить тридцать три миллиона рублей, но он взял только двадцать три, а за остальными не пошел… Мотивов убийства Глухова (он и фамилии этого человека не знал) киллер не назвал, у чеченцев были какие-то свои счеты с этим человеком, он, Стрекальчук, в это не вникал. Чеченцы – их было трое – называли в ресторане, где они познакомились, имена, но, скорее всего, вымышленные… Да, в лицо он узнал бы их…

Русанов предложил Крупенникову, следователю прокуратуры, показать Стрекальчуку чеченцев, арестованных на аэродроме. Чем черт не шутит! Просто в порядке бреда, версии…

– Давай покажем, – согласился Крупенников. – Хотя вряд ли это могут быть одни и те же люди.

В следственном изоляторе им устроили встречу на следующий же день. Саламбек и Махмуд обросли за недели заточения черными густыми бородами (Вахид лежал в тюремной больнице с ранением плеча), и Стрекальчук долго и напряженно всматривался в лицо Саламбека. Для чистоты эксперимента Саламбека и Махмуда посадили в числе еще четырех задержанных лиц кавказской национальности, тоже бородачей, и у Стрекальчука, конечно же, была нелегкая задача.

Наконец киллер сказал:

– Вроде вот этот… Но он был без бороды. Нельзя ли его побрить, гражданин следователь?

Крупенников сейчас же распорядился о бритье, и уже через полчаса Стрекальчук уверенно произнес:

– Он. Русланом тогда в ресторане назвался. С ним еще двое было… У одного имя, на машину похожее…

– На машину? – с улыбкой переспросил Крупенников. – Это как понять?

– Ну да, на машину. Марка такая есть, «ауди». И имя у того, второго, почти такое же было.

Следователи переглянулись, стали вразнобой называть знакомые им чеченские имена.

– Может быть… Алауди? – спросил Русанов.

– Точно! Алауди! – обрадовался Стрекальчук. – Тот помоложе был, лет двадцать пять. А третьего я забыл. Но Руслана этого без бороды я бы и сам признал, если бы где встретились. Сволочь! Втравил меня в мокрое дело, да еще и врал…

– Ну, настоящее его имя Саламбек Мусаев. – Крупенников, сообщивший киллеру эту новость, что-то записал для памяти в свой довольно потрепанный блокнот. – А имена двух остальных мы еще установим.

– Я чувствовал, что они и меня хотели пришить! – горячился Стрекальчук. – По рожам это было видно. Ушел я, не стал остальные деньги брать…

– Ну, а за что ты Глухова убил? – спросил Русанов. – Что они тебе сказали?

– Убил за деньги, гражданин начальник, – не стал вилять Стрекальчук. – Тебе платят за то, что ты нас ловишь, а мне – за то, что убиваю. А насчет того, чего они мне сказали… Какая теперь разница? Сказали, что надо пришить, назвали сумму…

– Я этого человека вижу в первый раз! – заявил Саламбек. – Он сумасшедший. Или провокатор. Никто его не нанимал. И я ни в каком ресторане с ним не был и Русланом не назывался. И Алауди среди нас не было. Это все вранье. Мы хотели захватить самолет, да, признаю, а про вашего директора, которого кто-то тут пришил, слышу в первый раз.

Конечно, редко кто из матерых преступников так просто колется. Крупенников с Русановым хорошо это понимали. С Саламбеком, да и с остальными чеченцами придется много и терпеливо работать: снова допрашивать, проводить следственные эксперименты, выявлять новых свидетелей, строить новые версии убийства Глухова, искать заказчиков этого преступления, а они – это становилось очевидным – были здесь, в Придонске. Саламбека Мусаева и его людей, конечно же, использовали, убрали директора завода с их помощью, но кто? С кем Мусаев знаком здесь, в городе? Кому из его знакомцев мешал Глухов? Почему его решили убить?

Майор Латынин с коллегой из управления милиции нашел дом, где почти три месяца жили чеченские боевики, – это оказался особняк некой Анны Никитичны Бурдыкиной, администратора театра юного зрителя. Женщина призналась, что чеченцы жили у нее с весны, что иногда их тут собирался «целый взвод», как она выразилась. Постоянно приезжали и уезжали какие-то новые люди, но ничего плохого она за ними не замечала. К тому же было условлено, что она в их дела не вмешивается, ход у них был отдельный, а платили они ей очень хорошо…

Латынин стал спрашивать Анну Никитичну, кто еще бывал в ее доме, что за люди ее знакомые, и она всплеснула руками:

– Да Господи! У меня полгорода знакомых! И режиссеры нашего театра, и актеры, и спонсоры, и сослуживцы мужа иногда меня навещают. Я сотни людей знаю, сотни!

– Ну, вы все же назовите фамилии.

Анна Никитична решила идти ва-банк, заткнуть рот этим бесцеремонным операм, даже припугнуть их. И потому начала с самых важных своих знакомцев:

– Да у меня, если хотите знать, и Аркадий Каменцев бывал, и Городецкий Антон Михайлович… он, правда, уехал сейчас за границу… Друг его, Феликс Иванович… у него, дай Бог памяти, смешная такая фамилия… Дерикот, вспомнила! Это наши спонсоры в театре. Главный режиссер бывал, Захарьян…

Женщина и сама не заметила, как дала в руки следователям важные нити. Ни Латынин, ни его коллега из уголовного розыска даже не намекнули хозяйке дома, что весьма благодарны ей за эти сведения. А сведения эти многого стоили!

Уже вечером, вернувшись в управление, Латынин докладывал Русанову:

– Дом Бурдыкиной был своего рода явкой, местом встреч чеченцев с нашими городскими бизнесменами. Дом стоит удобно, в частном секторе, под откосом, найти его не так просто, и войти в него можно с соседнего переулка незаметно. К тому же два входа, оба отдельные.

– Так что же за люди оказались среди ее знакомых? – нетерпеливо спросил Русанов. Виктор Иванович курил, сидя за столом, а Латынин расположился напротив, за приставным столиком, в скрипучем жестком кресле.

Майор стал называть фамилии:

– Аркадий Каменцев, сын заместителя главы областной администрации, крупнейший наш бизнесмен; Феликс Дерикот – его друг, бизнесмен с темным прошлым, хотя не судим; Городецкий – помните историю с «Мечтой»? Собрал деньги у акционеров и смылся в Германию. У этих людей свои знакомые, свой круг – Суходольский, директор Департамента по управлению имуществом; Морозова – начальник отдела приватизации этого же департамента… Юристы, экономисты из университета. Они и советчики, и, думаю, компаньоны в каких-то сложных делах.

– Ну, начальник отдела приватизации Морозова – это, конечно, важная фигура, тем более Суходольский… А эти люди бывали у Анны Никитичны?

– Нет, она про них не говорила. Но я просто называю круг знакомых и, возможно, помощников Каменцева и Дерикота, – уточнил свою мысль Латынин. – Что касается Морозовой, то да, пока что эта женщина ни в чем предосудительном не замечена, это мне и в угрозыске сказали. Это жена Тягунова, помнишь, был такой заместитель у Тропинина? Из окна больницы выбросился. Он в Чечне был, подорвался там…

– А-а, помню, конечно! – кивнул Русанов. – И ты полагаешь, Толя, что именно среди этих людей может быть заказчик убийства Глухова?

– А почему нет, Виктор Иванович? – вопросом на вопрос ответил Латынин. – Теоретически все возможно. Драка-то из-за чего в среде мафиози идет? Передел собственности. Истина известная. Одни эту собственность имеют, другие на нее зарятся, напрашиваются в совладельцы. Несговорчивых убивают. Глухов в чем-то мог оказаться несговорчивым. Он же, вспомни, я тебе докладывал, препятствовал скупке акций своего завода. Убить могли и за это.

– Могли, – согласился Русанов. – Мехзавод, конечно, кусок лакомый. И не только для наших местных толстосумов… А что касается Саламбека этого… Давай-ка, Толя, мы к нему с другой стороны подъедем. Доложим генералу об Аркадии Каменцеве, проверим, были ли они знакомы с Саламбеком, еще покопаемся на мехзаводе, на складе готовых изделий, поинтересуемся оружием, которое все же уходило с завода какими-то тайными путями. Давай поищем эти пути, а главное – людей. Саламбек пусть посидит, не будем торопиться с передачей дела в суд. Летчик Имранов, конечно, только с делом по военному аэродрому связан, а вот Мусаев… Крепкий орешек, но его надо расколоть, надо. Чувствую, несколько нитей из него можем потянуть.

– Да, похоже, – согласился и Латынин. – Надо только прокуратуру убедить, чтобы не спешили.

– Крупенникова я смогу убедить, – уверенно сказал Русанов. – Он же не наивный мальчик, понимает, что к чему. Нам требуется время для проверки новой версии. А вдруг в самом деле Каменцев и его приятели-бизнесмены имеют отношение к смерти Глухова?

…Но проверить эту здравую версию оперработникам из ФСБ и милиции не удалось: через двое суток, душной июльской ночью, в камере следственного изолятора, где содержалось более тридцати подследственных, Саламбек Мусаев был задушен. Официальная версия тюремных врачей была такова: Мусаев умер от острой сердечной недостаточности в результате жары и нехватки кислорода в камере.

У следствия от «чеченского дела» остались «рожки да ножки» – из него выпал практически главный свидетель, главное звено. Без показаний Саламбека Мусаева любые версии рассыпались…

В СИЗО оставались теперь только летчик Имранов и его напарник Вахид Мурдаев. А у обвинения – всего лишь «попытка вооруженного захвата самолета на военном аэродроме города Придонска». Да еще журналистка Вобликова из газеты «Русь непобедимая». Эта дурочка слишком уж доверилась чеченской пропаганде, приняла участие в акциях, которые едва не обернулись трагедией для жен военных летчиков и на аэродроме в Придонске… Хотя какая она «дурочка»? Образованная молодая дама, которая, вполне возможно, все делала сознательно и за деньги.

Суд во всем разберется.

Лето, точнее, июль и август, ушло у Татьяны на хлопоты о Хеде: она оформила на девочку все необходимые опекунские документы, прописала ее, одела и обула и еще успела свозить на две недели в подмосковный санаторий, где показала девочку хорошим специалистам.

Хеда поправилась, теперь почти не хромала. На Татьяну с нежностью смотрели черные блестящие глаза, в которых она читала глубокую благодарность и любовь к себе, и сердце ее радостно билось. Она с каждым днем все больше и больше привязывалась к девочке, которая хорошела на глазах, а та платила ей взаимностью.

Жили они душа в душу.

Хеда обычно была послушна, весела, просьбы и поручения мамы Тани выполняла охотно и быстро.

Первого сентября, как это и полагается всем детям, пошла учиться в частный колледж, обрела там новых русских подружек и, казалось, забыла о том, что было с нею каких-то восемь месяцев назад. Но Татьяна заметила, что Хеда очень внимательно слушает радио и смотрит телевизор, выбирая передачи о Чечне. Разумеется, это было вполне естественно и объяснимо – девочка уже большая, понимает, что к чему, многое помнит. И, наверное, пытается разобраться – почему и зачем была эта война, на которой убили ее родителей и брата, а у ее новой мамы Тани погиб там сын Ванечка, стал калекой дядя Слава Тягунов, и это тоже стало причиной его смерти. Да и она сама, Хеда, осталась жива по чистой случайности.

Татьяна старалась отвлечь Хеду от телевизора, подсовывала ей разные интересные книжки, но видела, что война оставила в душе девочки глубокую и, наверно, кровоточащую рану, что маленькое ее сердчишко долго еще будет болеть и мучиться, что Хеда по разуму гораздо старше своих лет и в памяти ее навсегда, видно, останутся жуткие развалины родного города, взрывы бомб и автоматные очереди, кровь и слезы, которые она пережила.

Бедная девочка!

А в Грозном, увы, война продолжалась. Конечно, она не была уже такой страшной, как в начале девяносто пятого года, но все равно там по-прежнему стреляли и люди по-прежнему умирали. И русские, и чеченцы. Дяди-генералы в пятнистых форменных куртках убеждали всех с экрана телевизора, что они ведут друг с другом серьезные мирные переговоры, что не собираются больше воевать, не хотят, чтобы их солдаты умирали, но «определенные силы, которым не нужен мир, провоцируют новые вооруженные столкновения…». А потом передали, что совершено покушение на представителя президента Российской Федерации в Чечне господина Лобова, а спустя две недели, шестого октября, на командующего объединенной группировкой федеральных вооруженных сил РФ в Чечне, генерал-лейтенанта Анатолия Романова.

Все это было малопонятно, тревожно, и Хеда выключала телевизор, уходила к себе в комнату, садилась за уроки. В доме мамы Тани она, конечно, чувствовала себя в безопасности, более уверенно, чем там, в Грозном, – здесь не стреляли и не бомбили. И все же война оставалась поблизости, в каждом русском доме: стоило только включить телевизор в комнате или повернуть колесико радио на кухне… И лица мамы Тани и других женщин, которые жили по соседству или которых Хеда видела в городе, все они тоже оставались тревожными и печальными, ведь никто сейчас не мог ничего гарантировать. И Хеда хорошо понимала их, потому что пережила ужасы войны, отчетливо теперь знала, как тонка грань между миром и войной, грань, которую так легко переступить, разрушить и которую потом так трудно восстановить.

Неужели взрослые этого не понимают?!

А республика Ичкерия праздновала в первые дни сентября 1995-го^[13] свою четвертую годовщину провозглашенной Дудаевым независимости. Праздник был горьким: тысячи убитых и раненых, разрушенные города и села, беженцы, болезни, надвигающаяся зима, выстрелы и взрывы в Грозном и ночью, и среди бела дня, злоба и ненависть на лицах людей, отчаяние и тоска в глазах…

И все же Грозный праздновал День независимости. Джохар Дудаев в своем телеобращении к народу назвал его городом-крепостью, поздравил всех с победой – российские войска двинулись-таки из непокоренной Чечни восвояси! Как не праздновать!

Аллах акбар!

Джохар акбар!

Радовался на площадях народ, скандировал лозунги и призывы, совсем не лестные для русских, но радость эта была со слезами на глазах. Зачем и во имя чего была эта война? Кто объяснит? А главное – кто будет отвечать за нее?

Разные лозунги и призывы выкрикивали на тех сентябрьских митингах в Грозном. И мало в них было приятного для российских правителей. Но много справедливого – народ не ошибается в своих оценках. Потому что страдает именно он.

Силовой бумеранг, пущенный в Чечню неумной рукой кремлевских правителей, вернулся в Россию, неся с собою позор, смерть и разрушения, кровь и страдания, слезы и ненависть…

Так кто же за все это ответит?

Из сообщения «Радио России»:

В ГААГЕ В СКОРОМ ВРЕМЕНИ СОБЕРЕТСЯ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ТРИБУНАЛ ПО ОБРАЗЦУ НЮРНБЕРГСКОГО ПРОЦЕССА, КОТОРЫЙ РАССМОТРИТ ПРИЧИНЫ ТРАГЕДИИ В ЧЕЧЕНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ В 1994–1995 ГГ.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

notes

Примечания

1

Имеется в виду Гейдар Алиев (здесь и далее примеч. авт.).

2

Имеется в виду Руслан Аушев.

3

Имеются в виду игровые автоматы.

4

Джохар Дудаев пришел к власти в Чечне осенью 1991 г. в результате военного переворота.

5

Ш а м и л ь (1799-1871) – третий имам Дагестана и Чечни, руководитель освободительной борьбы кавказских горцев против царских колонизаторов и местных феодалов, основатель имамата (имам у мусульман – глава светской и духовной общины). 26 августа 1859 г. взят в плен русскими войсками в ауле Гуниб и сослан в Калугу.

К а в к а з с к а я в о й н а (1817–1864). Завоевание русским царизмом Чечни, Горного Дагестана и Северо-Западного Кавказа. Освободительную войну кавказских горцев, проходившую под знаменем газавата, в 1834–1859 гг. возглавлял Шамиль, создавший военно-теократическое государство – имамат.

6

Ш а х р а й – мошенник, плут (укр.).

7

Имеется в виду  т е о п е н т а л  – препарат, заставляющий говорить правду.

8

На территории Чечено-Ингушетии и Дагестана не раз вспыхивали вооруженные восстания против советской власти. Первое – в сентябре 1920 года, было подавлено лишь в мае 1921 г. Затем в 1925 г. проводилось разоружение горной Чечни и самых опасных ее районов. В 1932–1933 гг., при коллективизации, вспыхнуло новое восстание. В Урус-Мартановском районе сопротивление властям было особенно ожесточенным.

С началом Великой Отечественной войны повстанческое движение разгорелось в Чечне вновь. В октябре 1941 года в нескольких районах Чечено-Ингушетии немецко-фашистскими агентами было поднято восстание… Затем, в 1942 году, в Шароевском, Итум-Калинском районе, в Шатое…

Войска НКВД «наводили порядок» в Чечне вплоть до осени 1943 г.

А в феврале, начиная с 23-го, и было осуществлено выселение чеченцев и ингушей, согласно решению ГКО СССР от 31.01.1944 г. «О депортации чеченцев и ингушей в Среднюю Азию и Казахстан».

Все эти материалы долгое время хранились в «Особой папке» Сталина под грифом «Совершенно секретно».

9

Р а с т я ж к а – граната или мина, соединенная с проволокой и замаскированная.

10

Что касается связи, то она в штабе Дудаева находится на самом современном уровне. Штаб располагает не только спутниковой связью и, соответственно, может выйти на любого абонента в Европе, но в его распоряжении мощнейшие радиостанции, а также передвижная телестудия.

11

Фамилии подлинные.

12

Эту цифру назвал сам Басаев.

13

А именно шестого сентября.