Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

43 глава

Я не знаю, зачем собралась в суд, что хотела там увидеть или услышать. Может, в глубине души надеялась на извинения со стороны Мари – глупые, детские, наивные надежды, от которых давно пора избавиться. Или мне хотелось увидеть то, чего я чудом избежала, точнее, благодаря Эрену не оказалась на её месте, в этой клетке, под прицелом чужих глаз. Всё утро я задавала себе этот вопрос и не находила ответа, но ноги сами несли меня к зданию суда, будто знали что-то, чего не знала голова.

Сижу на скамье в самом конце зала, почти в тени, стараясь быть незаметной, и смотрю на Мари. Она в клетке, бледная, осунувшаяся, но всё ещё красивая той резкой красотой, которая когда-то привлекла моё внимание. Я вспоминаю, как мы сидели в кафе, пили кофе, болтали о пустяках, и я думала: «Какая интересная девушка, с ней легко, с ней весело». Она улыбалась мне, смотрела в глаза, спрашивала о чём-то, и я велась, открывалась, доверяла. Как легко обмануться в человеке, как просто принять маску за лицо, как быстро забыть, что за красивой обёрткой может скрываться пустота или, хуже того, тьма. Я перебираю в памяти все наши разговоры, все её вопросы, все моменты, когда она казалась искренней, и не нахожу ни одной зацепки, ни одной трещины в этой идеальной маске. Она была безупречна в своей лжи, и от этого становится по-настоящему страшно – не за себя, за всех, кто может попасться на такую же удочку.

Предательство – это не когда тебе наносят удар в спину. Это когда тот, кого ты считал другом, смотрит тебе в глаза и улыбается, зная, что может в любой момент подставить, не дрогнув при этом. И теперь, вспоминая каждую минуту, проведённую вместе, и понимаю, что для неё наша дружба была игрой, спектаклем, где ты – эпизод, актер второго плана. Я смотрю на неё и чувствую не злость, не ненависть, а какую-то выматывающую пустоту внутри, будто из меня вынули что-то важное, что уже не вставить обратно.

Вокруг кипит жизнь, чуждая и пугающая: люди толкаются, ходят туда-сюда, переговариваются вполголоса. Адвокаты в строгих костюмах шелестят бумагами, склоняются друг к другу, перешёптываются – их шёпот сливается в монотонный гул, от которого начинает пульсировать висок. Кто-то нервно постукивает ногой, кто-то листает документы.

Заседание ещё не открыто, судьи нет. В зале царит напряжённое ожидание – оно витает в воздухе, как предгрозовая тяжесть, давит на плечи, сдавливает грудную клетку, не даёт вздохнуть полной грудью.

Я ищу глазами в этой толпе его. Эрена.

Взгляд мечется между лицами: вот седая голова, вот женщина в очках, вот молодой человек с папкой.… Нет, не он. Сердце стучит всё быстрее, в груди нарастает тревога, холодком расползается по венам. Где он? Почему его нет? Почему я здесь одна среди этих чужих людей?

Я хоть и нахожусь по другую сторону, однако под сердцем таится холодок. Понимаю, я не в клетке. Не под прицелом равнодушных глаз. Эта мысль ударяет внезапно, обжигает изнутри, заставляет сердце пропустить удар.

Делаю глубокий вдох, но воздух, будто разбитое стекло, режет изнутри. Он царапает, застревает где-то в горле, перекрывая дыхание. Пальцы сами впиваются в край скамьи, костяшки белеют, а в голове пульсирует одно: да, я здесь как зритель, а не как участница. Это осознание похоже на эйфорию, меня потряхивает, и одновременно я испытываю невообразимое облегчение.

Но вместе с ним приходит и страх. Липкий, противный, от которого холодеют кончики пальцев. А что, если ситуация изменится? Что, если завтра, послезавтра, через месяц всё перевернется? Вдруг адвокаты Мари докажут, что я виновна, а она – жертва? Мне придется оказаться на скамье подсудимых и слушать, как решается моя судьба?

Я снова ищу глазами мужа. Эрен – мой якорь в этом хаосе, его присутствие должно дать мне опору, вернуть ощущение стабильности.

И вот он появляется в дверях. Строгий, собранный, в прокурорском мундире, который сидит на нём как вторая кожа. Идёт позади прокурора, ведущего дело Мари, и оба они выглядят грозными представителями закона, от которого не улизнуть. Садятся за стол, раскладывают папки. Я смотрю, как Эрен двигается, как занимает своё место, как коротко переглядывается с Цараевым.

Сегодня он помощник, сегодня не его звёздный час. Но даже со стороны, даже с моего далёкого места в самом конце зала видно: это его стихия. Его территория. И от этого зрелища, от этой картинки почему-то становится спокойнее. Будто сам факт его присутствия здесь, в этом зале, в этом мундире, за этим столом, гарантирует, что всё будет правильно. Что правда восторжествует. Что та, кто хотела меня уничтожить, получит по заслугам.

В этот момент двери в глубине зала резко распахиваются, и все невольно замирают. В сопровождении двух конвоиров входит судья – грузный мужчина с седыми висками и тяжёлым взглядом. Зал мгновенно наполняется тишиной, такой плотной, что её почти можно потрогать: люди выпрямляются на скамьях, адвокаты откладывают бумаги, перешёптывания смолкают.

За судьёй, чуть поодаль, ведут подсудимую – Мари. Она идёт между конвоирами, бледная, замученная, но по-прежнему красива той резкой, почти вызывающей красотой, которая невольно приковывает взгляд. Волосы убраны в маленький хвостик, несколько прядей выбились и прилипли ко лбу. На запястьях – наручники.

Судья занимает своё место, стучит молотком – короткий, резкий звук разрезает тишину, как лезвие.

– Заседание объявляется открытым, – его голос гулко разносится по залу.

Мари задирает подбородок, взгляд темнеет, в упор смотрит на Эрена. Губы поджаты, а во взгляде целый калейдоскоп эмоций: от обожания до ненависти, от нежности до желания уничтожить. Эрен выпрямляет плечи, прищуривается и не моргает, встречаясь с её взглядом. Возникает ощущение, что между ними разворачивается зрительная дуэль, где один, наверняка, будет убит на пораженье.

Его пальцы на папке с документами сжимаются чуть сильнее. Совсем чуть-чуть – движение, которое замечаю только я, потому что слишком хорошо изучила его за месяцы, что мы вместе жили. Он реагирует так, будто слишком хорошо знает её. Не как подсудимую. Не как фигурантку дела. А более лично. Ближе. Интимнее.

Суд идёт своим чередом. Цараев говорит жёстко, чётко, безжалостно. Эрен подаёт бумаги, что-то записывает, но я знаю: он контролирует всё. Каждое слово. Каждую запятую.

Судья объявляет перерыв, зал начинает гудеть, люди поднимаются с мест, переговариваются, выходят в коридор. Мари уводят, и на секунду её взгляд встречается с моим. В нём нет ничего – ни раскаяния, ни злости, ни сожаления. Просто пустота. Она смотрит сквозь меня, будто я уже не существую, будто я – часть прошлого, которое стёрто и забыто.

Я отворачиваюсь первой. Выхожу в коридор, прижимаюсь спиной к стене, закрываю глаза. Внутри – усталость. Такая тяжёлая, что, кажется, если сейчас сяду, уже не встану. И где-то глубоко, на самом дне, тихо теплится мысль: это конец. Конец той истории, которая могла стоить мне жизни. Конец моей наивности. Конец иллюзиям о людях, которые улыбаются тебе в лицо.

– А Канаев в своём стиле, – слышу я, и голоса звучат достаточно громко, чтобы каждое слово было слышно. – Это надо так провернуть операцию…

– В очередной раз убедился, что у него стальные нервы, – подхватывает второй. – Это же надо два месяца кропотливо работать над сближением с подозреваемой, не выдать себя, быть готовым даже на близость ради того, чтобы выбить из неё чистосердечное признание.

– А ты бы смог переспать с подозреваемой ради дела? – в голосе первого звучит насмешка.

– Не уверен, – отвечает второй после короткой паузы.

– Поэтому ты до сих пор на побегушках, а Канаев скоро главным станет. – Смешок. – Но меня вот что интересует: неужели Кохачева не была в курсе, что та, которую она подставила, является его женой?

– Я тут покопался в деле этой Кохачевой, – голос второго становится тише, но я всё равно слышу каждое слово, цепенея от услышанного. – В столице она тоже дел натворила, правда, родители сумели договориться, и никто не подавал на неё в суд. От греха подальше переехали в родные края матери, но девчонка и тут принялась за старое: дерзко себя вела, брала в долг и не отдавала, травила слабее себя, при этом вокруг неё были преданные вассалы, которые выполняли любые прихоти. Что касается Эрена, мне кажется, она вначале действительно не знала, что новая подружка – жена прокурора, а когда узнала, Эрен стал её одержимостью. Такая порода людей: им нужно то, что принадлежит другому. Чужая вещь, чужая жизнь, чужой мужчина – всё это становится целью, смыслом, наваждением.

– Видимо, сыграли физиологические желания, – хмыкает первый, и оба смеются короткими, невесёлыми смешками.

Я прикусываю губу до крови, до металлического привкуса во рту, и прижимаю ладони к стене, чтобы не упасть. Вот она, правда, которую я не знала, но почему-то всегда чувствовала нутром.

Два месяца он играл эту роль. Два месяца позволял ей думать, что она особенная. И ради чего? Ради того, чтобы я сейчас стояла здесь, свободная, и слушала, какой ценой далась ему моя свобода. Ради того, чтобы я была без клейма убийцы, без этого страшного ярлыка, который мог приклеиться на всю жизнь.

В этот момент мне до жути хочется найти мужа и спросить его, глядя в глаза, что он чувствовал в те моменты сближения с Мари. Хочется спросить, как ему удавалось не сломаться, не показать ей правду, не сорваться, когда она касалась его, когда смотрела на него с этим своим обожанием, когда, возможно, он позволял ей больше, чем просто взгляды.

Я прислоняюсь затылком к стене, смотрю в потолок и чувствую, как глаза начинает жечь. Но я не спрошу. Потому что знаю: он не ответит. Потому что для него это просто работа. Потому что он так устроен – носить всё внутри, не показывая никому. Никому. Даже мне. Особенно мне.

Когда оглашают приговор, Мари встает и смотрит перед собой. Судья читает – медленно, торжественно, смакуя каждое слово. В его голосе нет эмоций, только озвучивание факта, только буква закона, только сухая процедура правосудия, которое свершилось.

– Девять лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Девять лет. Цифра висит в воздухе, тяжелая, неотвратимая, окончательная. Я смотрю на неё и примеряю этот приговор на себя. Девять лет – это просто выкинутые годы. Вычеркнутые из жизни страницы, которые никто не вернёт.

Я перевожу взгляд на Эрена. Он по-прежнему холоден и безэмоционален – каменное лицо, пустой взгляд, ни одного лишнего движения. Для него это просто работа, просто ещё одно дело, просто очередной приговор. Он не смотрит на Мари, не смотрит на её мать, которая уже рыдает в голос, не смотрит ни на кого. Собирает бумаги, коротко переговаривается с Цараевым, и они вместе покидают зал, даже не обернувшись.

Я выхожу следом, но не сразу. Жду, пока схлынет толпа, пока стихнут голоса, пока коридор опустеет. Прислоняюсь к стене и просто жду. Минута, пять, десять, полчаса – я не считаю время, я просто стою и смотрю на дверь, из которой он должен появиться.

И вот он выходит. Один. Увидев меня, замирает, вскидывает бровь – удивлён, определённо удивлён. Вопросительно смотрит, будто спрашивает без слов: что ты здесь делаешь? Зачем ждёшь?

Я подхожу к нему. Медленно, но не останавливаясь. Останавливаюсь только тогда, когда между нами остаётся всего несколько сантиметров. Смотрю в его глаза – в эти карие, холодные глаза, которые сейчас чуть теплее, чем в зале, но всё ещё непроницаемы.

Ничего не говорю. Просто приближаюсь, кладу ладонь ему на грудь, чувствуя, как под тканью белой рубашки бьётся его сердце – часто, сильно, неспокойно. Значит, не так уж ему всё равно. Значит, не такой уж он каменный.

– Спасибо, – говорю тихо.

Всего одно слово. Без пояснений, без уточнений, без лишних фраз. Просто спасибо. За всё. За два месяца этой грязной игры. За то, что позволил ей касаться себя. За то, что улыбался, когда хотелось убивать. За то, что вытащил меня. За то, что теперь я стою здесь, свободная, а не сижу в клетке, слушая свой приговор.

Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом его рука поднимается и ложится поверх моей, прижимая ладонь сильнее. И этот жест более выразителен, чем какие либо громкие признания.

44 глава

Я хочу его порадовать. Не в знак благодарности, не потому что обязана ему теперь по гроб жизни, а просто потому что это желание идет изнутри, теплое и какое-то почти детское в своей искренности.

Эрен ни разу не намекнул, что теперь я ему должна, ни единым словом, ни взглядом, ни жестом не дал понять, что мое освобождение – это долг, который мне предстоит выплачивать. Он ведет себя со мной так, как обычно, может, чуточку внимательнее, чем в первые месяцы нашего совместного проживания, но эта разница настолько тонкая, что я иногда сомневаюсь, не придумываю ли я ее себе.

А так мы по-прежнему спим в одной кровати, но не прикасаемся друг к другу. Рядом, но на расстоянии вытянутой руки, которое я не решаюсь сократить. Каждое утро и иногда вечерами ходим в главный дом, где все чинно и прилично, где мы сидим за одним столом с его семьей, обмениваемся дежурными фразами и никто никогда не догадается, что между нами – пропасть. В течение дня он на работе, я то в библиотеке за книжкой, то сериалы смотрю, то гуляю по торговому центру, предварительно поставив мужа в известность, куда и зачем планирую выходить из дома. Мне нравится ему отчитываться, хоть он и не просил. В этом есть что-то уютное, почти семейное, какая-то ниточка, которая связывает меня с ним даже на расстоянии.

Смотрю на кружевное нижнее белье, разложенное на столешнице в ванной. Красивое, но неудобное. Я даже не представляю, как такое можно носить на постоянной основе – эти кружева впиваются в кожу, эти ленточки норовят сползти, эти прозрачные вставки заставляют чувствовать себя раздетой, даже когда ты одета. Когда я его надела, почувствовала себя девушкой на продажу, если стоять в нем без верхней одежды. Неужели мужчинам такое нравится? Судя по видео, которое смотрела тайком, пока мужа нет дома, они в восторге от подобных нарядов, у них загораются глаза, перехватывает дыхание, они смотрят так, будто видят самое желанное в мире.

Вздыхаю, выхожу из ванной и иду в гардеробную. Как все-таки сложно наладить контакт с мужчиной, к которому тянет, но к которому не знаешь, как подступиться. Наша единственная ночь была результатом неконтролируемых эмоций, стечения обстоятельств, чужой воли и моего тогдашнего отчаяния. С тех пор я ни разу не видела, чтобы Эрен расслаблялся. По мне, он начеку все двадцать четыре часа семь дней в неделю. Даже дома, даже наедине со мной, даже когда думает, что я сплю. Видимо, урок в виде меня усвоил крепко: близость ведет к проблемам, женщина – это риск, доверие – это слабость.

Смотрю на свое отражение в зеркале. С первой нашей встречи внешне я не очень изменилась. Те же волосы, те же глаза, те же очертания лица. Даже худоба, приобретенная в СИЗО, почти исчезла, щеки округлились, тело вернуло свои формы. Внутри я, конечно, другая – не такая отчаянная, не такая наивная, не такая неблагодарная за то, что имею. Усмехаюсь своим мыслям. Только вот Эрен все тот же по отношению ко мне: сдержан, отстранен, местами холоден, как та стена, через которую не перебраться.

И чем больше я об этом думаю, тем страшнее становится. Скоро год нашему браку, а близости между нами, кроме той единственной ночи, из-за которой он и женился, больше не было. Я просыпаюсь рядом с ним каждое утро, чувствую тепло его тела, вижу его лицо на подушке, слышу его дыхание – и внутри все переворачивается от нежности, от желания прикоснуться, от этого глупого, теплого, почти девичьего чувства, которое я к нему испытываю. Но он не делает шагов. Не приближается. Не показывает, что я ему нужна как женщина.

И в голову закрадывается мысль, от которой холодеют кончики пальцев: а что, если он не испытывает ко мне телесного желания? Что, если я для него – просто обязанность, просто груз, просто человек, которого нужно защищать, но не тот, от кого перехватывает дыхание? Ведь рано или поздно, думаю, глядя на свое отражение, у него возникнет мысль привести в дом вторую жену. Ту, которая будет его возбуждать. Ту, ради которой он захочет срывать кружевное белье, не думая о последствиях. Ту, с которой он не будет держать дистанцию в двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Подхожу к его половине гардероба. Воровато дотрагиваюсь до белоснежных рубашек, висящих на плечиках, идеально отглаженных, пахнущих им и чем-то неуловимо домашним. Стягиваю одну с вешалки, стараясь не думать о том, что я делаю, отключая внутреннего цензора, который наверняка бы сказал: «Амина, это глупо, это по-детски, это нелепо». Скидываю шелковый халат на пол, оставаясь на мгновение обнаженной, от чего кожа покрывается мурашками, и быстро натягиваю на себя рубашку. Она мне доходит до середины бедер, мягкая, чуть шероховатая, пропитанная его запахом. Закатываю рукава, хихикаю своей дерзости, чувствуя себя почти девчонкой, которая стащила папин пиджак, пока никто не видит.

Поворачиваюсь к зеркалу. Подмигиваю себе и поднимаю руки, чтобы распустить волосы, позволяя им рассыпаться по плечам. На мгновение чувствую себя озорницей, кем-то другим, не той тихой Аминой, которая отчитывается о каждом выходе из дома. Кривляюсь, кручусь, любуюсь собой – в этой рубашке, в этом свете, в этом моменте, который принадлежит только мне. В какой-то момент, крутанувшись в очередном пируэте, испуганно замираю.

Напротив гардеробной стоит Эрен.

Я не слышала, как он вошел. Не слышала шагов, не слышала, как открылась дверь, не чувствовала его присутствия – и вот он здесь, в нескольких метрах, смотрит на меня. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле, заглушая все мысли. Внутри взрывается фейерверк из самых противоречивых эмоций: стыд от того, что меня застали в таком виде, страх от неожиданности, и что-то еще, горячее, что разливается по венам, когда я вижу, как меняется его взгляд.

Его глаза – всегда такие вежливые, такие отстраненные, такие корректные – постепенно темнеют, уступая место чему-то темному, необузданному, первобытному. Я никогда не видела у него такого выражения. Он смотрит на меня так, будто видит впервые, будто я не просто Амина, его формальная жена, а что-то другое – желанное, запретное, не предназначенное для вежливых взглядов. Этот взгляд пугает меня до дрожи в коленях и одновременно возбуждает так, что становится трудно дышать.

Я стою, не в силах пошевелиться. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым, тяжелым, как перед грозой. Я не знаю, что делать: то ли спрятаться, забиться в угол гардеробной, прикрыться руками, то ли взять себя и ситуацию в руки, сделать шаг навстречу, сказать что-то, разрядить эту тишину. Но язык прилипает к небу, ноги словно вросли в пол, и я только смотрю на него расширенными глазами, чувствуя, как под его взглядом горит кожа, скрытая его рубашкой.

– Я тут… – мямлю, прикусывая губу и чувствуя себя полной дурочкой в его рубашке, под его взглядом, в этой повисшей между нами тишине.

Эрен открывает рот, хочет что-то сказать, но вместо слов просто выдыхает – тяжело, шумно, будто воздух вдруг стал ему мешать. Облизывает губу, поднимает руку к вороту рубашки, чтобы распустить галстук и расстегнуть несколько пуговиц, обнажая шею, ключицы, начало грудной клетки. Ему словно трудно дышать, будто ему не хватает кислорода, будто мое присутствие в его одежде выбило из него весь привычный контроль.

Либо пан, либо пропал. Понимаю: это, наверное, единственный шанс, когда можно создать между нами мостик сближения, перекинуть ниточку через ту пропасть, что разделяла нас весь этот год. Не имею права упустить эту возможность. И как бы сильно ни волновалась, как бы ни понимала, что понятия не имею, что вообще делать дальше, поддаюсь интуитивному чутью, тому самому внутреннему голосу, который шепчет: «Сейчас или никогда».

Делаю несколько шагов к Эрену и замираю на расстоянии вытянутой руки. Вижу, как дрожат мои пальцы, когда тяну их к галстуку, медленно стягиваю его с его шеи, чувствуя подушечками тепло его кожи, биение пульса. Вижу, как Эрен сжимает челюсть – так, что желваки ходят под кожей, и как раздуваются его ноздри, но он не шевелится, не притягивает и не отталкивает. Он будто живая статуя, будто боится спугнуть, боится разрушить этот момент, боится поверить, что это происходит наяву.

Дрожащими пальцами берусь за пуговицы его рубашки. Расстегиваю медленно, одну за одной, снимаю с него пиджак, стягиваю рубашку с плеч – всё летит на пол, к нашим ногам, образуя беспорядочную кучу из ткани, которая больше не разделяет нас. Подхожу вплотную, чувствуя жар его тела даже сквозь тонкую ткань своей – его – рубашки. Привстаю на цыпочках и целую.

Точнее, просто прижимаюсь губами к его сомкнутым губам. Робко. Нерешительно. Замираю.

Он не реагирует несколько долгих, бесконечных секунд. Стоит неподвижно, только дыхание сбивается, становится глубже, тяжелее. Будто внутренняя программа в нем пытается перенастроиться на новую задачу, которую раньше никогда не выполняла, будто процессор перегружен и не знает, как обработать этот сигнал. Я уже готова отшатнуться, провалиться сквозь землю от стыда, подумать, что всё поняла неправильно, что он не хочет, что я ошиблась…

И тут словно происходит запуск.

Он сгребает меня в охапку – резко, жадно, без предупреждения. Его руки смыкаются на мне, прижимают так крепко, что становится трудно дышать, но это самое прекрасное удушье в моей жизни. Он сжимает меня, рвано дышит куда-то в мои волосы, в шею, а потом его губы находят мои – и это уже не робкое прикосновение, а нечто совсем другое. Жадное, алчное, голодное. Он целует меня так, будто умирал без этого все месяцы нашего брака, так, будто я – воздух, вода, единственное, что имеет значение.

Я отвечаю – неумело, но отчаянно, цепляясь за его плечи, за его шею, за него всего.

Он ведет меня к кровати, не разрывая поцелуя, не давая опомниться, не позволяя ни одной мысли пробиться сквозь этот ураган ощущений. Садится на край и притягивает меня к себе, усаживая сверху, и я чувствую его руки на своих бедрах, его дыхание на своей коже, его всего – такого близкого, такого желанного, такого моего.

Чувствую, как вздрагивают его пальцы, когда он понимает, что под рубашкой ничего нет – ни кружев, ни ткани, ни преград, только моя кожа, горячая и живая. И судя по тому, как он прикусывает от неожиданности мою губу, это его шокирует и одновременно заводит до такого состояния, что даже дышать становится тяжело. Оказавшись сверху на Эрене, ощущаю натянутость ткани брюк в области паха – твердую, явную, не оставляющую сомнений в том, что я ему нужна, что всё это не игра моего воображения. Ерзаю от смущения, от неожиданности, от переполняющих странных эмоций, которые невозможно разобрать на составляющие – там всё смешалось: страх, восторг, желание, неловкость и какое-то первобытное торжество.

Эрен одной рукой обхватывает мою шею, второй крепко прижимает к груди, будто фиксирует, чтобы я не совершала лишних движений, не ускользнула, не передумала. Утыкается губами мне в шею, дышит тяжело, горячо, так, что мурашки бегут по позвоночнику табуном испуганных лошадей.

– Ты что-то приняла? – хрипло, глухо спрашивает, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза.

Я сначала обижаюсь, вспыхиваю – ну как можно, ну зачем он спрашивает, ну неужели не видит, что это я, настоящая, без допингов и стимуляторов? Но передумываю раздувать из мухи слона. Вместо этого улыбаюсь, глядя прямо в его потемневшие, почти чёрные глаза.

– Клянусь, что ничего не принимала, что все мои действия и желания осознанны и добровольны, – торжественно, как юридическую клятву, произношу, обнимая мужа за шею, когда он убирает руки с моей шеи.

Он замирает на секунду, а потом уголок его рта дергается вверх – и это такая редкая, такая драгоценная усмешка, что у меня сердце пропускает удар.

– Тогда клянусь сегодня замучить тебя до смерти, – говорит он низко, вкрадчиво, и в его голосе столько обещания, что внутри всё переворачивается. – Помилование и обжалование не гарантированы.

И прежде чем я успеваю ответить, он одним движением сдергивает с меня рубашку – его рубашку, которая только что была моей защитой и моим соблазном. Теперь я обнажена перед ним полностью, без укрытий, без прикрытий, и его взгляд скользит по мне так, что кожа покрывается мурашками, а дыхание перехватывает.

Он ласкает меня – медленно, изучающе, будто запоминает каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку. Его пальцы, такие уверенные в зале суда, такие твердые на работе, сейчас касаются меня с какой-то благоговейной осторожностью, от которой дрожат колени, подрагивает живот, ноют грудь и низ живота, требуя продолжения, требуя большего. Я выгибаюсь под его руками, ловлю ртом воздух, чувствуя, как тело откликается на каждое прикосновение, как плавится под его губами, как теряет контроль над реальностью.

Оказавшись на кровати, откидываюсь на подушки и наблюдаю, как Эрен снимает остатки одежды – уже без спешки, но с такой сосредоточенностью, будто решает самую важную в жизни задачу. А потом он устраивается на мне сверху, нависает, заглядывает в глаза и целует – глубоко, медленно, обещая всё, что будет дальше.

И когда он входит, я чувствую каждую клетку своего тела. Сначала туго, тесно, почти больно от непривычки, от долгого перерыва, от того, как сильно я сжимаюсь от напряжения. Но он терпелив, он ждет, он дает мне время привыкнуть, и постепенно боль уходит, сменяясь чем-то другим – тягучим, горячим, невероятным. Дрожь пробегает по всему телу, концентрируется где-то внизу живота, и я слышу, как его дыхание сбивается, как он перестаёт себя контролировать.

В какой-то момент я открываю глаза и вижу его лицо – расслабленное, открытое, без привычной маски, без защиты. Эрен позволяет себе быть настоящим, позволяет себе чувствовать, позволяет себе утонуть в этом моменте вместе со мной. И это, наверное, самое интимное из всего, что между нами сейчас происходит. А еще… я понимаю, что люблю его.