Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

15 глава

Зал для торжества оформлен так, что будь я действительно любящей и любимой невестой восхитилась от красоты. А так механически отмечаю, что да красиво, много живых цветов, все гармонично, что и придраться не к чему.

Подиум для молодоженов стоит в центре. Большой стол богато уставлен едой и напитками. Эрен и его тетушка помогают мне сесть на бархатный стул, поправляя подол платья. Я по-прежнему с трудом в нем дышу, но дышу. Опускаю глаза, всем видом выражая покорность и послушанье. От меня именно этого и ждут. Эрен садится рядом, расстегнув пиджак. Он кому-то улыбается, а ведущий торжества спешит к нему для уточнения каких-то мелочей в проведении праздника. Украдкой бросаю взгляд в сторону, где должны сидеть гости со стороны невесты. Там не пусто, но там находятся совершенно мне чужие люди, которых я не знаю, которых видимо, попросили изобразить родство. Их немного, но достаточно для соблюдения приличий.

Воздух гудит от смеха и музыки, но для меня он плотный, как сироп. Каждый вздох даётся с усилием, не столько от корсета, сколько от тяжести этих взглядов. Эрен, сидящий рядом, источает не тепло, а энергию сжатой пружины. Он улыбается ведущему, но уголки его глаз не смягчены. Они сканируют. Он видит, как какой-то дядя излишне разгорячённо о чем-то спорит, как двоюродный иль еще дальний брат слишком пристально смотрит на танцующих девушек. Эрен слегка кивает Эмиру, старшему брату, и тот, как тень, отходит к спорщикам, чтобы охладить пыл. Он контролирует всё. Каждую эмоцию, каждое слово. Страшный человек. От его взгляда ни одна муха, ни одна мысль не проскользнёт незамеченной.

Я украдкой наблюдаю за ним, за этой безупречной работой машины по управлению людьми. И он чувствует это. Чувствует мой взгляд, как чувствует лёгкий сквозняк.

Поворачивает голову. Не сразу. Сначала почти незаметный поворот подбородка. Потом медленный разворот. Его глаза встречаются с моими, пойманными врасплох. В них нет упрёка. Есть вопрос. Чистый, холодный, как лезвие: «Что? Что тебе нужно?»

Я замираю. Сердце стучит где-то в горле. Я отрицательно качаю головой, резко, почти судорожно. Потупляю глаза в пустую, ослепительно-белую тарелку. Вижу в её отражении искажённые огни люстр и своё бледное, замурованное в фату лицо.

На секунду чувствую его взгляд на макушке своей головы. Взвешивающий, оценивающий. Правду ли я сказала? Не слишком ли резко дернулась? Достаточно ли покорно опустила глаза?

Потом слышу, как он возвращается к беседе с ведущим. Его голос ровный, спокойный. Угроза миновала. На этот раз. Но внутри меня что-то сломалось. Не страх. Хуже. Осознание. Даже мои мысли, мои случайные взгляды – не мои. Они принадлежат ему. Они подлежат проверке. Мое молчаливое наблюдение было дерзостью, на которую он потребовал объяснений. Мое опускание глаз – осознание своего пораженья.

Музыка взрывается зажигательной лезгинкой. Гости вскакивают, образуя круг. Крики, свист, топот. Энергия бьёт через край. А я сижу в эпицентре этого урагана. Тем временем внутри полная, абсолютная тишина. Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях. И думаю не о цветах, не о музыке, не о подставных родственниках.

Я думаю о том, что только что испытала первый допрос. И он прошёл без единого слова. Только взгляд. И моя немедленная сдача. С этого начинается моя жизнь рядом с этим человеком. С бесконечной чередой таких молчаливых допросов. И с единственным правильным ответом, который у меня есть: опущенные глаза и безмолвное «нет, ничего, всё в порядке».

Я поднимаю бокал с водой, когда кто-то произносит тост. Рука не дрожит. Я – идеальная кукла. Просто внутри, там, где раньше что-то билось и надеялось, теперь только холодная, гладкая поверхность. Как у этой тарелки. И так же пусто.

Тётя Эрена появляется беззвучно, её губы почти касаются моего уха. Запах её духов – тяжёлый, восточный, сладкий – обволакивает меня с ног до головы, вызывая приступ тошноты.

– Скоро твой танец, джаным, – шепчет она, и в её голосе нет поощрения, только инструктаж. – Выйдешь в круг. Будешь танцевать. Гости станут кидать деньги, давать в руки. Это благословение. Улыбайся, но скромно. Движения плавные. Не смотри никому в глаза.

Я робко киваю, глотая ком в горле. Благословение? Это выглядит как публичный сбор оплаты. Я чувствую, как жар стыда разливается под холодной кожей. Меня выставят на аукцион, где платят за то, чтобы я танцевала.

Сигнал. Мои ноги поднимаются сами. Музыка, которая должна быть зажигательной, доносится до меня как глухой стук из-под воды. Я встаю. Шлейф платья плетётся за мной, как кандальная цепь. Гости расходятся, образуя идеальный круг – арену. Я в центре.

И я начинаю двигаться. Не я, а какая-то другая девушка, чьи руки изящно рисуют волны в воздухе, чьи ступни скользят по паркету. Я смотрю не на улыбающиеся лица, не на сверкающие объективы. Я смотрю вниз, на узор мраморной плитки. Белые прожилки на чёрном. Как трещины. Красиво, отмечаю механически.

Первый купюр, свёрнутый трубочкой, мягко падает к моим ногам. Потом ещё один. Кто-то смелый, молодой, подходит и с церемонным поклоном вкладывает деньги мне прямо в руку. Его пальцы намеренно задерживаются на моей ладони на секунду дольше. Я чуть не дёргаюсь, но другая девушка во мне, та, что танцует, лишь слегка кивает, сохраняя ледяную, отстранённую улыбку.

И вот начинается настоящий дождь. Купюры, свёрнутые, скрученные, просто смятые, летят в меня. Они шуршат, цепляются за фату, падают, прилипают к платью. Это не благословение. Это метание подачек. Я чувствую себя не невестой, а уличной танцовщицей, обезьянкой в клетке, на которую бросают монеты за выполнение трюка. Каждая бумажка, как пощёчина. Аплодисменты грохочут, как барабанная дробь. «Молодец! Красавица! Здоровья! Счастья!» – кричат голоса, но слова теряют смысл, превращаясь в какофонию.

Внутри меня что-то закипает. Не страх. Гнев. Унизительный, бессильный гнев. Они покупают не танец. Они покупают моё унижение. И аплодируют ему. Я танцую среди падающих денег, и мне хочется остановиться, собрать эту бумажную метель и швырнуть её обратно в эти улыбающиеся, самодовольные лица. Заплакать. Заорать.

Но я не останавливаюсь. Потому что где-то на краю круга стоит он. Эрен. Я чувствую его взгляд на себе, тяжёлый и оценивающий, местами предупреждающий. Он наблюдает, как его инвестиция приносит дивиденды в виде всеобщего одобрения. Как его жена красиво и покорно отрабатывает свою роль живого подноса для денег. Это часть его демонстрации. Смотрите, моя собственность ещё и прибыль приносит.

И я танцую. Всё изящнее, всё отстранённее. Улыбка замирает на лице маской. Глаза пусты. Я собираю деньги, этот позорный урожай, в подол, который мне тут же ловко поправляет подбежавшая одна из девушек, что собирала меня утром. Её прикосновение, как щипцы, возвращающие марионетку в нужное положение.

Танец заканчивается. Музыка стихает. Гости ревут от восторга. Я стою, опустив глаза, вся в прилипших купюрах, как новогодняя ёлка в мишуре. Внутри абсолютная, звенящая тишина. И одно ясное, холодное понимание: меня только что купили во второй раз. Сначала – контрактом и кольцом. Теперь этим дождём из денег под аплодисменты. И оба раза без моего согласия.

– Тебе стоит поесть, – голос Эрена ровный, без интонации. Это не совет. Это приказ, произнесённый тихо, но так, чтобы я услышала сквозь гул зала. Команда для живого существа.

Киваю. Кукла должна жить, а значит, пить и есть. Подбираю вилкой мельчайшие кусочки мяса, стараясь, чтобы жесты были изящными, незаметными. Кладу в рот. Прожёвываю. Глотаю. Тут же подкатывает горькая и горячая волна тошноты. Хватаюсь за бокал с водой, делаю большой глоток, запивая и панику, и отвращение.

Эрен моментально считывает моё состояние. Он не смотрит прямо, он будто чувствует вибрацию моего тела рядом. Его рука, лежащая на столе, слегка напрягается. Предупреждение.

Я отвожу взгляд, делаю ещё один глоток. Дышу. Проходит минута, другая. Тело, насыщенное адреналином, начинает требовать передышки, и я на миг проваливаюсь в странную пустоту. Шум отдаляется, превращается в фон. Это не покой. Это временная анестезия. Я просто существую, глядя в бликующую поверхность стола.

И тут музыка меняется. Знакомая, торжественная, с чётким, неумолимым ритмом. Ведущий объявляет что-то радостное, но я ловлю только слова: «…приглашаем жениха и невесту!». Это наш танец. Классический. Тот, где на нас все будут смотреть.

Эрен встаёт. Не спеша. Он протягивает мне руку. Я кладу свою ладонь в его, стараясь унять дрожь. Кожа на коже. Его пальцы смыкаются. Холодно. Твёрдо. Без возможности отобрать руку.

Он ведёт меня в центр зала. Круг снова смыкается, но теперь он плотнее. Теперь они будут смотреть на нас вместе. На то, как он будет владеть мной в танце, заявлять на меня свои права.

Музыка набирает силу. Он отпускает мою руку, чтобы занять позицию напротив. Его взгляд пригвождает меня к месту. В нём нет ни нежности, ни праздничного веселья. Есть фокусировка. Он сейчас будет выполнять важную работу.

Мы начинаем двигаться. Шаги выверенные, традиционные. Я отступаю – он приближается. Он ведёт без единого прикосновения, только силой взгляда и едва заметным движением плеч. Но расстояние между нами сокращается с каждым тактом. И вот – первый контакт. Его ладонь ложится мне на талию. Через платье и корсет я чувствую жар. Не тепло. Испепеляющий, властный жар, который прожигает ткань и кожу до самых костей. Его пальцы впиваются, обозначая право собственности. Это не объятие. Это клеймо.

Я поднимаю руку, он ловит её своей. Его хватка уверенная, не позволяющая дрогнуть. Мы кружимся. Его лицо так близко. Я вижу каждую ресницу, холодную ясность его глаз, которые неотрывно смотрят в мои. Он не следит за реакцией зала. Он следит за мной. Читает каждый микромимический спазм, каждый блеск испарины на висках, каждое учащение дыхания. Его взгляд говорит: «Ты здесь. Со мной. И никуда больше».

В какой-то момент по сценарию я должна опустить глаза, проявив покорность. Я пытаюсь. Но его взгляд, как буравчик, не отпускает. Он заставляет меня смотреть на него. Видеть в его глазах не любовь, а власть надо мной. Видеть, как в глубине его зрачков отражается моё бледное, застывшее лицо – его трофей, выставленный напоказ.

Танец ускоряется. Его прикосновения становятся ещё более чёткими, поворот – ещё более резким. Он не танцует со мной. Он ведёт меня в такт своей воле, демонстрируя публике, насколько безупречно я следую его движению. Насколько я – его продолжение. Его рука на моей спине – это единственная реальность. Она жжёт. Она давит. Она направляет.

И когда музыка обрывается последним мощным аккордом, он не просто останавливается. Он фиксирует меня в финальной позе, притянув чуть ближе, чем того требует этикет. На долю секунды его губы почти касаются моей щеки. Не поцелуй. Призрак поцелуя. Угроза. Или обещание.

В зале грохочут аплодисменты, довольные крики. Но я ничего не слышу. В ушах звенит от тишины, которая осталась внутри после этого танца. Всё моё тело горит там, где он касался. Как будто он выжег на мне невидимый узор – узор своего права.

16 глава

Свадьба завершилась за полночь. Пожилые и важные гости давно разъехались, оставив после себя тяжёлый шлейф дорогого табака и одобрения. Молодёжь ещё шумит в соседнем зале, но их гул уже просто фоновый шум. И я, наконец, могу выдохнуть. Всё позади. Ход конем сыгран, спектакль окончен. Театральные аплодисменты отзвенели.

Кошусь на Амину. Она сидит рядом в машине, отстранённая, будто её душа осталась там, на танцполе, под дождём из денег. Бледная, как восковая фигура. Но молодец. Выдержала. Не расплакалась, не упала в обморок, не сказала ни одного лишнего слова. На секунду – короткую, глупую секунду – меня подмывает взять её ладонь, лежащую на колене. Просто сжать. Но пальцы лишь слегка дергаются. Всплывает картинка: её испуганные глаза в отеле по утру, когда я сдернул с нее одеяло. Её молчаливое согласие на все, что я говорил. И тот, из-за кого всё это. Тот, чья тень, пьяная и жалкая, навсегда теперь будет частью этой сделки. А еще этот парень с ней на улице… Глухое, чёрное раздражение поднимается из-под рёбер, горячей волной смывая дурацкий порыв. Поддержать? За что? За то, что она стала моей проблемой? За то, что теперь я прикован к этой тихой, серой тени?

Отвожу взгляд. Закуриваю, опуская стекло машины. Дым обжигает лёгкие, прочищая мысли. А ветер обдувает разгоряченное лицо.

Жена. Слово отдаётся в голове тяжёлым, чужеродным эхом. До сих пор не укладывается. Я, Эрен Канаев, женат. Против воли? Не совсем. По расчёту. Но расчёт был холодным, а теперь рядом дышит живой человек. Девушка, сравнимая только с серой мышью. Послушная. Покорная. Покладистая. Идеальный, казалось бы, материал. С ней не будет сцен, истерик, требований. Проблем в быту тоже не должно возникнуть. Но проблема в том, что я сам не знаю, что с ней делать. Она не женщина – она ситуация. Тихий упрёк в плохо заштопанной дыре в моей безупречной биографии.

Сигарета тлеет, обжигая пальцы. Приходится её затушить в пепельницу с резким движением. Машина тем временем заезжает на территорию семейного гнезда. Фасад главного дома тёмный, лишь одно окно дежурно светится. Мы сегодня проведём ночь не там, а в своём доме. Дед в пик своей сентиментальности каждому внуку выстроил по коттеджу неподалёку. Гениальная схема: вроде живём раздельно, но в тотальной близости. Вроде независимы, но всегда на виду.

Выхожу первым, обхожу машину, открываю дверь. Протягиваю руку. Амина нерешительно кладёт в неё свою ладонь – лёгкую, холодную. И опять чувствую эту мелкую, птичью дрожь. Она либо боится меня до чёртиков, либо ненавидит всем нутром. Пока не разобрался. Слишком сложный ребус, а я сегодня не в духе для головоломок.

Веду её к дому. Открываю дверь, пропускаю вперёд. Она не спрашивает, куда пришли, что это за место. Просто плывёт передо мной, безмолвная и покорная, и от этого внутри закипает новая волна раздражения. Хоть бы слово сказала. Хоть бы вопрос задала. Хоть бы испугалась по-настоящему.

Идем к лестнице. Поднимаемся на второй этаж. И тут она, кажется, приходит в себя. Замедляется. Спотыкается о собственный подол. Если бы не держал её за руку, покатилась бы вниз, сломав эту хрупкую, никому не нужную шею.

– Мы… – её глаза становятся огромными, бездонными озёрами, в которых плещется чистая, животная паника.

И у меня совершенно нет ни сил, ни желания её успокаивать. А вот накрутить до предела, ровно настолько, насколько накручен сам – да. Это справедливо.

– А ты думала, что я откажусь от брачной ночи? – спрашиваю иронично, распахивая дверь в спальню.

Она упирается. Слабо, почти незаметно, но упирается. Я просто усиливают хватку и затаскиваю её внутрь. Отпускаю, только когда она оказывается посреди комнаты, потерянная и невероятно маленькая в этом огромном, холодном пространстве.

На ходу срываю с шеи галстук, расстёгиваю первые пуговицы рубашки. Сажусь на край кровати, слегка откинувшись назад, опершись на руки. Смотрю на неё. Мой приговор звучит тихо и чётко:

– Раздевайся.

– Что? – её губы лишь беззвучно шевельнулись. В её взгляде – непонимание, смешанное с ужасом. Как будто она всерьёз надеялась, что этот фарс ограничится формальностями.

Молчание. Она не двигается. Просто стоит, сжимая руки в кулаки, глядя на меня, будто я предложил ей прыгнуть с обрыва. Это молчаливое неповиновение, эта жалкая попытка сохранить последние крохи достоинства, выводит меня из себя окончательно. Хорошо. Не хочешь сама – сделаю я.

Встаю. Не спеша подхожу к ней. Она замирает, как кролик перед удавом. Беру её за плечи, разворачиваю спиной к себе. Пальцы находят невидимую молнию на спине платья. Расстёгиваю. Медленно. Слышу, как трещит по швам дорогой атлас. Платье, потеряв опору, тяжело сползает с её плеч, обнажая тонкую, бледную спину, стянутую корсетом. Вместе с платьем падают и несколько юбок, что придавали пышность.

Мои пальцы скользят к застёжкам корсета. Развязываю шнуровку. Не торопясь. Петля за петлёй. Каждое движение заставляет её вздрагивать. Я чувствую под пальцами жар её кожи, слышу её сдавленное, учащённое дыхание. Наконец, корсет развязывается. Он падает на пол вместе с платьем, образуя шелковистое кольцо у её ног.

Она стоит в одной тонкой нижней сорочке, дрожа. Я обхожу её, чтобы видеть лицо. Щёки горят, глаза по-прежнему полны ужаса, но где-то в глубине, в самом низу зрачков, мелькает что-то тёмное и стыдливое. Я изучаю её. Худенькая. Но не костлявая. Изящные изгибы, тонкая талия, хрупкие ключицы. Ладненькая, – констатирую про себя с холодным удивлением. В первую нашу близость я ни черта не помню, что чувствовал к ней.

– Не так уж и плохо, – произношу вслух, и мой голос звучит низко, почти хрипло.

Протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев её обнажённого плеча. Кожа бархатистая, прохладная. Она вздрагивает, словно от ожога, но не отстраняется. Не может. Я провожу пальцем по линии ключицы, затем вниз, едва касаясь ткани сорочки над грудью. Её дыхание сбивается. Она закрывает глаза, но ресницы отчаянно дрожат.

И вот что странно. От этого унизительного, медленного раздевания, от её немого страха и этой бархатной кожи под моими пальцами, во мне просыпается не просто злорадство. Просыпается возбуждение. Острое, животное, грязное. Не от желания. От власти. От того, что она полностью в моей воле. От того, что я могу всё. И она это знает.

Я наклоняюсь ближе. Чувствую, как она замирает. Вдыхаю ее сладкий запах, будто токсикоман какой-то, и меня действиетльно торкает.

– Все это мое, – шепчу ей на ухо, и мои губы почти касаются мочки. – От макушки до пят. Запомни это.

Мне бы отстраниться и уйти. Сказать «спокойной ночи», оставить её дрожать в этом холодном великолепии. Но я чувствую, что не настолько морально удовлетворён её состоянием. Как будто я вскрыл конверт, но не прочёл письмо до конца. Понимаю, что не стоит так поступать, что это низко и попахивает уже не властью, а мелкой жестокостью. Однако, во мне всё ещё бурлит чёрная, липкая злость на обстоятельства, на её сводного брата, на долг, на весь этот цирк, который перевернул мою жизнь. Так какого хрена я должен страдать один? Пусть не напрямую, а косвенно, но она тоже виновата. Её существование – причина.

Мои руки ложатся на её плечи. Она вздрагивает, как от удара током, и слегка отклоняется назад, инстинктивно пытаясь вырваться. Но я её удерживаю. Несильно. Но так, чтобы было понятно: сопротивление бесполезно. Мои пальцы находят тонкие лямки её комбинации. Стягиваю их с её плеч. Ткань, шелковистая и жалкая, соскальзывает вниз. Вижу простой телесного цвета с застежкой спереди бюстгальтер, скромно прикрывающий её грудь. Ни кружев, ни шёлка. Обычная хлопковая ткань.

Амина сглатывает, сильно зажмуривает глаза, будто пытается исчезнуть. Губы её дрожат. Но что удивительно – она не вскидывает руки, чтобы удержать ткань, прикрыться. Она позволяет мне скинуть с неё последнюю тряпку к ногам, где уже лежит груда белого атласа и кружев. Расстегиваю бюстгальтер, и тот тоже летит вниз. Полная капитуляция. Или высшая степень ужаса.

Я отшагиваю назад, давая себе и ей пространство. Она дрожит, как молодая лань, подстреленная на охоте. И возбуждение, острое и постыдное, при виде её обнажённого тела – хрупкого, но с мягкими изгибами, с упругими, высокими грудями и розовыми, налитыми от холода и страха сосками – проносится по моим венам кипятком. Дыхание сбивается.

Я уже сомневаюсь в своём первоначальном решении оставить её в покое. Она здесь. Голая, беспомощная, моя по всем законам. Мне никто не мешает взять её здесь и сейчас. И на это есть самое что ни на есть законное основание. Мой взгляд медленно, с циничной откровенностью, скользит по ней. От вьющихся тёмных волос, рассыпавшихся по плечам, вниз, мимо тонкой шеи, надолго задерживаясь на груди, на изгибе талии, на бёдрах, на стройных ногах. Я изучаю её, как изучают лот перед покупкой, заставляя каждый её мускул сжиматься от стыда.

Она чуть не падает. Колени подкашиваются. Она хватается за воздух и, не находя опоры, судорожно скрещивает руки на груди, пытаясь хоть как-то спрятаться. Её дыхание прерывистое, слышу всхлипывающие вздохи. Ещё немного, и она потеряет сознание. И это… это уже слишком. Это не власть. Это уже что-то гадкое. И это осознание, как ледяной душ, гасит вулкан внутри. Злость ещё есть. Влечение – тоже. Но они больше не правят мной.

– Расслабься, – говорю я, и мой голос звучит устало и глухо. – Сегодня я не в настроении исполнять супружеские обязанности.

Вижу, как по её лицу проходит волна дикого, неконтролируемого облегчения. Она почти рыдает, но сдерживается, кусая губу до крови.

– Но это не значит, – продолжаю я, медленно расстёгивая рубашку уже полностью, скинув перед этим пиджак и жилетку, – что мы их будем избегать. Совместная жизнь, Амина, – это долго. Очень долго. И я не намерен спать на диване в собственном доме. Ты – моя жена. Понимаешь?

Она не отвечает. Просто кивает, быстро-быстро, не открывая глаз.

– Оденься, – бросаю я через плечо, направляясь к гардеробной. – Пижамы в нижнем ящике. Выбирай любую. И ложись спать. Ты сегодня устала.

Я слышу, как за спиной раздаётся шуршание ткани, торопливые, неуклюжие движения. Не оборачиваюсь. Сам раздеваюсь до пояса и иду в ванную. Вода должна быть ледяной. Мне нужно смыть с себя и её страх, и своё животное возбуждение, и этот противный осадок от собственной жестокости.

Мысли работают чётко, как в суде. Сегодня я перешёл черту. Но я и отступил. Я показал силу, но и дал передышку. Стратегически все сделал верно. Нельзя сломать инструмент в первый же день. Нужно дать привыкнуть к рукам. К прикосновениям. К факту, что её тело теперь – не её.

Выхожу из ванной. Она уже в кровати, с краю, закутанная в пижаму с длинными рукавами, повернувшись к стене. Дышит ровно, но слишком медленно, как человек, который боится пошевелиться. Я гашу свет и ложусь с другой стороны широкой кровати. Между нами километры пустоты.

– Спи, – говорю в потолок. – Завтра будет новый день. И тебе нужно будет научиться в нём жить.

Она ничего не отвечает. Но я знаю, что она не спит. И я тоже. Мы оба лежим в темноте, каждый в своей ловушке, связанные одним законом, одной кроватью и одной ненавистью к обстоятельствам, которые свели нас здесь вместе. Брак начался. Не с любви, не со страсти. С унижения, злости и холодного расчета.