Текст книги "Горожане"

Автор книги: Валерий Гейдеко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Правда, в этой прогулке что-то смущало, беспокоило ее. Долго не могла понять – что, но потом увидела: она выглядела здесь явно чужой среди молодых девчонок и ребят с восторженным блеском в глазах. Она уже прошла через все это: и ритуал знакомства, и долгое стояние в подъезде, когда прислоняешься к пыльной батарее, собираешься уходить, но никак не можешь уйти; и кино, когда видишь, как его рука тянется к твоей, – все это уже было, десятки раз было. Но главное, она знала и финал этих так похожих друг на друга спектаклей, а они пришли только к началу первого действия. Алла внушала себе, что ей жаль этих девчонок, которым еще предстоят разочарования, и слезы, и запоздалые покаяния, которые уже ничего не смогут изменить, но вместе с тем она понимала, что завидует им. И вдруг остро, до боли ощутила она, что все невозвратимо. Ей никогда уже не будет ни шестнадцати, ни девятнадцати, ни даже двадцати двух – не будет. Мысль эта была так внезапна, что Алла попыталась отогнать ее от себя, как делала это уже не раз, когда что-то смутно тревожило ее, только тогда она еще не знала, что это за чувство. И она поняла, как бессмысленны ее надежды казаться вечно юной девчонкой, как нелепы ее девичьи ужимки, косички и бантики… впрочем, она в сердцах принялась уже наговаривать на себя, а ей и без того было тошно.

Из Воронежа Алла уезжала разбитой, уставшей. Опять, как и тогда, на рынке, был яркий и шумный день, была обычная вокзальная суета, которая всегда умиляла Аллу, но сегодня только раздражала. Она сухо кивнула соседям по купе, на их вопросы отвечала односложно и мечтала только об одном: поскорее вернуться в Москву.

Уже здесь, в своей пятнадцатиметровой комнатке, среди всего привычного и любимого ею – книг, пластинок, керамики, куклы Маши с подведенными глазами – Алла разобралась в своих воронежских ощущениях. Теперь ей стало окончательно ясно, почему так больно подействовала на нее мысль об ушедших годах: слишком много хорошего было связано у нее с этим прекрасным и беспечным возрастом. Ей вспоминался легкий безостановочный полет; теперь она словно с размаху налетела на какую-то стену. Когда именно это случилось, она не знала, только чувствовала, что с каждым месяцем она все больше замыкается в себе, все чаще, обворожительно улыбаясь, говорит людям колкости, чтобы потом терзаться, ругать себя на чем свет стоит. Она все больше входила в роль: жеманничать, хитрить, ставить собеседника в тупик неожиданными поворотами в словах и поступках.

Когда-то вопросы, замужем ли она, а если нет, то почему, выводили ее из себя. Потом она привыкла и реагировала на них почти спокойно. В конце концов все говорили одно и то же, у всех за этим вопросом стоял другой, не заданный, но более существенный, наконец, все одинаково лицемерили и даже одинаково острили: «Не понимаю современных мужчин! Такая девушка – и не замужем…» Словом, близко к сердцу принимать эти вопросы не стоило. И она тоже научилась хитрить. «А разве это обязательно?» – глядя на собеседника наивными глазами, спрашивала она, словно вопрос этот только сейчас пришел ей в голову.

Подругам, конечно, отвечала она по-другому. Странно, они все-таки ее жалели, особенно те, кто знал о ее неудачном замужестве. Хорошо, правда, что еще не вспоминали Алика – догадывались, как ей это неприятно. Быть может, от него только и осталось, что это смешное и странное имя: «Алён», он любил ее так называть, потом и Оксана переняла, так за ней «Алён» и закрепилось.

Сама она вспоминала Алика редко. Как-то быстро все пролетело, промелькнуло – и знакомство, и свадьба, и несколько суматошных месяцев, и последние недели, когда уже все было решено, и, прощаясь, они старательно, усердно обижали друг друга, словно боялись, что расстанутся, сохранив хорошие воспоминания. Они находили самые дорогие эпизоды, перед которыми каждый из них был беззащитен, чтобы больнее ударить друг друга.

Уже сейчас Алла обнаружила с удивлением, что их, оказывается, ничто не связывало. Семейная жизнь не внесла ничего нового в то, что происходило у них до свадьбы. Консерватория. «Иллюзион» на Котельнической. Дом архитектора. Вечеринки. Ее друзья. Его друзья… Хотя нет. Им было приятно выпроваживать последних, засидевшихся гостей, возвращаться в свою квартиру, знать, что сейчас они останутся одни. И когда они шли от метро, то только об этом и говорили: все, больше никуда не ходим и никого не приглашаем, будем сидеть дома целую неделю, нет – целый месяц. И в приливе взаимного великодушия они забывали, что уж не раз, оставшись дома, они не выдерживали часа, хватали телефон, названивали, потом Алик бежал в магазин или брал такси – и они мчались куда-то, торопились, как будто сами от себя убегали. Они любили, чтобы вокруг было шумно, чтобы кто-то наигрывал на гитаре, чтобы были общие разговоры – в меру умные, рассеянные, ироничные. И главное, не нужно было занимать друг друга, – наверное, они быстро почувствовали, что сказали друг другу все, что могли сказать.

Сейчас она поняла, почему все называли его Аликом. Имя Олег ему не шло – оно звучало грубовато и по-взрослому. А он – милый мальчик, ухоженный, чистенький, домашний. И капризный. До свадьбы Алла не знала и не ведала об этом. Тогда Олег – он был для нее еще Олегом – спорил с нею, но всегда уступал. А потом – из-за любой мелочи надуется, упрется, хлопнет дверью. Ее это удивляло и забавляло, но только до тех пор, пока она не поняла, что уступать придется кому-то одному из них, а они оба были самолюбивы.

Подошла еще одна супружеская пара. Хозяйка дома стала представлять всем Антона – гордость семьи. Алён смотрела на малыша безразлично и не высказывала восторга. Она вообще не разделяла всеобщего восхищения детьми, ей было противно, когда матери сюсюкали, вертели своих младенцев из стороны в сторону. В таких случаях Алла со злорадством вспоминала Алешу Котлова, который вечно ходил заспанный, а иногда откровенно дремал за кульманом. «Вот что они делают, дети!» – торжественно объявляла Алла, когда Алешина голова медленно клонилась к чертежам.

Правда, его все жалели: у него было двое близняшек и бестолковая жена, у которой все валилось из рук. Когда Алеша приходил с работы, она бегала по комнате и жаловалась на свою судьбу, и, пока Алеша варил младенцам кашу, стирал и гладил пеленки, она неотступно ходила за ним следом и повторяла, что выучила два языка совсем не затем, чтобы нянчить детей.

Алла не знала, почему, но визг, беготня, плач детей раздражали ее, выводили из себя. Особенно запомнился ей один случай. Как-то весной смертельно захотелось пойти в бассейн – она всякими правдами и неправдами отпросилась с работы, разыскала бог знает в каком хламе купальную шапочку и поехала на Кропоткинскую с надеждой на избавление от чего-то – от усталости, раздражения, злости, – словом, от чего-то тягостного.

Когда она выходила из метро, кто-то залепил в нее снежком. В другое время она не придала бы этому значения, тем более что никто в нее специально не целился: играли ребятишки, снежок угодил в нее случайно. Но сейчас она не сдержалась – то ли потому, что снег был сырой, грязный, противный весенний снег, когда он уже надоел за долгую зиму, но скорее всего потому, что она поняла: в бассейн ей сегодня уже не попасть – школьные каникулы. Алла успела уже прочитать объявление, что билеты продаются по направлению учебной части, и увидела неприкаянные группы старшеклассников, что бродили, дожидаясь следующего сеанса; вспомнила она, как сегодня в метро, в тот вагон, где ехала она, набился целый класс школьников; они устроили беготню, пересаживались с одного места на другое, а толкнув ее, никто даже не оборачивался, словно ее здесь и не существовало. Словом, она надолго запомнила эту неудачную поездку в бассейн, и, когда в ее присутствии начинали шумно восторгаться детьми, она угрюмо молчала, а потом говорила, что у нее есть мечта: в дни школьных каникул не выходить на улицу, не ездить в метро – потому что никаких нервов не хватит выносить этот гомон.

Она, правда, чувствовала, что во всех ее доводах нет полной убежденности, но чувствовала это она сама, а не кто-то другой. Когда с ней спорили, она не убеждалась в обратном, а только раздражалась оттого, что не находила аргументов. Она знала, что и у нее когда-нибудь тоже будут дети, но именно когда-нибудь, не скоро, потом, в отдаленном и плохо представимом будущем.

Словом, Алла была не рада, что поддалась уговорам Оксаны и пришла в этот гостеприимный дом. Маленький Антон между тем предъявлял свои права. Когда ему человек надоедал, он переходил к другому гостю, требовал от него полного внимания. Алён подумала с раздражением, что скоро подойдет и ее очередь.

Но получилось все по-другому.

Оксана затеяла игру в прятки. Антон с визгом носился по комнате, то скрывался за спинками стульев, то с победоносными криками высовывал свою мордочку. Бегал он до тех пор, пока не растянулся на полу во весь рост. Подбежали испуганная хозяйка, с виноватым видом подошла Оксана. Но ближе всех к Антону оказалась Алла. Она неумело подняла мальчика, погладила по волосам. Тот, всхлипывая, прижался к ней. И здесь Алла почувствовала незнакомое, неведомое чувство: необходимости кому-то. Она была нужна: ее защита, ее ласка, слова утешения, которые ничего не значили, но которые заставили мальчика успокоиться.

Алла посадила Антона на колени. Он вывернулся, быстро соскочил на пол и требовательно потянул Аллу за руку. Она пошла за маленьким человечком, приноравливаясь к его шагам, чувствуя, как цепко ухватился он пальцами за ее ладонь. Антон протянул ей растрепанную, изорванную книгу и сказал настойчиво и отрывисто: «Дай!» Алла отдала книгу мальчику, но он оттолкнул руку, снова протянул книгу и повторил еще настойчивей: «Дай! Дай!»

Алла растерялась: «Я даю книгу, но ты ее не берешь!»

Недоумение разрешила мать Антона. «Он хочет, чтобы вы взяли книгу. У него «дай» – это и «дай», и «возьми», и вообще все на свете».

Но Алла уже сама начала понимать этот странный лепет, стала угадывать желания Антона. Он бесцеремонно забрался к ней на колени, стал раскрывать толстые картонные листы с изображением зверей… Если бы еще сегодня утром кто-то сказал Алле, что вечером она будет коверкать слова, протяжно называть корову «му-у», а козла – «бе-э», что она станет улыбаться и радоваться, когда ее взрослая речь станет понятной ребенку, она посчитала бы это неудачной шуткой. Но все было именно так.

Под размеренное сопение Антона странные, смятенные вопросы приходили ей в голову. Если все так призрачно в этом мире, то, может быть, именно дети и являются тем единственно бесспорным, ради чего стоит жить и любить? А мы боимся их, боимся пеленок, плача, бессонных ночей. Боимся, что они отнимут у нас свободу, хотя какая сладость в этой свободе, если ты никому не нужен?..

Антон, глядя на нее ясными глазами, сказал, что ему надоело читать, Алла сняла его с колен и долго еще сидела, растревоженная своими мыслями. Но тут включили телевизор, начинался «Кабачок», и, когда все зашумели, увидев пани Зосю и пана директора, Алла поняла, что пора прощаться. Нужно дать и хозяевам отдохнуть, ведь завтра – праздник.

ПОДРУГИ

Таня сняла трубку и услышала знакомый голос. Наконец-то! Два месяца она не видела и не слышала Наташку, а у нее за это время столько произошло…

Наташа отдыхала в Ялте, и сейчас она рассказывала о том, что с погодой не повезло: часто дождило, море было холодным, а когда все-таки установились теплые дни, пришлось вести борьбу за место под солнцем, и, хотя жили они рядом с пляжем, в «Ореанде» (Жене удалось на три недели выбить двухместный номер), вставать было нужно чуть ли не в шесть часов; в первое утро проснулась она рано, вышла на балкон и сразу, спросонья, не могла понять, в чем дело: по улице, торопясь, рядами шли люди – словно на завод, к началу смены, – оказывается, спешили захватить лежаки, пристроиться поближе к морю.

Наташа говорила медленно, нараспев, а Тане хотелось ее прервать и рассказать о том, что вот уже три недели мучило ее и во что она старалась никого не посвящать, дожидалась, пока приедет Наташка, но вот, получается, и ей не так просто рассказать об этом сразу, без предисловий.

И здесь Наташка спохватилась: «Почему это я все о себе да о себе, у тебя-то что, как ты отдыхала?»

Таня принялась рассказывать о Прибалтике, но говорила она вяло и сама этому удивлялась – еще месяц назад, когда вернулась со взморья, столько было впечатлений, а сейчас… Неужели все уже забылось и перегорело?

Ей не терпелось начать разговор о том, что занимало ее сейчас, но она вдруг вспомнила это давнее происшествие с портфелем и опять не решилась. Но на всякий случай попыталась перевести разговор в нужное ей русло и спросила невинным голосом у Наташки, по-прежнему ли та боится своего Женю? Спросила и поняла, что вопрос подруге не понравился. Таня почувствовала даже, что та насупилась. Наверное, сейчас она стала еще больше похожа на лягушонка – прямой короткий нос, выпуклые губы, зеленоватые, немного навыкате глаза. Прежде Таня не осмеливалась бы вот так, в упор, спросить подругу, хотя ее давно удивляло, забавляло, а иногда и раздражало боязливое отношение Наташи к мужу. Однажды Таня приехала к ним в воскресенье, Женя отправился куда-то на футбол, Наташа принялась варить куриный бульон. То ли они заболтались, то ли хозяйкой Наташа была не ахти какой, но забыла она вынуть у курицы внутренности, а курица была импортной, потроха у нее завернуты в такой аккуратный целлофановый пакетик, – короче говоря, когда бульон закипел, кверху поднялась мыльная пена, почти как от стирального порошка. Ну, вдвоем они быстро разобрались, в чем дело, снова залили курицу водой, инцидент был исчерпан, но Наташка от страха была ни жива ни мертва и все поглядывала на часы, тревожилась, что Женя вернется, а суп еще не готов.

Конечно, боится она Женьку, и говорить не о чем. Но если не хочет признаваться – и не нужно, ради бога. Таня только об одном жалела – так и не удалось перевести стрелку на нужные рельсы, потому что Наташа опять не поинтересовалась Славой, а спросила, как у нее дела на работе. Таня нехотя откликнулась – все, мол, в порядке, потом вспомнила: оказывается, и на работе за эти два месяца у нее многое произошло. Ну, хотя бы эта кутерьма с переездом. Госснаб расширялся, их главку дали новое помещение, несколько лет обещали, и вот наконец все решилось; и размещать их стали не как-нибудь, а по НОТу, пришел социолог, парень лет двадцати пяти, широкоплечий, румяный, не по возрасту лысоватый, раздал анкеты и все время приговаривал: тайна ответов гарантируется. А потом, когда перебрались в новое здание и принялись размещаться, социолог принес схему, кто за каким столом должен сидеть, исходя из принципа психологической совместимости. Ну, в общем пальцем в небо попал: тех, кто годами не разговаривает, посадили друг напротив друга, вот-вот братоубийственная война могла вспыхнуть. Короче, еще неделю этот пасьянс раскладывали – кто за каким столом, скакали по комнате, как лягушки-путешественницы.

Здесь Таня осеклась – Наташа-лягушонок однажды всерьез обиделась на кличку, и Таня наложила на это слово вето. Надо же, как сорвалось оно сейчас с языка!.. Но Наташа, кажется, не придала ему значения, потому что спросила своим спокойным голосом, нараспев:

– Ну, а как твой любимый завод? Одесский.

И Таня вспомнила, как оттуда нагрянула недавно целая делегация: главный инженер, главный технолог, несколько снабженцев, – одним словом, «толкачи». Она сделала для них все, что могла, и даже больше – выбила четыре станка для ремонтно-механического цеха, притом станки были импортные, валютные, несколько компрессоров, еще кое-что. А потом одесситы стали затевать разговор – как бы встретиться с нею вечером, сходить куда-нибудь, посидеть, поговорить о жизни. Таня отказывалась: вечер у меня занят и вообще, мол, мне некогда. А одесситы наседали, даже неудобно было как-то упорствовать. Тогда Таня предложила: достаньте два билета в Театр на Таганке, с любым из вас схожу на спектакль. Они загорелись, а на другой день приходят кислые, – видно, сунулись в кассу и остались с носом. И после этого уже открытым текстом говорят: пойдем, мол, с нами в ресторан.

– Ну, а ты? – нетерпеливо спросила Наташка.

– Что я? Отказалась, конечно. Говорю, не хватало мне только смотреть, как вы будете там напиваться. Тогда они начали интересоваться, какие я люблю духи – французские или арабские.

– Ого! Вот так размах!

– Ну! А я отвечаю: «Духами не интересуюсь, косметикой не пользуюсь, предпочитаю оставаться такой, какая есть».

– Странная ты, Татьяна! Сделала людям добро, они решили тебя отблагодарить. Это же элементарно… Зря от духов отказалась.

– Нет, не зря. Ты просто не представляешь, что это такое: дать хотя бы маленькую лазейку. У нас в отделе был такой хмырь, Селиванов, алкаш сорокалетний. Его подопечные в Москву без спирта не приезжали. Для них это мелочь, капля в море, а для него – праздник души. Ну, он в конце концов и запутался: наобещал многое, всем – должник, ну, а концы обязательно всплывут, весь вопрос во времени – раньше или позже. Нет, подруга, упаси боже на эту дорожку ступать!

Татьяна неожиданно вспомнила первый месяц работы в Госснабе, когда ей дали сразу полную нагрузку – шесть заводов да еще и половину тех, за которые отвечал Селиванов, – он был в это время в отпуске. Ну и накинулись на нее тогда с заявками – как мухи на мед! Заводы, что закрепили за ней, долгое время никто не курировал, подкидывали им кое-что в авральном порядке, но в принципе от них все отмахивались: у каждого свои, кровные, за которые или премия выгорит, или шкуру спустят. Спустя неделю, когда пришла пора сдавать заявки, она оформила все честь по чести и отнесла бумаги на подпись. Николай Сергеевич, начальник отдела, вызвал ее часа через полтора, сказал возмущенно и весело: «Так, голубушка, вы нас по ветру пустите!» Она ринулась защищать заявки: у этого завода заканчивается реконструкция цехов, если не помочь, они сядут на мель; этому дали спецзаказ из министерства и твердо обещали помочь всем, чем нужно; у этих – с особым нажимом, получая немалое удовольствие от свежеприобретенного министерского жаргона, объясняла она – г о р и т  п л а н. Николай Сергеевич терпеливо ее выслушал, потом взял со стола карандаш «Великан», принялся что-то зачеркивать и вписывать. Таня взглянула: цифры были сокращены вдвое, втрое, некоторые вчетверо. «Но ведь…» – снова бросилась она отстаивать заявки. Но Николай Сергеевич предостерегающе поднял руку: все, мол, знаю. «Представьте, красавица, перекресток. С четырех сторон мчатся на вас машины, и каждый водитель сигналит, торопится. А здесь еще трамвай звенит, сворачивает за угол, да троллейбус застрял, дуга у него соскочила с проводов. Как быть? А каждому хочется помочь, пропустить побыстрее. Давайте пожалеем их, поднимем вверх палочку: проезжайте, мол, все сразу! А?! Правильно, ничего хорошего не получится. Тогда будем и мы с умом жалеть наших подопечных, не станем рубить сук, на котором сидим».

Разговор этот надолго запомнился Татьяне. Во всяком случае, когда какой-нибудь директор особенно нажимал на нее, она вспоминала про регулировщика и твердо парировала его просьбы: «Постараюсь сделать все, что можно, но ничего не гарантирую».

Сейчас, вспоминая первый свой месяц в Госснабе, Таня немного отошла, расслабилась, что ли. И здесь-то Наташка и спросила о нем. «Ну, а как твой?..» Спросила после долгой паузы, и пауза эта была неслучайной. Несколько месяцев они предпочитали вообще не говорить о Славе. И виновата была та вечеринка – Женя ездил в командировку, на Дальний Восток, и к Наташе закатились Таня со своим Славиком и приятель Славика, Миша. Ну, посидели, покрутили магнитофон, Миша потерся возле нее, но так, в меру, ничего она ему не позволила. И только утром, на другой день Наташа обнаружила, что Слава забыл у нее свой портфель, забыл или оставил специально, кто знает. Наташа сразу позвонила Татьяне: «Как быть, не захватить ли мне на работу, встретимся, я передам тебе». Татьяна разохалась: вечер был у нее занят, не могла она почему-то подъехать и к метро, где они обычно встречались, поэтому, предложила она, пусть вечером Слава сам и заедет за портфелем. В конце концов, он забыл, пусть он и беспокоится, в следующий раз не будет тетерей.

Но Наташе идея эта совершенно не понравилась. Нет, ничего особенного она не предчувствовала, но вот не понравился ей такой вариант – и все. И она долго еще созванивалась с Таней, предлагала, чтобы Слава не заезжал к ней домой, а подъехал бы куда-нибудь к центру. Но Татьяна подняла ее на смех: да не съест он тебя, парень он тихий!

Он и вправду оказался тихим. Поначалу. Взял портфель, извинился и – к двери. А здесь ее, дуру, что-то за язык потянуло: выпейте хотя бы чаю. Х о т я  б ы! Какое на нее нашло затмение? Показалось вроде бы неудобным выталкивать человека за дверь, словно почтальона, который принес заказное письмо, она расписалась в получении – и до свиданья. Все-таки Славку знала она давно… ну, а если быть откровенной до конца – ей хотелось острых ощущений, хотелось побалансировать на проволоке, посмотреть, как он поведет себя в этой ситуации. А на всякий случай она предохранительную сетку все-таки натянула и, если что, приготовилась немедленно давать отбой. Это потом она все отрицала, клялась и божилась Татьяне, что ни на секунду не задерживала Славку, чуть ли не на лестничной площадке вручила ему портфель; а тогда все было немного по-другому. Он взялся помочь ей с чаем – сначала заварить, потом – расставить на столе чашки. Вечера тогда стояли жаркие, душные, на ней была блузка без рукавов, и как-то получилось, что Слава не мог шагу ступить, не прикоснувшись рукой к ее плечу… кухонька у нее маленькая, но не настолько, чтобы нельзя было разминуться… И был момент, когда почувствовала она: пора остановиться, иначе игра может зайти слишком далеко; но какой-то бесенок растравлял ее, провоцировал сделать еще один шажок по проволоке – все равно внизу сетка, на которую можно в любую минуту спрыгнуть. А оказалось, что нет, не в любую. Когда Слава принялся ее обнимать, она, возмущенная, отстранилась: «Вы с ума сошли!» Но он даже внимания не обратил на этот протест, счел его обычным женским притворством или кокетством, в мыслях он позволил себе много больше и решил не терять понапрасну времени. Вот тогда-то она и перепугалась не на шутку. Вырваться из его крепких рук было не просто, она сопротивлялась, но это еще больше разжигало его, и отступил он только тогда, когда она укусила его ладонь, закричала: «Убирайся, я ненавижу тебя!»

За ним еще и дверь не закрылась, а она, идиотка, бросилась к телефону, позвонила Татьяне: «Ну и женишок у тебя, дорогая!» И только потом сообразила – лучше бы ей промолчать, то же самое наверняка сделал бы и Слава, но правильно говорят: «Слово не воробей», – и пришлось на ходу сочинять какие-то небылицы, концы с концами не сходились, Татьяна заподозрила что-то неладное, а позже Славка, разумеется, выдал ей свою версию, вот и запуталось все в тугой узелочек.

После этого несколько месяцев Таня дулась на нее, потом понемногу как-то все отошло, рассеялось, но Наташа избегала каких-либо разговоров о Славке.

А Таня, услышав наконец вопрос, который давно ожидала, вдруг растерялась, не знала, что и сказать. Потом промямлила – с ним, дескать, все кончено.

– Поссорились? – по-своему поняла ее слова Наташка.

– Да я имени его больше слышать не хочу! Не хочу, понимаешь!

– Ну-ну… Ты только на меня не кричи, пожалуйста. Я-то здесь при чем?

Татьяна осеклась, помолчала, поколебалась – говорить подруге или нет, – вздохнула и все-таки решилась:

– В общем, слушай. Я давно догадывалась, что у него кроме меня кто-то есть. Думала-думала и приехала как-то к нему домой. Днем приехала, решила с соседкой поговорить. Нехорошо, понимаю, но что делать, ничего другого я придумать не могла. Напросилась чаю попить, коробку конфет привезла. Ну, слово за слово, старушка все и рассказала мне. Оказывается, ездит к нему одна фифочка – чаще всего в середине недели. Теперь-то мне стало понятно, почему он все время увиливал, ни в среду, ни в четверг со мной не встречался. Ну ладно, думаю, припру я как-нибудь тебя к стенке… И вот однажды позвонила: давай сходим в консерваторию, неожиданно позвонила, за несколько часов до концерта. Он туда-сюда, крутит-вертит, никак, мол, не могу. Ну хорошо, не можешь – и не надо. А день, помню, ужасный был, конец июня, но холодина жуткая, ветер, да еще и дождь проливной шпарит. Настроение у меня кошмарное, но я твердо решила: пускай простужусь, схвачу воспаление легких, пока буду его караулить, но выведу на чистую воду. Ты слушаешь?

– Да-да, – подтвердила Наташа, – говори.

– Ну вот. В общем, промокла я, замерзла, хожу, зубы барабанную дробь выбивают, и вдруг вижу – идет мой Славочка, а рядом эта шалавка вышагивает.

– Симпатичная? – деловито поинтересовалась Наташа.

– Что ты! Страшней германской войны. Размалеванная вся, краски и пудры – центнер, а все равно Нюша Нюшей.

– Зовут-то ее как?

– Да Нюшкой и зовут. То есть Анна, Аня, но это и есть Нюша.

– Чем же она его к себе привязала?

– А ты не знаешь? Я ведь в этих делах ему большого простора не давала, ну, конечно, приезжала к нему иногда, но со мной особенно не разгонишься. А с нею он – как часы. Словом, получалось, я ему нужна для души – на концерт, в театр, на выставку сходить, а эта – для всего остального. Она разведенка, дочка у нее, четыре года, в общем, девичью честь блюсти ей вроде бы ни к чему. Да и надеялась, видно, что со временем он женится на ней.

– Ну и что?

– Пока не женился.

– Да нет, что потом, когда ты встретила их на улице?

– А… В самом деле. Значит, продрогла я, злая была, как черт. Но подошла к ним очень спокойно и говорю негромко: «Здравствуй, Слава!» Что с ним было! Он держал эту шлюшку под руку, так руку скорее выдернул и спрашивает растерянно, жалобно: «Ты разве не на концерте?» Заботится, видишь ли, обо мне. Ну, думаю, будет сейчас тебе концерт, подожди! И говорю: «Что же ты не знакомишь меня со своей подругой? Мы с ней как-никак напарницы, сменщицы». А та сразу сообразила, в чем дело, и навострилась бежать. Слава вдогонку что-то пролепетал, вроде того, что позвонит и все объяснит. Да, а на меня не смотрит и плетет: у них, мол, чисто товарищеские отношения и прочую чепуху. Ну, здесь я не выдержала, такое меня взяло зло, подошла и врезала ему как следует.

– А он?

– Что он? Повернулся и молча ушел.

– Из-за этого вы и поссорились?

– Из-за этого? – переспросила Таня. – Ты знаешь, нет. Я вернулась домой и ожидала, что он позвонит. Согласись, совсем нелишне было бы с его стороны. Весь вечер прождала – потом, дура, звоню ему сама. А он скажет несколько слов – и трубку на рычаг: дескать, разъединили. И вот здесь-то я и поняла, что пора кончать с этим. И только я так решила, все словно отрезало – не могу больше видеть его, и все.

– Ну, мать, ты даешь! И тебе не жаль так порывать, совсем?

– Ты знаешь, нет. Здесь другое – обидно было, до смерти обидно. Думала, какая я дура, целый год на него потратила, предана была ему, как не всякая жена, наверное, бывает. А в благодарность за это… Ох, Наташка, тяжело мне тогда было! Просто жить не хотелось. Приду с работы, запрусь у себя в комнате и реву. Или лягу спать, а заснуть, конечно, не могу, весь вечер и всю ночь мучаюсь… Худая стала, страшная… Сейчас отошла немножко, но если посмотришь на меня, не узнаешь.

Татьяна подумала о том, как обыденно и бледно прозвучали ее слова, а ведь то, что она недавно переживала, и вспоминать до сих пор тяжело. Днем она еще успокаивала себя, как могла, но ночью, во сне, какая-то неясная тревога будила ее, и пробуждения были тяжелы и внезапны, словно кто-то подходил и грубо хватал ее за плечо.

Всегда она боялась одиночества, и вот теперь бежали дни, время текло, проходила жизнь, а она была одна и ни на что уже не надеялась…

– Понимаешь, Наташа, такое отчаяние меня охватывает! Когда я вижу кого-нибудь с обручальным кольцом, просто зависть дикую испытываю, ты даже себе представить не можешь. Дурнушка какая-нибудь, девчоночка, лет восемнадцати – я смотрю на нее, а от жалости к самой себе на стену лезть готова. Думаю, все что угодно, только не одиночество. Тебе-то этого не понять.

Наташа молчала, никак не откликалась на ее слова.

– И что делать теперь, просто не знаю. Мне говорил кто-то: любить значит терпеть. Может, это и верно? Иногда мне кажется, что я напрасно так со Славкой обошлась. Может, все-таки помириться с ним, а? Как ты считаешь?

Наташа продолжала молчать. Таня несколько раз прокричала «алло», «алло», пока не догадалась, что разговор прервался. Она позвонила Наташке, но услышала в ответ короткие гудки. Еще несколько раз набрала номер – тот же результат. Тогда она положила трубку на рычаг и решила подождать, пока Наташка дозвонится ей.

ПОМИДОРЫ

Редко его посещало такое состояние – делать что-то и в то же время как бы со стороны наблюдать за собой, удивляясь решительности и напору, которые ему совсем были несвойственны, но не сдерживать себя и целиком отдаваться во власть того возбуждения, только при котором он и способен совершать необдуманные поступки.

Он уступил очередь на такси девушке, которая приглянулась ему чем-то, – потом, уже позже, он понял чем: она была невесела и уставшая какая-то. Зачем-то в последнюю минуту, когда дверца уже закрылась, он сел в такси и объявил девушке, что поедет вместе с ней. Она равнодушно на него взглянула и не стала протестовать, и, именно потому, что она с такой равнодушной покорностью восприняла его глупое решение, он тут же пожалел о своем поступке, понял, что девушка чем-то серьезно и надолго огорчена и ей вовсе не до него.

Когда проехали немного, она повернулась к нему и немного угрюмо, с раздражением сказала, что едет продавать помидоры и что она считает нужным сразу сказать ему об этом, чтобы он зря не тратил времени и не ехал напрасно, если ему только не по пути, конечно.

Это сообщение ему вовсе не показалось приятным, и он, выругавшись мысленно, решил тут же выйти из такси, но что-то в последнюю секунду удержало его, и он бодрым голосом сказал, что торговать помидорами любимое его занятие и что ему просто повезло, если выпала такая возможность.

Но он осекся, не договорив фразу до конца, потому что увидел, как девушка не приняла его напускного тона и так же угрюмо повторила, что она едет торговать помидорами, которые дважды в неделю привозит из южных мест ее дядька, проводник на железной дороге. Обычно эти помидоры продавала мать, но она умерла недавно, а дядька, хотя она и просила его больше не возить помидоры, опять привез, но вот она сказала ему: все, в последний раз, а если привезет еще – пусть как хочет. Но сейчас не выбрасывать же.