Текст книги "Крестная мать - 2"

Автор книги: Валерий Барабашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Татьяна улыбнулась своим мыслям, вскользь глянула на по-прежнему вытянутую куда-то в будущее руку вождя мирового пролетариата, и душу ее вдруг охватила неясная, необъяснимая тревога: что-то она не так делает. Но что?

Памятник Ленину безмолвствовал.

За последние два-три месяца обстановка в ТЮЗе сильно изменилась: администрация театра, не сумевшая свести концы с концами, сдала часть помещения коммерческим структурам. Теперь во многих комнатах и бывших подсобках торговали не только безобидными прохладительными напитками, но и водкой в розлив, сигаретами, презервативами, одеждой и обувью, порнографическими журналами, женскими гигиеническими пакетами «Tampax» и «О.В.», а также муляжами мужских и женских половых органов. Правда, последние изделия открыто на прилавках не лежали, но тем не менее все желающие могли их купить, лишь намекнув продавцам, молодым понимающим людям, что требуется…

Зрительный зал работал теперь по принципу западных кинотеатров: войти и выйти можно было в любой момент, претензий никто никому не предъявлял. Главное – не очень мешать остальной публике. Публика же сама развлекалась, как умела. Никого не шокировала уже бутылка спиртного в руках соседа, легкий храп обмякшего зрителя, смачные чьи-то поцелуи в ближайшем к сцене ряду, ноги, задранные выше носа, мат. Зрители стали принимать участие и в действии на сцене – то помогали перетаскивать декорации во время антрактов, то разнимали поссорившихся рабочих сцены, то громко комментировали происходящее на подмостках, в спектакле: «Ну-ка, дай ему еще, капитан Флинт…», «Эй ты, одноглазый, чего рот разинул? Гляди, сзади крадется!»

Поначалу эта вольница возмущала зрителей старой, добропорядочной закваски, они взывали к дирекции и главному режиссеру, требовали «навести порядок» и прочее. Но таких зрителей с каждым разом становилось все меньше и меньше, а скоро они и совсем перевелись – на спектакли ходила теперь только безусая молодежь, которой нововведения в театре нравились. Одно из этих нововведений – перенос действия непосредственно в зрительный зал. Зрители как бы приглашались к участию в спектакле, их настойчиво и умело втягивали в происходящее, и в самом деле, трудно было не бросить реплику, не коснуться выскочившего в проход между рядами актера, самому не удержаться от искушения выбежать на сцену и что-то там такое изобразить – пусть глупое и смешное.

Захарьян, чтобы был более понятен его замысел, несколько раз выходил перед спектаклями на сцену, пояснял молодым людям, что искусство сейчас стало поистине народным, что каждый из сидящих в зале может принять в нем непосредственное участие, было бы только желание, а талант тут вовсе не обязателен – массовка, она и есть массовка, самодеятельные актеры лишь дополняют палитру сценического действа, раскрашивают его свежими оригинальными красками. Это так называемый авангард, он шествует сейчас по столичным сценам, докатился теперь и до провинциальных театров, и негоже от столицы отставать. Каждый здесь пусть ведет себя так, как считает нужным, принимает посильное участие в создании спектакля, помогает артистам и ему, режиссеру…

Ошарашенные новизной подхода к таинству театра, зрители не заставили себя долго упрашивать и очень скоро перестроились. Понравилась сама идея – делай что хочешь. Молодые люди, как известно, с трудом переносят родительский прессинг и учительскую дидактику. А в ТЮЗе юные горожане вполне теперь чувствовали себя, как и их сверстники на «диком Западе»: было чему подражать и у кого учиться…

В вестибюле театра установили игральные автоматы, где цветные компьютерные герои били друг друга по физиономии руками и ногами «до первой крови»; террорист убивал свои жертвы сначала из пистолета с глушителем, потом топором; огромных размеров негр зверски насиловал белую маленькую девочку; чудовище-горилла Кинг-Конг душил двух полицейских; вампир, восставший из гроба, сосал кровь из тонкой шеи потерявшей сознание девчонки; чьи-то хищные и острозубые челюсти хватали за ноги визжащих от ужаса купальщиц…

Кровь… Смерть… Насилие… «Игры»…

Здесь же, в фойе, установлены и «однорукие бандиты» – бросай монету, дергай и дергай за ручку, может, тебе и повезет, если угадаешь набор цифр…

Здесь же нечто, напоминающее барабан из телепередачи «Поле чудес»: бросаешь монету достоинством в 50 рублей, вертишь барабан и вполне можешь выиграть жвачку, бутылочку пепси или презерватив. Смеху потом – не оберешься!

И здесь же, в специальной кабинке, закрывшись и опустив в щель автомата монету уже в 100 рублей, ты можешь увидеть «голую тетю». Или двух сразу. Или голых тетю и дядю. Или волосатого дядю, которому голая тетя делает нечто приятное…

Фойе театра с его компьютерной начинкой – прелюдия к искусству, подготовка к нему. А само «искусство» начинается в зале после традиционного все же третьего звонка…

Джеймс Ховард смотрел спектакль «Тайная любовь молодого барина» вместе со своими помощниками Сэмом и Фрэнком. Их усадил на лучшие места в гостевой ложе главный режиссер Мишель Захарьян – так Михаил Анатольевич представился американцам, как выяснилось, поклонникам Мельпомены, что ему было приятно. Не все бизнесмены жалуют театр своим вниманием. О желании посмотреть спектакль (а нашумел, однако, нашумел!) сообщил Захарьяну Аркадий Каменцев, попросил поразвлечь  о ч е н ь  в а ж н ы х  г о с т е й.  Сам Аркадий спектакль видел, в театр не придет, займется организацией дальнейших мероприятий.

Захарьян спросил Ховарда, хорошо ли тот понимает по-русски. Джеймс ответил, что да, понимает, но все же пусть актеры произносят текст чуть помедленнее, не торопятся говорить.

– Хорошо, мы это сделаем, – пообещал Михаил Анатольевич.

– Господин Захарьян, мне говорить Аркадий Каменцефф, что этот ваш спектакль есть авангард. Он мне его рекомендовать… Пусть актеры поработать сегодня… как это по-русски… Пораскованней, да! Вот им аванс за усердий! – И Ховард протянул Михаилу Анатольевичу несколько зеленых пятидесятидолларовых бумажек.

– Конечно, господин Ховард! Разумеется! – Захарьян с достоинством склонил голову, решив про себя, что две банкноты положит в собственный карман, актерам хватит и тех, что останутся.

За кулисами, позвав в тесный кружок Саню, Катю и Яну, протянул им деньги, сообщил без обиняков:

– Вот, ребятки, господа из Америки желают видеть наш авангард. Раскованность сегодня – полнейшая. Никаких тормозов. Но в рамках сюжета. Импровизируйте, разрешаю. Гости должны остаться довольны. Ты как, Катерина, настроена? А?

Катя улыбнулась.

– Женщина всегда готова. Как пионер, Михаил Анатольевич! – И она даже попыталась отдать главрежу забытый уже салют.

– А ты, Саня?

– Все будет зависеть от Аленки. – У того рот от улыбки – шире ворот. – Как себя поведет, что позволит…

– Она будет вести себя адекватно, – несколько официально решил Захарьян и показал взглядом на «зеленые», которые Катя все еще держала в руках.

…Ко второму действию «Тайной любви…» атмосфера в зрительном зале была накалена до предела. Еще в первом действии зрителей (а нынче в зале были старшеклассники и учащиеся профессионально-технических училищ) «завели» Яна с Саней-Митей. В сцене прощания с Катей Митя вдруг взялся ее раздевать, оголил грудь и стянул юбку со своей пассии. И сам вдруг сбросил с себя брюки, оставшись в цветных длинных трусах, которые – все это отлично видели – оттопырились, стояли шалашиком. Саня-Митя совсем не стеснялся возбужденного своего состояния, наоборот, старался повернуться к зрителям так, чтобы они видели его возбуждение, демонстрировал его. Осветители тоже не ударили в грязь лицом – шарили сразу двумя мощными лучами по зайцевским трусам, расцвечивали их то фиолетово-синими, то совсем уж красными огнями.

Пэтэушники (а именно они задавали тон в зрительном зале) орали во всю глотку:

– Трахни ее, Митя!

– Снимай трусы, чего стесняешься?!

– Ха-ха-ха… видели, не бойся!

– Разложи ее, Митя, чего мучаешься? Она и сама хочет.

Саня-Митя действительно мучился – Катю ему вдруг захотелось ужасно. Но он помнил, разумеется, что впереди, во втором действии, сцена «В шалаше», он должен был сохранить силы, провести сцену натурально, а не имитируя половой акт: именно этого ждали от него Михаил Анатольевич и высокие американские гости.

В антракте зрительское возбуждение вылилось на буфеты: парни потащили туда своих девчонок, заказывали пиво, вино, водку, сигареты. В буфетах и фойе дым стоял коромыслом. Какой-то уже пьяный паренек в джинсах и черной вельветовой рубашке тискал рыжую и тоже пьяную девчонку в укромном уголке, за бочкой с разросшимся фикусом, лез к ней под юбку, но бдительная администраторша спугнула их, прогнала, стыдя и возмущаясь. Тогда паренек под воздействием любовного угара поволок свою златокудрую в мужской туалет, где прямо у входа, перед зеркалом, целовались два длинноволосых парня… И у женского туалета творилось Бог знает что: все без исключения девицы курили, матерились, неестественно громко обсуждая какие-то свои дела, у многих болезненно-ярко блестели глаза.

Джеймс Ховард с Сэмом и Фрэнком прогуливались по фойе; постояли у больших фотографий актеров на стенах, с интересом вглядывались в лица шумных, вольно ведущих себя молодых зрителей. Чем-то они, конечно, похожи на своих американских сверстников – такие же непоседливые и горластые, но, кажется, кое в чем уже и превосходят их. На многих юношах и девушках были рубашки и платья, сшитые как бы из американского флага – из красно-белых полос и белых звезд на синем фоне; у многих на одежде так или иначе значилась американская символика – надписи: «Нью-Йорк», «Сан-Франциско», «Техас»… И почти все беспрерывно жевали, жевали, жевали американскую жвачку… Молодые жвачные животные – телочки, бычки, козочки…

«Да, этим только такое искусство и требуется, – иронично и спокойно думал Ховард. – Столько лет Советы носились со своей молодежью, гордились ею, называли верным преемником партии, старших поколений, всячески оберегали от «тлетворного влияния Запада». Ха! Вот она, ваша хваленая молодежь! Полупьяная, нанюхавшаяся анаши, агрессивная… С этой молодежью можно делать все что угодно. Она все, что исходит от Америки, примет как должное. И это хорошо. Стопроцентно хорошо!»

Понимающе переглянувшись с Сэмом и Фрэнком, он вернулся на свое место в зрительном зале – начиналось второе действие. Сэм рассказал Ховарду содержание предстоящих сцен (молодой русский барин, томящийся любовным недугом, назначает свидание некой холопке, барской девке Аленке в шалаше…), и Джеймс мало теперь вслушивался в диалоги, зная, о чем будет идти речь, – он ждал «шалаш». В Америке он, конечно же, видел всякое за долгую свою жизнь, и там есть заведения, где артисты на глазах у публики занимаются сексом, но чтобы в молодежном театре!.. Настоящий половой акт!.. Это его заинтриговало – русские, кажется, перещеголяли в этом американцев, молодцы!

А сцена «В шалаше» с самого начала у Сани с Катей не пошла. Саня переволновался, перенапрягся в первом действии и никак теперь не мог привести себя в нужное состояние. Они, разумеется, играли сцену, говорили и обнимались, тискали друг друга, уже обнаженные, в глубине шалаша, и Катя-Аленка, верная своему слову, да и просто «заведенная» не меньше зрителей, исходила нетерпением, шептала Сане в самое ухо:

– Ну что же ты, Санечка? Что ты?

– Да видишь же… не могу! – в отчаянии шептал и он.

Она видела, как видели это и триста зрителей: Митя в самый ответственный момент отчего-то скис, не может сделать то, что должен был сделать, за чем позвал в шалаш Аленку. А ведь так хорошо, крепко распалил он всех в первом действии, так наглядно демонстрировал всему залу свое желание и свои возможности. Что же ты, Митя?!

– Трахай ее! Трахай! – крикнул из зала чей-то по-юношески ломкий голосок.

И зал вдруг зааплодировал – сначала неуверенно, потом все настойчивее и дружней:

– Тра-хай! Тра-хай! Тра-хай!

Хлопал, смеясь, и Ховард со своими помощниками. Это словечко было ему хорошо знакомо, оно родилось на их континенте, оно овладело умами и чувствами молодых русских, оно затмило им остальной мир.

– Тра-хай!.. Тра-хай! – оглушительно орали теперь все в зале, топали ногами, свистели, неистовствовали.

Паренек в джинсах и черной вельветовой рубашке, пошатываясь, пошел вдруг между рядами кресел на сцену, на ходу расстегивая ширинку облегающих его бедра джинсов. Зал сначала не понял его маневра, онемел, а потом с новой силой восторженно, дико завопил, забил в пол ногами, замолотил в ладоши:

– Тра-хай!.. Тра-хай!..

В ярких огнях прожекторов все в зале отлично видели торчащий из ширинки розовый фаллос паренька. Девицы повизгивали от восторга; одна из них, с растрепанными волосами, пьяная, задрав на глазах у всех платье, взялась мастурбировать большим и тоже розовым муляжем; парни гоготали, ржали, как застоявшиеся жеребцы, орали во всю мочь, поддерживали и эту мастурбирующую девицу, и своего приятеля-смельчака:

– Давай, Андрюха! Не бойся! У этого Митьки все равно ничего не получится. Трахни ее!

В мгновение перестроившись, зал снова идиотски-дружно скандировал:

– Ан-д-рей!.. Тра-хай! Ан-д-рей, тра-хай! Ан-д-рей, тра-хай!..

Катя-Аленка в ужасе выскочила из шалаша, голая, металась по сцене, не зная, что делать, а паренек Андрей схватил ее за руку, повалил.

Выскочил и Саня-Митя, в растерянности стоял рядом, потом стал оттаскивать паренька, рванул его за рукав вельветовой рубашки, и тот треснул, пополз…

Залу это не понравилось: девицы завизжали, засвистали соловьями-разбойниками парни, на сцену полетели бутылки из-под пива и кока-колы.

– Тра-хай!.. Тра-хай! – теперь уже остервенело орали десятки озлобленных глоток.

На сцену ринулись еще несколько полупьяных и одурманенных наркотиками парней; они оттащили голого Саню в сторону, кто-то под сумасшедше-бурные аплодисменты пнул его в живот, и Зайцев скорчился от боли, уполз за кулисы.

На выручку Кате-Аленке бросились другие актеры, сам Захарьян, что-то вопящие билетерши, даже пожарник – в хулиганов-зрителей ударила вдруг тугая холодная струя воды. Это не остудило несостоявшихся «трахальщиков», наоборот. Кто-то из них бросил в зал боевой клич:

– Ребя-а… Бей! Бе-е-ей!

Крушить начали все подряд. Орущая дикая толпа вывалилась из зрительного зала в фойе, в буфеты – зазвенело стекло, заверещали буфетчицы, на глазах у которых расхватывали спиртное, затрещали столы и стулья. Паренек в вельветовой рубашке, Андрей, опрокинул бочку с фикусом, ее покатили по фойе, пинали; две девицы в коротких юбочках сдергивали со стен портреты актеров, топтали их острыми каблучками; несколько парней, вооружившись, как тараном, тяжелой скамейкой, рушили витражи; еще несколько девиц, визгливо хохоча, рвали с карнизов портьеры… Кто-то уже чиркал спичками…

– Милиция-а-а… Михаил Анатольевич! Да что же вы смотрите? – вне себя кричала, обращаясь к растерянно прячущемуся за колоннами Захарьяну, администраторша – высокая рыхлая дама в строгом костюме. – Вызывайте милицию! Они же нас сожгут! Вы слышите, Михаил Анатольевич?!

При слове «милиция» горячие молодые головы малость одумались. Кто-то из парней крикнул:

– Ребя!.. Уходим!

Теперь толпы хулиганов бросились на выход, к стеклянным высоким дверям, сорвали ее с петель – посыпалось толстое, дорогое стекло… А через минуту в театре стихло. Словно тайфун пронесся – разметал все, разрушил и умчался прочь.

– Да, вот это авангард! – хохотнул Ховард, поднимаясь со своего места: он и его спутники невозмутимо и с интересом наблюдали за всем происходящим. – Давно я не бывал на таком представлении. Давно! Россия нас переплюнула, надо отдать ей в этом должное!

Ховард подошел к понуро стоявшему Захарьяну, взял его под руку. Сказал бодро:

– Ничего, Мишель! Это есть поправимо. Выпишите счет на мое имя, мы все оплатим. Ничего. Это издержки искусства, эмоций! Это хорошо, вы зацепить чувства зритель! Да. Вы задеть их за живое. О’кей! И приходить к нам отель гости. С теми актерками, которые играть сцена. Мы ждать вас.

– Ладно. Придем. Придем! – отрывисто говорил потрясенный Захарьян – даже он не ожидал такого воздействия своего искусства на зрителей. Он все старался засунуть носовой платок, которым только что вытирал взмокший лоб, в нагрудный карман пиджака и никак не попадал. Как будто кармана и вовсе не существовало, черт!..

Глава тринадцатая

…Очередное тревожное сообщение о загадочном заминированном чемоданчике поступило в отделение милиции. На этот раз неопознанный объект был обнаружен не где-нибудь, а на территории Останкинского телецентра. Что самое ужасное – чемоданчик отчетливо тикал, указывая на угрожающий характер начинки.

Специально натасканная собака оперативно обнюхала «дипломат» и сделала профессиональную стойку: «Нашла!»

Пока приехали сотрудники ФСК, окружающих не раз прошиб холодный пот. Они периодически поглядывали на свои наручные часы и молились, чтобы механизм был заведен на более поздний срок.

Каков же был конфуз для ответственного за умную собаку милиционера, когда выяснилось, что часы тикали… над чемоданчиком! Они были укреплены на стене!

В «дипломате» же оказались рабочие видеокассеты, оставленные в этом месте рассеянным сотрудником телецентра.

Из газет

В Москву Татьяна ехала с тяжелым сердцем. Командировка, в принципе, была несложной: нужно побывать в Комитете по управлению имуществом (Госкомимущество), передать отчет о ходе приватизации в области, получить некоторые консультации. Суходольский, посылая ее в столицу, сказал прямо: «Пообщайся там с умными людьми, Татьяна Николаевна, поварись в московском бульоне, это тебе на пользу». При этом он улыбался своей очаровательной, ободряющей улыбкой, которой многое говорил: «Мол, понимаю, голубушка, твое состояние, не нужно ничего объяснять. Но на этой работе так: или закрываешь на все глаза и молотишь копну вместе со всеми, со всей нашей командой, либо уходишь, как Полеванов».

Полеванов совсем недавно был председателем Комитета по Госкомимуществу, большим начальником. Но в должности удержался всего два месяца. Человек с периферии, причем с далекой, аж из Амурской области, он был приглашен в Москву на хорошую, денежную работу, которая при желании могла бы сделать его весьма состоятельным и влиятельным чиновником, каких в столице пруд пруди, ведь через Комитет по приватизации шли серьезные документы. Но прежде всего через него шла политика, с которой честный провинциал не мог согласиться. Политика же была такая: продать как можно скорее и дешевле национальную собственность в частные руки. Неважно, в чьи. Хозяином на Руси может стать любой «гражданин мира», лишь бы у этого «гражданина» были деньги.

Потенциальные хозяева не заставили себя долго ждать. Татьяна убедилась в этом и на примере Придонска. Визит Джеймса Ховарда оставил у нее совершенно четкое ощущение – международный капитал ни перед чем не остановится. У него по отношению к России есть только корыстные интересы: предприятия, земли, недра, сырье…

Бывший теперь глава Госкомимущества Полеванов, разобравшись в сути предложенного ему дела – помогать делить национальный пирог, – ужаснулся, написал Черномырдину служебное письмо (его потом изучали в Придонске, в департаменте Суходольского), в котором прямо говорил, что Россия с ее богатством распродается за бесценок. И приводил много конкретных фактов и цифр, из которых Татьяна хорошо помнит две: за 7,2 миллиарда долларов США вместо 200 было продано около полутысячи российских предприятий, то есть почти в тридцать раз дешевле! Россия просто подарила кому-то свое национальное состояние, отдала за бесценок то, что десятилетиями создавали миллионы людей.

Конечно, Полеванова выгнали. Сам президент Ельцин сказал о нем: «Полеванов не понял, что должен работать в одной команде…» Теперь вот и Суходольский, отправляя ее в Москву, намекнул примерно на то же самое – или работай, или уходи. Трудиться в Департаменте по учету и распределению государственного имущества с  т а к и м  настроением не годится.

И как он смог уловить ее настроение?

Наблюдательный, конечно, человек, умный. Знает, каким был ее трудовой путь, понимает, что сложно бывшему рядовому инженеру-конструктору, всю жизнь получавшему лишь необходимый для жизни мизер, зарплату, перестроиться, начать мыслить по-новому. Слишком резкий психологический переход. Начальство, которое плавно поднимается по ступеням карьеры, постепенно привыкает ко всему – к деньгам, комфорту, всевозрастающим потребностям, лизоблюдству и подхалимажу… А ее сначала сделали безработной, потом посадили в высокое ответственное кресло. И она из него тоже ведь кое-что увидела и тоже, как Полеванов, ужаснулась…

После отъезда Джеймса Ховарда ее вызвал Суходольский, сказал:

– Татьяна Николаевна, по возвращении из Москвы займитесь своим заводом. Надо будет помочь господину Ховарду приобрести нужный пакет акций. Пусть пока не контрольный, но процентов пятнадцать-шестнадцать…

– Каким образом?

– Нужно развернуть и на предприятии, и вокруг него организационную работу. Мы дадим вам автобус с громкоговорителями и нескольких помощников. Автобус будет стоять у проходной завода и агитировать рабочих продавать акции. Сразу же, за наличные. Вам самой сидеть там не надо, найдем, кому сидеть, ваша обязанность – контролировать, быть в курсе. Так просил Аркадий Вадимович.

– Понятно.

– Некоторые сложности будут у вас с пенсионерами, с теми, кто уже не работает на предприятии, а акции имеет. Этих людей надо найти, побывать у них дома, поговорить. Здесь вам придется подключиться, но, повторяю, опять же с контрольными функциями. Все остальное сделают наши люди, скупщики.

Татьяна не стала откладывать дело в долгий ящик – уже на следующее утро возле центральной проходной завода появился небольшой автобус, украшенный транспарантами-призывами:

ПОКУПАЕМ АКЦИИ!

50 тысяч рублей за штуку!

ТЕБЕ ЭТО ВЫГОДНО!

НЕ РАЗДУМЫВАЙ!

Однако заводской народ отчего-то все же раздумывал, не спешил продавать акции в десять раз дороже номинала, и Суходольский поручил Татьяне разобраться, в чем там дело.

Она пошла на завод и уже через час все поняла: с внутренней стороны проходных (а их на заводе было три) висели яркие плакаты:

РАБОЧИЙ! ИНЖЕНЕР!

ЗА ВОРОТАМИ НАШЕЙ ПРОХОДНОЙ ТЕБЯ ПОДЖИДАЮТ ЖУЛИКИ. ОНИ ХОТЯТ СКУПИТЬ ТВОИ АКЦИИ ПО ДОРОГОЙ ЦЕНЕ. НЕ СОБЛАЗНЯЙСЯ! ТРУДНОЕ ВРЕМЯ НАДО ПЕРЕЖИТЬ. ТЫ ЕЩЕ ПОЛУЧИШЬ СВОИ ДИВИДЕНДЫ И ОСТАНЕШЬСЯ ХОЗЯИНОМ НА ЗАВОДЕ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ ПРЕВРАТИШЬСЯ В ВОЛЬНОНАЕМНОГО, У КОТОРОГО НЕ БУДЕТ НИКАКИХ ПРАВ. ПОДУМАЙ!

Администрация

Татьяна аккуратно переписала это обращение в блокнот, отправилась в заводское бюро приватизации, где была у нее давняя знакомая, инспектор, попросила список пенсионеров.

– А для какой цели, Тань? – запросто спросила та.

– Ну… мы хотим проверить законность… вообще иметь представление о работе вашего бюро в этом направлении. Ты же знаешь, Маша, с меня тоже отчетность требуют.

Туманное и сбивчивое это объяснение Машу не убедило, наоборот, как показалось Татьяне, насторожило. Маша – грузная, с больными ногами женщина, переваливаясь с боку на бок, точно утка, – вышла из кабинета, а спустя минут десять вернулась, сказала:

– Тань, тебя директор просит зайти.

– Григорий Моисеевич? С чего вдруг? Ты с кем говорила, Маша? И что ты сказала? – Татьяна сыпала вопросами, стараясь понять, что же произошло.

– Да ничего я особенного не говорила… Я со своим начальником поговорила, с Геннадием Николаевичем, ты его не знаешь, он у нас недавно… Так вот, он выслушал меня и тут же позвонил Глухову. А тот и сказал, пусть, мол, Морозова ко мне придет. Он хочет с тобой о чем-то поговорить.

Маша сочла разговор оконченным, села за стол, стала перебирать бумаги, а Татьяна вышла из комнаты. Все это ей не нравилось. «Делают проблему из каждой мелочи!» – подумала она, поднимаясь по крутым и до боли знакомым ступеням широкой лестницы заводоуправления – столько лет она по ним ходила!..

Глухов встретил ее довольно настороженно. Вышел из-за стола – без пиджака, с усталой улыбкой на резко постаревшем лице, подал руку. Велел секретарше принести чаю, увел Татьяну в комнату отдыха, из раскрытой двери которой хорошо были видны рабочий кабинет и тумбочка с многочисленными телефонами.

– Ну что же это вы, Татьяна Николаевна! – с заметной обидой говорил Глухов. – Столько времени не виделись, хоть бы заглянули. А то ходите по заводу, большой областной начальник, занимаетесь какими-то делами, а директор ни сном, ни духом… Нехорошо забывать своих старых сослуживцев. Или по-прежнему обижаетесь, что уволили тогда? Я ведь изложил вам свою позицию…

– Да ну, какие теперь обиды, Григорий Моисеевич? – Татьяна говорила вполне искренне. – Много воды утекло, я работаю, так что…

– Все равно надо было зайти, надо! Хотя бы в курс своих забот ввели, может, я бы помог… А то пребываю в неведении.

Глухов, конечно, хитрил – все он знал, обо всем ему доложили: плакаты с призывом заводской администрации не продавать свои акции «жуликам» не могли родиться сами по себе, без ведома руководства завода.

– Виновата, да, – признала Татьяна, – надо было зайти, представиться. Но вы извините, Григорий Моисеевич. Подумала: вы – человек занятой, вам не до праздных визитов.

– Нет, визит ваш не праздный. Далеко не праздный! – Глухов пил чай мелкими осторожными глотками. – Автобус с громкоговорителями ваш?

– Ну… как сказать…

– Мы столько лет знаем друг друга, Татьяна Николаевна! И самая характерная черта, которая вас всегда отличала, – это честность! – Глухов откинулся в кресле, позволил себе расслабиться. – Я эту вашу черту ценил больше всего.

«Да, но теперь у нас разные интересы, – сказала себе Татьяна. – Вы завод, судя по всему, не хотите отдавать в чьи-то другие руки, а моя задача – как раз противоположная. Какая тут может быть честность, Григорий Моисеевич? Смешно даже!..»

Сказала же она другое, несколько затянула паузу – обдумывала ответ и пила чай.

– Григорий Моисеевич, мы с вами не в силах что-либо изменить. Приватизация в стране – дело решенное, сами знаете. Работает мощная государственная машина, противостоять ей сложно. Мнет всех, кто ей сопротивляется. Вы же знаете, например, о Полеванове – он всего несколько недель был в Москве нашим начальником.

Глухов внимательно и с каким-то страданием в глазах смотрел на нее.

– И вас эта машина уже подмяла, Татьяна Николаевна, чувствую это. И вы – уже чиновник от большого и безжалостного бизнеса. М-да. Метаморфозы происходят на глазах, увы. Я понимаю, деньги могут сильно изменить человека.

– Да какие деньги, Григорий Моисеевич! – Татьяна покраснела. – Суходольский, вы же знаете его, послал меня на завод, поручил узнать, как идет у вас приватизация, как вы работаете с пенсионерами, вообще с акционерами, вот я и приехала, зашла в бюро приватизации…

– Да, Суходольский и иже с ним поставили у проходной моего завода автобус, набитый наличными деньгами, агитируют рабочих продавать акции, то есть роют мне, директору, яму. Чиновник из областной администрации ходит по заводу, интересуется адресами пенсионеров, держателей акций, вынюхивает – извините за грубое слово – интересующие кое-кого сведения… Я сразу все понял, Татьяна Николаевна! Я же не ребенок. И сразу говорю вам всем: ничего у вас не выйдет! Мы сделаем все, чтобы убедить своих работников акции вам не продавать. Я-то хорошо понимаю, что это значит. Уже через два-три месяца у меня как директора будут связаны и руки, и ноги.

Наверное, Глухов предполагал, что Татьяна станет возражать, спорить, но она молчала. Да и что она могла сейчас сказать?

– Ты знаешь, Таня. – Он вдруг перешел на «ты». – Я, честно говоря, просто поражаюсь вам, русским! Не стал даже понимать. Я – чистокровный еврей, не полукровка какой-нибудь, всю жизнь живу в России, родители здесь, в Придонске, похоронены, дети выросли, получили высшее образование. Никто из нас никуда не собирается уезжать, кстати замечу. Я им говорю: дети, Россия – наш дом, родной и единственный, его надо беречь всеми силами, не рушить и не грабить… Так вот, я и говорю: почему вы, русские, так равнодушны к самим себе? К земле, на которой живете? К национальным, исконно русским богатствам?! В чем дело? Почему вы помогаете чужеземцам грабить Россию? Почему? Вот ты, Таня, ты же помогаешь, взялась помогать какому-то денежному мешку скупить акции завода. Сначала пятую-шестую часть, потом контрольный пакет, потом максимально возможное количество, почти все. Так? Так. Со временем завод может перейти в частные руки, хотя он и оборонного значения и вроде бы не продается. Да все пойдет в России с молотка, все! Если ты не скажешь себе: я всеми силами буду мешать им, денежным этим мешкам, гнать их из России взашей! А? Ну что ты молчишь? Я старше тебя, имею право спрашивать. Вы же люди уже будущего века. А мне шестьдесят, меня скоро все равно выгонят на пенсию, не изберут…

– Григорий Моисеевич, вы столько упреков мне набросали! – Она зябко повела плечами. – Но вы поймите: я на работе, мне поручили, я пришла… Я же не могу себя по-другому вести! Меня скорее вас выгонят. А я уже была в этой шкуре, хватит. Я несколько месяцев безработной маялась, на что мне было жить?! А тут сына убили, мужа… Машину украли. Все у меня отняли и украли. В том числе и завод, да. Но что я одна могла сделать? Вам легче рассуждать, Григорий Моисеевич, у вас должность, власть. И то вы мало что можете сделать. А я?.. Насчет скупки акций… Но и тут я мало что могу сделать. Рабочие на заводе недовольны. Третий месяц не получают зарплаты, если не брать, конечно, цехов, где работают деньги господина Ховарда. Заказов государственных почти нет, я знаю об этом, но что администрация завода сделала, чтобы найти какие-нибудь другие, рыночные заказы?!

– Рабочих своих я в обиду не дам. – Глухов заметно повысил голос. – Да, с зарплатой беда, знаю. Но нам ведь должны! Миллиарды! Мы ведь отдали продукцию, отгрузили!.. Что я могу сделать, если бардак неплатежей по всей стране?.. А насчет акций… говорил и буду говорить: вокруг завода вьются жулики. Это должны понимать все на предприятии. Причем жулики международные! Этот новый визит Ховарда в Придонск мне многое сказал. И я кое-что знаю, разведка и у меня есть, работает, не думайте, что имеете дело с простачками. И текст на плакатах у проходных я сам написал! Вот этой рукой! И она у меня не дрогнет, когда заходит речь о подлинных интересах России. Не дрогнет!

Татьяна подождала, пока Глухов несколько успокоится, сказала:

– Григорий Моисеевич, ваши эмоции я понимаю, но разделить их не могу. Ховард, как мне показалось, искренне хочет помочь заводу. Даже те инвестиции, которые он сделал…