Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Тропинин, видевший эту трогательную семейную сцену, кашлянул, отвернулся к окну.

– Что там новенького у нас, Виктор Викторович? – спросил Тягунов.

– Да что… – Генерал подошел к койке. – Убийц Глухова ищем… это директор мехзавода номер шесть. Ты как раз в Чечне был… Пока никаких зацепок. Боюсь, что и это будет еще одно нераскрытое дело, увы… Банда какая-то объявилась в наших краях. На дорогах грабят шоферов-дальнобойщиков, убивают. Я уже весь уголовный розыск на ноги поставил. Найдем мерзавцев, никуда они от нас не денутся… Ну, это самое крупное, что сейчас нас беспокоит. А так обычные дела – угоны машин, хулиганство, квартирные кражи…

– «Обычные дела»! – печальным эхом повторила Татьяна слова Тропинина. – Как мы быстро привыкли ко всему. Убийства, грабежи, квартирные кражи, угоны… стали действительно обычным делом… Жить страшно, Виктор Викторович! Я ухожу из дома на работу и не знаю, к чему вернусь, кто у меня может побывать…

– Да, к сожалению, – покивал Тропинин склоненной головой. – Что правда, то правда. Губернатор и тот на лестничной площадке у себя велел тамбур сделать и металлическую дверь поставить. Гм. Что поделаешь, время такое! Распахнули перед Западом ворота нараспашку – и полезла к нам всякая нечисть, потоком хлынула. Кино, видео, телевидение… Пьют, колются, убивают, насилуют… Какая милиция справится? – Тропинин махнул рукой. – И Чечня эта в печенках уже сидит. Шестой месяц война идет. Сколько средств мы туда ухлопали! Даже взять областной бюджет: тонны, десятки тонн гуманитарного груза, деньги… Миллиарды!

Помолчали.

– Еще раненые есть, Виктор Викторович? – спросил Тягунов.

– Есть, к сожалению. И раненые из нашей области, и убитые. Уже двадцать третьего парня похоронили… А раненых… вчера привезли двух наших сержантов-гаишников: одного в живот ранили, другому легкое пробили. Три новые машины сожгли. Люди успели, правда, выскочить.

Тропинин встал.

– Ну ладно, Вячеслав Егорович, разреши откланяться – дела. Рад был тебя повидать. Выглядишь ты неплохо, так товарищам и передам. Привет тебе от всех… Передаю тебя в руки Татьяны Николаевны. До свидания. Если что нужно, немедленно дай знать, все организуем.

Тропинин ушел. Татьяна села на его место, заглянула Тягунову в глаза.

– Ну как ты, Слава?

– А ты, Таня?

– Да что я… Я-то хожу.

– Вот именно, ходишь… Слушай, а на работе у тебя как дела? Ты про Городецкого мне рассказывала, про сахарный завод. Я же родом оттуда, из Верхней Журавки, знаю всех.

Она опустила глаза.

– Завод продали, Слава. Я была на том аукционе. Конкурентов у Городецкого не оказалось. Да и где такие деньги взять – почти сорок миллиардов рублей. Шутка сказать!.. Но покупал не он сам, его фамилия не звучала. Подставное лицо было. Стукнули молоточком – и привет заводу! Был государственным, стал частным.

– А люди? Что с ними?

– А что люди? Теперь хозяин будет решать их судьбу. Мне сказали, что третью часть рабочих уже уволили. Слезы, проклятия, угрозы… В основном ведь женщины там работают. Душа изболелась, Слава. Я же к этому прямое отношение имею. Русские наши люди…

Тягунов ничего не отвечал, хмурился. Земляки его, выходит, пополнили число безработных. М-да…

«И об убийстве Глухова я знаю, Слава!» – едва не сорвалось у Татьяны – такое вдруг в душе поднялось, захотелось отчего-то исповедаться перед этим несчастным родным человеком, совета, что ли, у него попросить, помощи… Да какая помощь – он сам в ней нуждается.

В следующее мгновение она даже испугалась этих своих мыслей. Нашла время признаваться. Человек без ног лежит, а она со своими признаниями сунется. Мало того, что он взял в свое время грех на душу, скрыл перед коллегами-операми тот факт, что это именно она стреляла в Бизона, организовала покушение на него, и вон что из этой истории вышло. А теперь еще и Глухов. Хотя она и не убивала, но знала, что это называется  с о у ч а с т и е м  в преступлении, и статья за это соответствующая есть. Даже за недоносительство ее могут привлечь, если она сумеет откреститься от всего прочего.

Им обоим стало как-то неловко от затянувшейся паузы, они словно прочитали мысли друг друга, и это как бы отдалило их.

– Ну, а вы как? – спросил наконец Тягунов, взглядом показывая на ее живот.

– Хорошо. Мне кажется, что он уже толкается там… Боевой будет парень.

– Парень?

– Скорее всего. Я с врачом говорила… Обещаю тебе сына, Слава.

– Спасибо. Береги его, Таня.

– Конечно, о чем ты говоришь! – Она придвинулась к нему поближе, стала гладить ладонью его колючие щеки. – И что опять за настроения?.. Давай я тебя побрею, а? Зарос ты.

– Покойников бреют, – сказал он грубовато. – А я пока что живой.

Татьяна заметно испугалась.

– Ну, зачем ты так говоришь, Слава?.. И прости меня, я… я просто не подумала.

Разговор их прервала медсестра, вошедшая с готовым уже шприцем.

Татьяна помогла Тягунову повернуться на бок, потом вернула его в прежнее положение, укутала, обласкала.

– А теперь поедим, – сказала она бодро. – Я тут тебе кое-чего вкусненького принесла. Давай-ка, мой хороший, пожуй. Попробуешь сесть, а?.. Ну хотя бы вот так, я подушку повыше положу, тебе все равно удобнее будет.

Тягунов ел через силу, без охоты.

– Ты сегодня не оставайся, Танюш, – велел он потом, после обеда. – Поезжай домой, отдохни, выспись. Ты на себя стала непохожа.

– Да ничего, ерунда, высплюсь! – отмахнулась было она, но Тягунов мягко, но настойчиво возразил ей:

– Ты же не одна теперь, забыла? И о ребенке надо подумать.

– Как можно такое забыть?

– Ну вот. Иди, поспи. А побриться я и сам побреюсь. Подай мне бритву.

Она вынула из футляра и подала ему электробритву, и Вячеслав Егорович, кое-как приспособившись, навел на лице марафет. Бинтов на голове было уже меньше, щеки открыты, елозить по ним машинкой удавалось вполне. Правда, зеркало пришлось держать Татьяне. Тягунов глянул в него пару раз, сказал мрачно:

– Убери.

И добривался уже на ощупь, тщательно выискивая оставшиеся волоски.

На прощание он крепко поцеловал ее в губы, погладил живот и еще раз попросил:

– Береги…

…Глубокой ночью, когда больница спала чутким и тревожным сном, Тягунов попробовал подняться на подоконник. На левую, раненую и по-прежнему бесчувственную руку он почти не опирался, надежда на нее была плохая. Зато правая действовала исправно – на нее он и рассчитывал прежде всего: правая не подведет, правая сделает все, что он ей прикажет…

Койка его, как он и просил, стояла теперь у самого окна. Окно раскрыто, ночь душная, дышать в палате было тяжело, и медсестра Люба разрешила ему поблаженствовать, но предупредила, что потом сама закроет окно. Часов в одиннадцать вечера она и в самом деле закрыла створку на шпингалет, но только на нижний, и Тягунов осторожно, чтобы не грохнуть и не привлечь к себе внимания, вытащил его наверх.

Потом полежал, переводя дух, прислушался. Если Люба появится еще и станет его ругать, он скажет, что взмок, духота и решил приоткрыть окно – что в этом плохого? В чем она может его заподозрить? Ведь он ни словом не обмолвился о своем намерении, никому не дал даже намеком понять, что хочет сделать, Боже упаси! И Татьяна ушла спокойная, даже повеселевшая – он поел, побрился и даже поцеловал ее на дорожку. Пусть спит спокойно.

Город за окном вдали полыхал яркими огнями. Огней было много, над Придонском висело электрическое зарево, и небо над ним посерело, темнота как бы разжижилась, размылась, небеса там не казались такими черными, как здесь, над больницей.

Это хорошо, что небо черное, что на дворе ночь. Так и должно быть. Из жизни надо уходить ночью. Из темноты, из небытия приходит человек в этот мир, в темноту и должен уходить. И так легче.

А больно будет всего одно мгновение. Это ничего. Это можно вытерпеть. Это будет его последняя, мимолетная боль в жестокой, сломавшей его жизни. Не у всех она удается, ничего с этим не поделаешь – судьба! И зачем, в таком случае, мучить себя и других? Татьяна любила его, он это чувствовал, видел, но он не вправе быть ей обузой…

У всего на земле есть начало и конец.

Его конец пришел.

Он не имеет права жить и по другой причине – ведь он пошел против Совести, против Долга. Он запутался в своих мыслях, он заблудился в этих проклятых лабиринтах политических споров, которые вели день и ночь рвущиеся к власти люди, с разных сторон зовущие его, Тягунова, на свои баррикады, убеждающие его в своей правоте, в искренности намерений, в благородстве помыслов…

Будьте вы прокляты!

Тягунов, судорожно цепляясь пальцами здоровой руки за койку, преодолевая боль в культях, навалился животом на подоконник, глянул вниз; асфальт внизу не освещался, его не было видно, и потому казалось, что там, далеко-далеко, под окнами больницы – бездна.

Открылась за спиной дверь, вошла Люба, вскрикнула:

– Вячеслав Егорович! Вы что?! Сейчас же вернитесь в койку!.. Вы слышите? Что вы делаете? А-а-а-а-а-а-а…

Он со всей силой, что у него еще была, оттолкнулся от подоконника, помогая и культями, и короткое его тело уже летело вниз, в Бездну, в Вечность, и еще какое-то мгновение в ушах Тягунова жил страшный и протестующий крик медсестры Любы:

– Что вы дела-а-а-а-а-а-а-а…

Татьяне позвонили из больницы рано утром. Она, хорошо отдохнувшая, выспавшаяся, вскочила с кровати в спальне на втором этаже их с Тягуновым особняка – большого и милого ее душе дома, – схватила надрывающийся телефон.

– Але! Слушаю! Кто говорит?

– Это Люба, медсестра!.. – бился в трубке плачущий голос. – Татьяна Николаевна… он… Вячеслав Егорович… он покончил с собой… он ночью выбросился из окна! Я не знала вашего телефона, не могла позвонить…

– Нет… – проговорила Татьяна и без сил опустилась на пол. – Не может этого быть… Я же вчера говорила с ним… Мы все решили… он мне сказал… Что же это такое? Зачем?!

– Он здесь, у нас, в морге, – плакала лежащая на полу рядом с Татьяной телефонная трубка. – Приезжайте!.. Вы слышите меня, Татьяна Николаевна?

– Да нет же! Не-е-е-е-ет! – закричала Татьяна. – Да что же это такое? За что-о-о-о-о? Господи, ты слышишь? За что ты так жестоко со мной? Господи-и-и-и-и…

Шатаясь, как была в ночной сорочке, она пошла вниз, по лестнице, не зная, что собирается предпринять, но понимая, что надо куда-то идти и что-то делать; но на первой же ступеньке упала, покатилась вниз, чувствуя в первые секунды, что удары один за другим приходятся на живот и голову, а потом жесткие деревянные ступени куда-то пропали – она потеряла сознание…

…Очнулась она спустя какое-то время от разрывающей живот боли. Опытная, зрелая женщина, она сразу же поняла, что без помощи гинекологов-акушеров ей уже не обойтись, что надо немедленно вызвать врачей, ибо спасать теперь придется не только растревоженного и преждевременно попросившегося на свет Божий ребенка, но и самое себя.

Оставляя на лестнице мокрый след, она поползла к телефону, наверх, отдыхая на каждой ступеньке, стискивая зубы, кусая губы в кровь. Она знала, что должна доползти до телефона во что бы то ни стало, ибо никого поблизости сейчас не было, никто не смог бы прийти ей на помощь…

Татьяна приблизилась наконец к аппарату, лежала теперь совсем рядом с ним, облизывала соленые, пересохшие губы, ласково говорила ему, маленькому существу, обиженному в самом материнском лоне:

– Потерпи, мой хороший, потерпи. Сейчас… мама сейчас отдохнет… осталось чуть-чуть… Потерпи, Ванечка!

Наконец дрожащая ее рука дотянулась до аппарата, и Татьяна попросила кого-то на том конце провода: – Девушка, милая… Я упала… у меня, видно, преждевременные роды… Пожалуйста, побыстрее! У меня никого нет дома!.. У меня никого не осталось…

И она заплакала, зарыдала в отчаянии и тоске, потому что хорошо знала: пятимесячные дети не живут, не могут жить – у них ведь совсем мало силенок!.. Ванечка, сыночек мой!..

Что же ты, мама, не уберегла меня?

…Примчавшаяся «скорая помощь» приняла у гражданки Морозовой преждевременные роды.

Ребенок был мертв.

Мальчик.

Глава двадцать четвертая

В Нововоронежском, где расположена атомная электростанция, задержаны пять чеченцев с фальшивыми паспортами. Один из них на дознании заявил, что прибыл сюда «для получения команды», о содержании которой можно только догадываться. Остальные предпочли выдвинуть версию о «туристическом» визите в город атомщиков. Об этом сообщил на заседании областной Думы мэр Нововоронежского К. Чесноченко. Местная милиция и спецслужбы проводят детальное расследование по этому случаю.

Из газет

…У меня сейчас готовы одиннадцать террористических групп. Я не хочу, чтобы вы их называли террористическими, это группы диверсионные. Все они находятся в России. И если я увижу, что Россия ведет себя плохо в переговорах, я введу в действие эти группы.

Из признаний Джохара Дудаева Аркадию Вольскому

На свой запрос в областную ГАИ начальник Павловского угро подполковник милиции Маринин вскоре получил ответ – узенькую полоску бумаги, отпечатанную бесстрастным и памятливым компьютером.

Сведения об автомобиле:

Гос. номер – А 967 АБ 36 RUS

Год выпуска – 1988

Владелец – Рустам Хамадов

Адрес – Придонск, Островского, 62

Поставлен на учет – 25.03.95

Техпаспорт – ВХ 8307888

Номер кузова – 123456

Номер двигателя – 618847

Марка – КамАЗ

Цвет кабины – синий

Из всех этих многочисленных и нужных сведений Маринин взял себе на заметку (подчеркнул красным карандашом) прежде всего фамилию владельца – Рустам Хамадов. И стал размышлять.

Итак, КамАЗ с синей кабиной и тентом, трехосный, принадлежит человеку явно кавказской национальности, проживающему в Придонске. Зарегистрирована машина недавно, в марте текущего года. Машина не новая, работает семь лет, возможно, была до этого в других руках. Судя по адресу, владелец живет в частном доме, где, видимо, стоит и КамАЗ.

Что ж, надо ехать в Придонск, посмотреть и на этого Хамадова, и на его машину. Поездка, разумеется, может ничего не дать, но проверить владельца грузовика Маринин теперь был обязан: он сам в запросе в ГАИ написал: «Прошу дать сведения о владельцах КамАЗов с водителями кавказской национальности…»

Водитель оказался владельцем машины. В наше время это неудивительно – частные лица заводы вон покупают, а уж подержанный какой-то КамАЗ…

…В составе опергруппы Маринина были три сотрудника Павловского угро. В областной центр они приехали на служебной «ниве». Отыскав нужный дом, Маринин долго стучал в наглухо закрытые железные ворота приземистого, с позеленевшей от времени и дождей шиферной крышей строения. Дом был обнесен высоким дощатым забором, заглянуть через него не удалось, как ничего не удалось увидеть и в щель железной калитки – пустой двор, и только. Но все же Маринин понял, что какой-то автомобиль тут бывает или живет: на подъезде к дому на грязном асфальте довольно четко отпечатались следы протектора грузовика.

Наконец во дворе, в глубине его, послышались чьи-то шаги. В калитке открылся глазок, и чей-то темно-карий глаз уставился на Маринина, одетого в штатское.

Спросили довольно грубо:

– Что нужно?

– Откройте – милиция. – Маринин подержал перед дырой глазка свое служебное удостоверение.

За калиткой явно раздумывали. Потом мужской гортанный голос уточнил:

– А зачем милиция? Что случилось?

– Рустам Хамадов здесь живет?

– Нет.

– В областной ГАИ дали ваш адрес. КамАЗ на учете по вашему адресу. Где машина? Где хозяин?.. Да откройте же, черт возьми! Я же представился! – Маринин начал сердиться.

Клацнул запор, потом еще задвижка, и калитка наконец открылась. Перед Марининым стоял кавказец – невысокого роста, седой, с недельной и тоже седой щетиной на щеках, смотрел на него настороженным и заметно встревоженным взглядом; одет хозяин дома просто – в клетчатой рубахе и мятых рабочих штанах да еще в домашних тапочках на босу ногу.

– Заходите, – сказал он и отступил в сторону.

Маринин вошел, окинул быстрым взглядом двор. Асфальт, простор. Да здесь и два КамАЗа поместится. То, что машины здесь гостят, и довольно часто, стало ясно по свежим масляным пятнам, какие оставляют на земле и стоянках неновые автомобили с подтекающим картером. Заканчивался двор кирпичным широким гаражом, предназначенным, конечно, для легковушки – грузовик туда не войдет.

– Вы Хамадов?

– Нет.

– Вас как зовут?

– Казбек.

– Ишь, какое знаменитое имя!.. А фамилия?

– Мержоев.

– Так, хорошо, Казбек Мержоев. Хамадов вам кто? Родственник?

– Нет, просто земляк. Приехал, попросил приюта. Там, у нас, война.

– На чем приехал?

– На своем КамАЗе.

– У него синяя кабина?

– Да, синий.

– Номер этот? – Маринин показал бумажку из ГАИ.

Казбек пригляделся немолодыми своими глазами, покачал головой.

– Я не знаю точно… На цифры память плохой стала. Зрение плохой.

– Допустим. Где сейчас машина? Где сам Хамадов?

– Уехал. Машина давно тут не стоит. Я ничего не знаю про Рустама, дорогой!

– Не надо этих фамильярностей, Казбек. Отвечай по существу.

– Понял, дорогой.

Маринин поморщился. Продолжал спрашивать:

– Ты давно в Придонске живешь?

– Давно. Двадцать один год. Дети тут выросли, жена здесь померла. Моя родина стала.

– Тогда помогай своей родине, не юли.

– Не понимаю тебя, дорогой.

– Ладно, поймешь. Только не пожалей потом, Казбек. Идем-ка в дом. Протокол заполним, подпишешь.

Мержоев, шаркая тапочками, поплелся впереди Маринина. Вид у кавказца был удрученный, растерянный, и подполковник понял, что надо этого человека «раскалывать» именно сейчас, пока он не собрался с духом и не взял себя в руки. Было ясно, что появление сотрудников милиции для хозяина дома – неожиданность, причем неприятная, тревожащая, и этим нужно воспользоваться сейчас же.

Они сели в большой просторной комнате к столу. Судя по всему, Казбек был дома один.

Маринин раскрыл свой «дипломат», вынул оттуда бланки протоколов, авторучку, попробовал ее на клочке газеты.

– Не надо бумагу писать, дорогой! – жалобно вдруг попросил Мержоев. – Я тебе так все расскажу, что знаю. Ты потом решишь, надо бумагу писать или нет.

– Ну, рассказывай. – Маринин кивнул, отложил ручку, сел поудобнее. Предупредил: – Только ты, Казбек, не ври ничего. Я уже кое-что знаю. И когда Рустам сюда приехал, и что на его машине делают. Соседи твои видели… Рассказывай, Казбек.

Мержоев, сдвинув острые коленки и зажав между ними ладони сухих старческих рук, слушал вопросы, кивал склоненной головой.

– Правильно говоришь, дорогой. Приехали люди, да, в марте. Рустам, Саламбек, Аслан. Еще трое парней с ними были, грузчики, я не знаю их имен. Рустам попросил меня, чтобы я его временно прописал, он машину хотел зарегистрировать тут, в Придонске…

– А что они с собой привезли?

– Фрукты, яблоки…

– А где прячут оружие?

Маринин видел, что попал в точку. Мержоев изменился в лице, и подполковник не давал ему передышки, сыпал и сыпал вопросы…

Казбек замахал на него руками, взмолился:

– Погоди, дорогой! Не надо так быстро. Я старый человек, моя голова плохо запоминает твои вопросы. Говори по порядку, так мы быстрей поймем друг друга.

– Где спрятано оружие? Сколько его? – повторил Маринин.

– Я не видел никакого оружия! Даю тебе честное стариковское слово, товарищ Маринин! Я много лет прожил в России, среди русских, я не хочу вам зла. И я бы не пустил сюда Саламбека и Рустама, если бы знал, что они приехали убивать. Саламбек сказал мне: пусти на время, Казбек. Ты чеченец, и мы чеченцы. Мы должны помогать друг другу. Грозный разбит, наши дома разрушены, жить негде, работать негде… Остались деньги, хочу жить мирно, торговать… Как не пустить, товарищ Маринин?

– Тебе денег дали?

– Дали, дорогой. Я тоже жить должен. Пенсия маленькая, жены нету. Один сын, Иса, отдельно живет, другой сын со мной, не женатый еще, учится. Саламбек дал денег, попросил машину поставить, Рустама временно прописать. До осени. Я прописал.

Маринин показал старику фоторобот.

– На кого он похож, Казбек?

Мержоев взял вздрагивающими пальцами ксерокопию фоторобота, присмотрелся.

– Наш это человек, дорогой. На чеченца похож, да. Как зовут – не знаю. Не видел его. В доме у меня его не было.

– Скажи, Казбек, мог Рустам кому-нибудь свою машину дать?

Чеченец закивал.

– Мог, мог. Мы дружный народ, выручаем друг друга. Почему не выручить? Пропадем! А что такое КамАЗ? Железо! Железо ржавеет, машина портится, дружба остается. Да. Жить надо.

– Так ты говоришь, Рустам торговлей занимается? – спросил Маринин.

– Да, он тогда, в марте, я же говорил, целую машину фруктов привез. Потом помидоры покупал, потом муку возили…

– Муку?

– Да, кузов белый весь был. Они мыли его здесь, в моем дворе. Рустам и еще двое парней, я не знаю их имен. Один… дай-ка мне еще твою карточку!

Казбек снова взял ксерокопию, повертел листок так и сяк, глянул на Маринина с мольбой в слезящихся глазах.

– Слушай, дорогой товарищ Маринин. Я уже старый, и мне самому ничего не надо. Но у меня два сына, Иса и Мавлади, они хорошие ребята, они с русскими выросли, любят русских… Их могут убить, если я лишнего скажу. Скажи правду, что ты ищешь? Что случилось?

Маринин помедлил – говорить ли? Казбек может предупредить Рустама или Саламбека, те предпримут соответствующие меры… Но встревоженный и искренний взгляд старого чеченца убедил его в том, что доверять ему можно. Кажется, Казбек искренне хотел разобраться в том, что происходит, понять, чем стали для приезжих земляков его гостеприимный дом и он сам.

Маринин решился, сказал прямо:

– Людей на наших дорогах убивают, Казбек. Видели кавказцев на КамАЗе, подозрение на твоих земляков. Нападают на грузовики, товар забирают, шоферов убивают из автоматов… Два трупа уже нашли, машины брошенные… Помоги, Казбек!

Старик, все еще державший в руках ксерокс фоторобота, горестно покивал.

– Я всегда жил честно. Русские мне помогали, жена у меня была русская, Валей звали… Зачем убивать братьев? Я ничего не знал, дорогой товарищ Маринин, слово тебе даю! Поверь старику!

– Это вполне может быть, Казбек, – согласился Маринин. – К тебе попросились на постой, заплатили… Все правильно, надо разобраться, я сплеча не собираюсь рубить. Но надо поймать бандитов! Помоги. Ты знаешь, как зовут этого человека, я чувствую это.

Старик опустил голову.

– Кажется, знаю… Байрам. Он был здесь один раз. Они приезжали с Рустамом, ящики с тушенкой забирали. Машину после муки мыли. Я не знал, что это награбленное, я бы их прогнал.

– Где можно найти Саламбека, Рустама? Ну, и Байрама, конечно. Еще есть люди? Сколько их и где они живут?

– Где живут, не знаю, а поискать их надо на Центральном рынке. Они там часто бывают.

– Как я их узнаю? На рынке много кавказцев.

Казбек почти обреченно махнул рукой.

– Я покажу. Если они убивали людей – нет им прощения. Они сказали мне, что честно торгуют. Они обманули меня, мой дом теперь в крови… Я не хочу иметь дела с преступниками. Поехали на рынок, я покажу тебе Байрама. И Рустама покажу.

…В машине Казбек сел между двумя оперативниками на заднем сиденье, сказал Маринину:

– Я буду ходить по рынку, смотреть. Если увижу Байрама или Рустама, я у них товар в руки возьму, посмотрю. А потом уйду, домой поеду. Дальше вы сами… Если они догадаются, Ису и Мавлади убьют. Ты постарайся, товарищ Маринин, чтобы они не подумали на меня, я тебя очень прошу! У нас суровые законы.

– Ну, законы везде суровые, Казбек, – вздохнул Маринин. – Но я тебе обещаю: ты будешь вне подозрения. Поверь мне!

Они все сделали профессионально. Старик ходил по рынку около часу, разговаривал с кем-то из продавцов кавказской национальности, но в руки ничего не брал.

Саламбека и его людей в тот день на рынке не было.

Звонок в редакции газеты раздался в середине дня. Вобликова, вычитывающая материал с машинки, не глядя, сняла трубку телефона, сказала, не отрывая глаз от страницы:

– Але-о… Слушаю вас.

– Это Людмила Владимировна? – раздался в трубке знакомый мужской голос. – Я не ошибся?

– Вы не ошиблись, товарищ полковник! Здравствуйте, Вадим Геннадьевич. Я узнала вас. – У Люси тревожно забилось сердце: звонил командир авиачасти.

– Ну вот, Людмила Владимировна, я позвонил, как и обещал. Во-первых, должен признаться, что полистал вашу газету. Она в политическом отношении неровная, как мне показалось, – и поругать армию может, и похвалить…

– Ну как в жизни, Вадим Геннадьевич! – перебила Люся. – У вас ведь не все гладко, правда?

– Да, не все, – согласился полковник. – И мы, я имею в виду моего заместителя по работе с личным составом, проще – замполита, может быть, и не согласились бы на вашу просьбу. Но потом подумали: а почему бы и не пропагандировать свой ратный труд? Чем мы, военные, хуже других? В нашу «Красную звезду» редко можно попасть, а местная газета пусть и напишет. У нас есть что рассказать.

– Очень хорошо.

– Так вот, Людмила Владимировна. Завтра вы можете побывать у нас на ночных учебно-тренировочных полетах.

– А стрелять будете? – У Люси бешено колотилось сердце.

– И стрелять будем, и бомбометанием заниматься, всем, чем полагается. Но капитан Белянкин, о котором я вам говорил, будет стрелять только ракетами.

– Боевыми?

– Конечно. Вам повезло, Людмила Владимировна. Готовьте свое орудие труда – карандаш. Или что у вас – диктофон?.. Кстати, прибыть на аэродром вам нужно пораньше, часов в восемь, в половине девятого вечера. Пока познакомитесь с офицером, поговорите, войдете хотя бы немного в курс дела…

– А во сколько Белянкин поднимется в воздух?

– А почему такой вопрос, Людмила Владимировна?

– Ну… просто. Я прикинула, сколько у меня времени на беседу будет. Успею поговорить?

– Успеете, успеете. За три часа Белянкин вам всю свою жизнь расскажет. Она у него интересная, насыщенная. Спрашивайте, не стесняйтесь. Ему будет дана соответствующая команда.

– Командовать в этом случае, может, и не стоит, Вадим Геннадьевич? У нас с ним должен получиться откровенный и задушевный разговор. – Люся прибавила своему голосу игривости.

– Получится. Он человек молодой, энергичный, неженатый. Вы, насколько я помню из нашего разговора…

– Да, и я молодая, энергичная и незамужняя, – засмеялась Вобликова, с трудом справляясь с колотившей ее дрожью. «Завтра! Завтра! Завтра! – стучали в висках маленькие колючие молоточки. – Если полковник назначает мне время примерно в половине девятого вечера, то Белянкин поднимется в воздух где-то в первом часу ночи…»

– А где будет стоять его самолет? – спросила Люся.

– Вы… вы какие-то странные вопросы сегодня задаете, Людмила Владимировна, – мягко отвечал полковник. – Вас отведут к машине, не волнуйтесь. Я распоряжусь. И сам буду на аэродроме до окончания полетов. Решим все ваши проблемы.

– Спасибо, Вадим Геннадьевич. Я поэтому и спрашиваю, что не знаю ничего… Вы меня правильно поняли. Приду, а там, ночью, никто ничего не знает, никуда меня не пустят…

– За вами приедут, назовите свой домашний адрес. И вы лично будете под моей опекой. Так что ваша задача, Людмила Владимировна, – слушать и запоминать. Что не поймете – спрашивайте. И пишите честный и правдивый очерк о буднях армии, вот чего мы от вас ждем. За это все наши офицеры будут вам благодарны.

– Я все поняла, Вадим Геннадьевич. Спасибо. Машину за мной присылать не надо, я сама доеду. В двадцать ноль-ноль, говоря по-военному, буду у вас на ка-пе-пе.

– Что ж, хорошо. Мы вас встретим. До свидания.

– До встречи, Вадим Геннадьевич! – с многообещающими интонациями проговорила Люся.

Она осторожно положила трубку, какое-то время сидела, будто в прострации. Сердце ее по-прежнему колотило в ребра, руки и лоб сделались влажными.

«Неужели они и на этот раз не отвяжутся от меня? – думала она о своих чеченских знакомцах. – И зачем им надо знать о завтрашних ночных полетах? Что они задумали?»

Остаток рабочего дня у Вобликовой прошел кое-как. Она отнесла материалы в секретариат, взялась было править чью-то рукопись, но, сколько ни вчитывалась в текст, так ничего и не поняла.

Мысли ее были заняты другим.

Она должна была решить, что делать.

У нее еще было время:

– позвонить командиру части и, сославшись на какую-нибудь вескую причину, отказаться от посещения аэродрома;

– не сообщать ничего чеченцам;

– дать знать  к у д а  с л е д у е т;

– поехать на ночные полеты, но никому об этом не говорить…

И все же из всех этих вариантов ее дальнейшего поведения разум настойчиво потребовал – сообщить  к у д а  с л е д у е т.

В первую минуту Люся даже онемела от такой глупости: как, стукнуть на саму себя? Она в своем уме?!

Поостыв и покатав в мозгах эту идею, вспомнила: «Добровольное признание смягчает наказание». А за что ее наказывать? Что она сделала?!

Зайчик-трусишка, сидящий в ней, пискнул: «Сознайся, дурочка. Запуталась, на душе тревожно, нехорошо. Что-то тут не так с этими ночными полетами. Да и со Степянкой тоже. Иди, расскажи все как было…»

Нет-нет. Если и стучать, то с хитростью, так, чтобы и овцы остались целы, и волки бы наелись…

Но что хотят Махмуд и Саламбек? Они же ничего конкретного не потребовали от нее – только настаивали, чтобы она узнала,  к о г д а  будут ночные полеты. И все.

Неопределенность мучила ее больше всего. Вобликова чувствовала теперь всевозрастающую тревогу в душе, опасность. Это заставило ее думать с новым напряжением, вспоминать в подробностях разговор, который состоялся у нее с Махмудом и Саламбеком.

Она почти протокольно восстановила в памяти вопросы и ответы того напряженного, но внешне любезного диалога.

МАХМУД: Окажите нам еще одну услугу, Людмила. Напишите о жизни летчиков городского военного аэродрома. Как организована боевая учеба полка, когда будут проводиться ночные полеты…

ВОБЛИКОВА: Я не буду этого делать!.. Вам нужна какая-то информация с этого аэродрома?

МАХМУД: Какая информация, о чем вы говорите! Все об этом аэродроме уже известно.

ВОБЛИКОВА: Это подозрительно. Я ничего писать не буду.

МАХМУД: Такая красивая, молодая женщина!.. И столько лет жила с не подмоченной репутацией!.. Жаль.

Потом появились эти ужасные фотографии!

Мерзавцы!

САЛАМБЕК: Еще принести?

ВОБЛИКОВА: Что вам нужно, в конце концов? Списки летчиков?

МАХМУД: Ничего нам не нужно. Вы только скажите, когда пойдете на ночные полеты. Вас встретят потом, отвезут домой. Чтобы никто не обидел.

ВОБЛИКОВА: Ладно, я все сделаю. Но потом – знать вас больше не хочу!..

Итак, чеченцам нужна конкретная дата ночных полетов. Для чего?

Думай, Люська, думай!

Вобликова вскочила, забегала по тесному своему кабинету – четыре шага в одну сторону, к двери, столько же назад, к окну. У окна можно постоять, посмотреть вниз, на перекресток и троллейбусную остановку, на спины людей, на пыльные крыши автобусов…

Думай, не отвлекайся! И решай, решай, дура безмозглая. Ведь завтра что-то должно произойти. Если она скажет Саламбеку, даст ему информацию… А если не скажет, промолчит?