Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

13 глава

От ресторана до ювелирного магазина – сто шагов. Я считаю. Каждый шаг – это удаляющийся гул голосов, растущая тишина между нами, наполненная только стуком его каблуков и глухим стуком моего сердца где-то в горле.

В магазине нас встречают. Продавцы не улыбаются, они приветствуют, слегка склоняя головы. Их вежливость отточена, как лезвие, и лишена всякой теплоты. Эрен не смотрит по сторонам. Он идёт вперёд, будто маршрут заранее построен его внутренним навигатором. Нас ждёт женщина в идеальном костюме. «Управляющая». Она ведёт нас в отдельный кабинет с бархатными стенами. Дверь закрывается, отсекая последние звуки с улицы. Тишина становится абсолютной, давящей.

Я едва дышу. Воздух здесь пахнет кожей, воском и деньгами. Эрен подходит к столу, на бархате которого разложены несколько обручальных колец. Он поворачивается и бросает на меня взгляд – не приказ, а вызов.

«Подойди и посмотри, что я для тебя приготовил».

Я подхожу, чувствуя, как пол уплывает из-под ног. Сглатываю ком, но во рту остаётся медный привкус страха.

Кольца. Они лежат, как трофеи. Каждое идеально, безупречно и мёртво. От них веет не любовью, а бухгалтерской отчётностью. Самое большое усыпано бриллиантами – оно кричит о цене. Другое, с изумрудом, шепчет о старине. Третье, ажурное, лжёт о нежности. Я знаю, что о таких кольцах должна мечтать каждая девушка. Но глядя на них, я чувствую только тошноту. Это не символы союза. Это ценники, которые навесят на меня.

– Выбирай, – говорит он. Голос ровный, пустой. Ни капли интереса. Это не предложение. Это тест на послушание и вкус.

Мой взгляд скользит по холодным ободкам. Внутри всё вздымается протестом. Я не хочу ни одного, но нужно выбрать. И я, движимая искажённой логикой отчаяния, указываю на самое кричащее, самое дорогое и безвкусное. Пусть. Пусть это кольцо будет таким же фальшивым и неудобным, как и весь наш брак. Пусть оно режет пальцы и цепляется за всё. Это то, что, кажется, подходит образу жены Канаева.

Мой взгляд, скользнув мимо, цепляется за другое. Оно лежит чуть в стороне. Широкое. Массивное. Матовая платина. Без глянца. Без единого камня. Оно не блестит. Оно поглощает свет. Оно выглядит не как украшение, а как печать. Как клеймо.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, его рука опережает мою. Мне становится душно. Он берёт именно это кольцо. Это кольцо – не символ союза. Это кандалы в их самой элегантной форме. Его пальцы, тёплые и неожиданно аккуратные, берут мою кисть. Он не просто надевает кольцо. Он примеряет его, как мастер проверяет деталь. Оно входит плотно, почти впиваясь в кожу. Идеальная посадка, будто он знал размер заранее.

И тут происходит странное. Он не сразу отпускает мою руку. Его большой палец на мгновение проводит по моей ладони, по той линии, где пульсирует жилка. Жест быстрый, почти неосязаемый. Не ласка. Скорее... проверка. Проверка пульса, дрожи, жизни. И в этом прикосновении, в этой микроскопической паузе, нет ни жестокости, ни презрения. Есть концентрация, словно в этот миг я для него – не абстрактная «невеста», а конкретный объект, чью реакцию он считывает с максимальной точностью.

Отпускает руку. Кольцо давит на палец, холодное и чужое.

– Подходит, – заключает он, глядя не на кольцо, а мне в глаза.

И в этой фразе, в этом мимолётном, деловом касании, во всей этой выверенной до мелочей сцене унижения, рождается первая, ядовитая искра надежды. В его взгляде нет торжества. Есть глубокое, ледяное удовлетворение от точности. Он не выбрал то, что выбрала бы «каждая девушка». Он выбрал то, что подходило ему. Крепость. Надёжность. Власть. И этим одним жестом он показал мне всю суть нашего союза. Мне позволили сделать вид, что выбираю. Он не издевался публично. Он провёл ритуал быстро и эффективно. Он – машина. Но машина следует логике. А если есть логика, её можно понять. Если её можно понять, с ней можно... существовать. Не как с мужем, а как с силой природы, законы которой можно изучить и, может быть, однажды использовать себе во благо. Выбор кольца – не украшение, а символ незыблемости того порядка, который он устанавливает. И в этом, как ни парадоксально, есть жуткое облегчение. Правила снова ясны. Я – часть этой конструкции.

Мы выходим из салона. Кольцо, непривычно тяжелое и холодное, впивается в кожу, будто не украшение, а стальной обруч. Замечаю, как Эрен мельком смотрит на часы. Точный, быстрый взгляд делового человека, для которого даже эта минута имеет цену и ставку. Его время дорого. Я замедляю шаг, ноги вдруг становятся ватными. Он оглядывается через плечо, хмурится. Его взгляд тяжелеет на глазах, становится подозрительным и аналитическим – сканирует меня, ищет слабину, подвох, скрытый смысл в моей нерешительности.

– Тебе пора по делам, я сама доберусь, не маленькая, – голос звучит тоньше, чем хотелось бы. От волнения облизываю пересохшие, потрескавшиеся от нервов губы. Взгляд Эрена замирает, будто я не просто облизнула губы, а произнесла кодовую фразу. Он смотрит сквозь меня, теряя нить реальности.

– Я отвезу тебя, – через мгновение, меньше чем за секунду, приходит в себя, и в его глазах снова появляется привычный, ледяной контроль.

Протестовать? Это все равно, что спорить с глухой стеной. Я покорно киваю, чувствуя, как это кивание отдается тупой болью в висках. Вместе подходим к его машине. У меня стойкое ощущение, что тени в переулках длиннее обычного, а окна домов – это сплошные темные зрачки. Этот город... в нем нет анонимности, только иллюзия приватности. Если ты не знаешь человека, то через два рукопожатия найдется общий знакомый. А Эрен… Он не просто видная фигура. Фамилия его семьи на слуху. Его собственное имя шепотом перетирают. Он – монумент, фасад, за который все хотят заглянуть. И конечно, всем невыносимо любопытно, кто же та серая моль, что примостилась на мраморном плече. Уверена, они уже разочарованы. Особенно когда поймут, что моль приклеена намертво дешевым клеем выгоды и долга.

– Куда мы едем? – интересуюсь, когда понимаю, что машина давно свернула с привычной дороги. Сердце замирает в странной тревоге.

– По делам, – лаконично отвечает Эрен, даже не повернув головы. Его тон отрезал все дальнейшие вопросы. Это был не разговор, а объявление.

Машина проезжает блокпост элитного комплекса, подъезжая к одному из стеклянных небоскрёбов. Когда Эрен заглушил мотор, он выходит, чтобы открыть мне дверь и протянуть руку для формальности. Жест отточен, как ритуал. Здесь могли быть свидетели, а значит, нужно играть роль. Я кладу кончики пальцев на его ладонь – холодно, будто прикасаюсь к металлической ручке, а не к живой коже. Мы идем рядом, но не вместе, наши шаги отдаются эхом в стерильном подъезде, где всё блестит новой, бездушной роскошью. Лифт распахивает двери. Оказаться с ним в этой зеркальной кабине, где отражаются наши силуэты в зеркальных стенах, пытка. Это становится последним испытанием для моих нервов.

На десятом этаже он уверенно подходит к двери, открывает ключом и жестом приглашает войти первой. Жестом, каким приглашают осмотреть лот на аукционе.

Квартира поражает масштабами. Бетонные стены, голые полы, запах стройки и пыли. Но свет... Его невыносимо много, он заливает пустоту, подчёркивая каждый метр этого безликого пространства. Мне становится не по себе.

– Что это? – шепотом спрашиваю, поворачиваясь к Эрену. Голос звучит чужим.

– Это твоя квартира. Калым, – произносит он без эмоций. Слово застывает в воздухе, тяжёлое и уродливое, превращая всё вокруг в товар. В меня. – Подумал, что ты захочешь сама принять участие в ремонте, чтобы было по твоему вкусу. – Его фраза звучит не как забота, а как предоставление возможности персонализировать клетку. Он достает из внутреннего кармана пиджака плоский картонный конверт.

– Это твой банковский счёт и карта к нему. Как ты понимаешь, он не пустой. – Лёгкая усмешка трогает уголок его губ. Он не дарит, он вручает платёж. – Ты теперь часть моей жизни. Тебе нужна независимая крыша над головой на случай... разногласий. И личные средства. Особенно, – он делает паузу, и его взгляд на мгновение падает вниз, к моему животу, – особенно, если под сердцем у тебя уже растёт моё продолжение. Нужно думать наперёд.

Мир перекашивается. Воздух вырывается из лёгких со свистом. Ребёнок? Это слово, эта мысль – они были где-то на задворках сознания с той ночи, но я гнала их прочь, отказывалась обдумывать. Это было абстрактным «может быть когда-нибудь», а не тем, что могло происходить прямо сейчас, в моём теле, пока я стою здесь, на голом бетоне, сжимая руки в кулаки.

Чувства накрывают с головой противоречивой, удушающей волной. Благодарность за «заботу» горит в горле желчью. Щедрость оборачивается расчётом. Его холодная предусмотрительность морозит меня. Он думает не о ребёнке, не о семье – он думает об активе, о наследнике, о потенциальных издержках и как их обеспечить. Он покупает мне свободу, которой я не могу воспользоваться, потому что цена за неё выставлена тут же, в этом пустом помещении.

Он всучивает конверт мне в руки и проходит мимо. Я, онемевшая, на автомате следую за ним. Мы замираем у панорамного окна. Внизу раскинут чужой, блестящий мир. А здесь, на высоте, только леденящее понимание: я частью чётко составленного бизнес-плана под названием «жизнь Эрена Канаева».

– Мы можем развестись через какое-то время? – мой голос звучит сипло, как будто долго болела. Я смотрю на него, цепляясь за эту мысль как за последнюю соломинку. Эрен резко поворачивается. Его движение слишком резкое, почти насильственное.

– Что?

Он действительно шокирован. Это не игнорирование, а настоящее недоумение. Он смотрит на меня так внимательно, так пристально, будто видит не будущую жену, а сбой в системе, непредусмотренную переменную. Его удивление тяжелее любого гнева – в нём есть оттенок предательства.

– Развод. Через время. Не сразу. – Я говорю медленно, выстраивая слова как баррикаду между нами. – Эрен… Ты можешь встретить ту, которую полюбишь. А я буду лишь напоминанием об ошибке. Ребенка… – Я делаю паузу, глотая ком в горле. – Я знаю, что по закону и по праву он останется с тобой. Я это понимаю. Принимаю.

Слезы подступают к горлу, но я не даю им прорваться. Они остаются где-то внутри, ледяным комом в горле. Это не плач – это удушье. Эрен темнеетлицом. Не просто хмурится, он будто поглощает весь свет из этой пустой комнаты. Над ним и правда повисает грозовая туча, и я чувствую её тяжесть на собственных плечах. Мне уже не страшно. Мне просто очень тихо.

– Что за чушь ты несешь, Амина? Какой на хрен развод?

В его голосе нет вопроса. Есть приговор. Я слышу его даже не ушами, а кожей. Каждая клетка моего тела понимает это раньше сознания.

Жизнь сжимается до размера этой квартиры с бетонными стенами. И дальше – только она. Бесконечная череда его решений, его взглядов, его милостей. Я не вижу между нами будущего. Я вижу долгую, правильно оформленную жизнь заключенного, которому подарили роскошную камеру и счет в банке. Свобода теперь имеет точную стоимость – она напечатана на карте в конверте, который я все еще сжимаю в потной ладони.

– Забудь слово «развод». Со мной до последнего вздоха, – чеканит Эрен, словно выносит приговор в суде.

14 глава

Вокруг меня с самого утра не суета, а отлаженный механизм. Шелест дорогого шёлка, щелчки заколок, аромат чужих, удушающе-сладких духов – всё это звуки чужого праздника, который должен был моим. Моё отражение в зеркале собирают по частям, как мозаику. Наблюдаю за этим словно со стороны. Волосы укладывают в сложную, тяжёлую прическу, каждую прядь закрепляют не только шпильками, но и молчаливым одобрением. Пальцы чужих девушек быстры и безличны. Их улыбки – отрепетированные, предназначенные для глаз, а не для души. Они перешёптываются, и я ловлю обрывки: «...Канаевы... удачно вышла... тихая... удобная...».

Каждое прикосновение – не забота с любовью, а проверка на устойчивость. Каждый шов, поправленный на тяжелом платье, в котором я как в ослепительном саване из кружева и атласа, – это напоминание: это не мой день. Корсет затягивают туже. Дыхание становится поверхностным, лёгким, будто у меня и правда нет причин для волнения. Но в груди стучит что-то тяжёлое и чужое.

Я поднимаю глаза на зеркало. Вижу в нем не себя. Вижу незнакомку с глазами, в которых пустота медленно заполняется холодным, тихим ужасом. Это как смотреть на собственный портрет, написанный рукой художника – черты мои, но истинной сути во мне он не увидел, поэтому искали черты. Губы под слоем помады пытаются сложиться в улыбку и замирают в неловкой, безжизненной гримасе. Я смотрю в глаза своему отражению, ищу в них хоть искру себя, хоть отблеск той, что была ещё вчера. Но там ничего нет.

Дверь открывается. Входит тётя Эрена. Её взгляд скользит по мне, сканирует. Она кивает – коротко, резко. Удовлетворение мастера. Материал обработан. Её присутствие – не попытка поддержать. Это финальная печать. Последний гвоздь. Теперь я готова. Правильная. Безупречная. Идеальная невеста по меркам Канаевых.

Прежде, чем меня под руки поведут к гостям, дверь снова открывается. Входит одна из многочисленных девушек-родственниц, держа на руках малыша. Мальчику год, не больше. Он крутит темноволосой головкой, лепечет что-то, беззаботно улыбаясь бессмысленной суете вокруг.

– Для благословения, – тихо говорит девушка, и её руки, чужие и уверенные, протягивают мне ребёнка.

Мои собственные руки поднимаются автоматически, принимая этот тёплый, живёхонький комочек. Он пахнет молоком и детским кремом. Ком встаёт в горле, резкий и болезненный, перекрывая дыхание. Под самой грудью, там, где должно быть пусто, возникает тревожное ощущение. Этот малыш на моих руках – не символ счастья. Это – напоминание о долге. О причине, по которой вся эта пышная фальшь под названием свадьба вообще происходит. Я замираю, не в силах двинуться, не в силах даже правильно обнять ребёнка. Он, чувствуя скованность, хныкает.

– Улыбнись, джаным! – шипит тётушка Роза сбоку, а её пальцы впиваются мне в локоть.

Я пытаюсь. Губы дрожат. Изо всех сил стараюсь не смотреть на это невинное личико.

И тут начинается ад. Вспыхивает свет софитов фотографа. Подплывает оператор с камерой. Чужие, улыбающиеся лица родственниц окружают меня плотным кольцом. Они ахают, умиляются, поправляют складки моего платья вокруг малыша. Их руки то и дело касаются меня и ребёнка – поправить, повернуть, «сделать кадр лучше». Я – кукла в их руках. Он – живой реквизит.

Ни одного родного лица. Ни одного взгляда, в котором читалась бы не показная радость, а понимание. На кого опереться? Кому шепнуть, что я сейчас задохнусь? Кто увидит за этой кривой улыбкой настоящий ужас?

Все играют. Все в спектакле. И я должна играть самую главную роль – счастливой невесты, которой вручают символ будущего материнства. А внутри только ледяная пустота. И осознание, что этот ребёнок на моих руках – всего лишь аванс. Обещание того, что от меня будут ждать вскоре. Настоящего. Наследника. Продолжения фамилии. Ещё одного звена в цепи.

Фотограф щёлкает затвором. Оператор приседает, чтобы поймать «трогательный» ракурс. Малыш тянется к блестящей фате. Я цепенею, улыбаясь в пустоту, чувствуя, как становится физически тошно от происходящего. К счастью, ребенка забирают, вспышки перестают ослеплять. У меня несколько секунд, чтобы прийти в себя и перевести дыхание.

Шум праздника за стеной нарастает, превращается в низкий, непрерывный гул. Девушки суетятся вокруг, поправляя фату. Она падает на лицо полупрозрачной пеленой, и мир теряет чёткость, становится сновидением. Меня поднимают под руки, направляют к двери. Шаги в тяжёлом платье даются с трудом, будто я иду по дну в кандалах. В зеркале незнакомка двигается отрепетированным плавным движением с пугающей точностью. Её глаза, мои глаза, уже не ищут спасения. Они просто смотрят. Принимают реальность.

Выхожу из комнаты в сопровождение тех же незнакомых девушек. Шум внизу становится еще громче. Играет музыка, смеются люди, разговаривают между собой. Я медленно спускаюсь по лестнице, мечтая оступиться и свернуть шею, чтобы этот праздник превратился в мои похороны.

В большом зале, где сидят старшие семьи Канаевых, при моем появление смолкает музыка, и затихают голоса. Все смотрят на меня. Оценивают. Я – главный экспонат на этой выставке. Опускаю глаза, рассматривая узор на ковре, стараясь просто дышать. Слышу со всех сторон шепот:

«...сиротка... куда ей деваться...»

«...фамилия отца ещё кое-что значит, хоть это и прошлое... иначе бы не взяли...»

«...молодец Эрен, поднял на свой уровень, почти что благотворительность...»

«...мать её, та... ну, вы помните... не будем о плохом в такой день...»

Этот шепот словно булавки колют в онемевшую кожу. Я сжимаю губы до боли, прикусываю изнутри щеку, пока не чувствую солоноватый привкус крови. Желание скинуть фату, разорвать ворот платья и закричать на весь этот блестящий зал почти физическое, звериное. Пусть треснет хрусталь от моего крика: «Фарс! Спектакль! Лучше смерть под забором, чем вечный плен в этой золотой клетке!».

Но разве меня кто-то услышит? Увидит не куклу в фате, а человека? Никто. Я – тихий призрак. Дочь Алиева, чье имя теперь лишь легитимная приписка в брачном контракте. И падчерица Берсова – пьяницы, убийцы, осужденного за свое преступление по чистой случайности и влиянию Канаевых на минимальный срок. Его призрак, вонючий и постыдный, всегда будет следовать за мной. И все здесь об этом знают. Весь этот брак – не союз, а сложная операция по социальной реабилитации: чистую, но обездоленную кровь отца скрестили с мощным, прагматичным капиталом Канаевых, предварительно замазав позорное пятно материнского выбора.

Мысли путаются, стуча в висках. Муж. Эрен Канаев. От этих двух слов в груди сжимается ледяной ком. Не любовь, не страсть – сделка. Я – купленная вещь, у которой нет права на свой голос. На свой ужас. Вздрагиваю всем телом, невольно, как от удара током. Платье шелестит упреком.

– Всё в порядке? – слышу рядом голос Рании, натянутый, как струна. Её пальцы впиваются мне в локоть не для поддержки, а для контроля. С другой стороны тётушка наклоняется, её лицо в гриме – маска показной заботы.

– Успокойся, джаным, – шепчет она, но в её глазах читается не сочувствие, а тревога за срыв церемонии. – Ты счастливая невеста. Соберись.

Они думают, я вот-вот упаду в обморок от переполняющих чувств. От счастья. Ирония горьким адреналином поднимается к горлу. Да, я на грани. Но не от счастья. От осознания, что этот спектакль и есть моя реальность. Отныне и навсегда. Каждый мой вздох, каждый жест будут так же оценивать, контролировать и поправлять.

Меня аккуратно подводят к старику, вышедшему из-за стола. Я знаю его в лицо по газетным фото, где он всегда – воплощение непоколебимой власти. Элиан Канаев. Глава клана. Несмотря на то, что он давно отошел от дел, в его присутствии воздух становится другим – густым, насыщенным влиянием. Вся напряженная тишина зала – это ожидание его вердикта.

И тогда он улыбается. Не официально. Искренне, по-стариковски приветливо, с морщинками у глаз.

– Амина, дочка, – его голос, глубокий и бархатистый, обволакивает, как тёплое одеяло. Я физически чувствую, как что-то внутри меня обмякает от неожиданности. Защита, которую я с таким трудом выстраивала, дает трещину. – Отныне ты не одна, у тебя есть семья!

Он мягко приобнимает меня за плечи. Запах дорогого табака и старой кожи. И затем – сухие, теплые губы касаются моего лба через фату. Жест одновременно интимный и символический. Это не ритуал. Это – метка.

Зал взрывается громким звуком. Гул одобрения, возгласы «Машаллах!», аплодисменты. Звуковая волна накатывает на меня, но не радостью, а ужасающим пониманием.

Это аплодисменты не мне. Это овация ему. Его великодушию. Его мудрости. Его способности превратить чужую бесприютность в красивый фамильный жест. Меня только что публично, на глазах у сотен свидетелей, удочерили. Не просто отдали замуж. Вобрали в себя. Со всеми правами на мою лояльность, мою благодарность и моё молчаливое согласие.

И самое страшное – он сделал это с любовью в голосе. Теперь моё отчаяние, моё желание сбежать, моё неподдельное отвращение к этой участи будут выглядеть не как отчаяние пленника, а как чудовищная черная неблагодарность доброму, любящему клану. Мне не оставили даже морального права на внутренний бунт. Его мягкая улыбка куда более прочная тюрьма, чем любое приказание Эрена.

Я замираю, застывшая в его объятиях. Улыбка на моем лице под фатой – это уже не маска. Это надгробие. Надгробие для той Амины, которая ещё минуту назад могла хотя бы в мыслях кричать о своей несвободе. Теперь она обязана быть счастливой. И в этом последнее и самое полное её одиночество.

Музыка и голоса нарастают, сливаясь в сплошной, оглушительный гул. Праздник, наконец, набирает обороты, освободившись от напряжения ритуала. Пришло время выводить невесту. Будь жив мой отец, он взял бы меня под руку, чтобы передать в другую семью. Но с моей стороны никого нет. Я готовлюсь к тому, что моим провожатым станет сам дед Элиан – жест почётный и окончательный.

Но я ошибаюсь.

Гул в зале не стихает, а набирает новую, низкую частоту, прорезаемую возгласами. Все головы поворачиваются к входу. В комнату заходит Эрен.

Он неспешно входит в гостиную в окружении братьев. Они не свита – они сейчас его охрана, почётный караул, живое подтверждение его статуса. Братья, похожие на него чертами, смотрят на гостей с ироничной улыбкой на губах.

И он сам... Он одет не в просто дорогой костюм, а в строгую, идеально сидящую тройку глубокого угольного цвета. Ни одного лишнего аксессуара, кроме массивных часов на запястье и того самого обручального кольца, которое уже выглядит не символом, а печатью. Его осанка, его медленная, уверенная походка – всё дышит неприкрытой силой. Это не красота. Это подавляющее присутствие. Аура холодной, неоспоримой власти исходит от него волнами, заставляя даже старейшин за столом кивать с особым, уважительным вниманием.

Он улыбается, отдаёт дань уважения старшим, но его взгляд, ледяной и цепкий, уже насквозь пронзил полупрозрачную ткань моей фаты. В его глазах нет вопроса, нет сомнений, нет даже простого любопытства. Есть лишь тихое, безраздельное владение и ожидание.

Своим появлением здесь, в этот момент, он намеренно ломает традицию. Он не ждёт, пока меня к нему приведут. Он приходит за своей собственностью сам. И этим жестом он кричит без единого слова на весь зал, на весь клан: «Она уже моя. Она уже Канаева. И точка».

В этом взгляде – приговор. Ожидание, что я сыграю свою роль до конца. Что я сделаю шаг. И ещё один. И подойду к нему. Потому что выбора не было с той минуты, как он решил. С того момента, как его влияние решило судьбу мой семьи, навечно привязав её к его воле долгом, который можно отдать только собой.

И я делаю этот шаг. Потому что под забором умирать страшно. А жить просто невыносимо, но дышать, хотя бы механически, пока ещё можно.

Я отрываю ногу от пола. Тяжёлое платье шелестит, будто пытается удержать. Я делаю второй шаг. Между нами сокращается не просто расстояние. Сокращается пространство моей прежней, призрачной свободы. С каждым сантиметром я чувствую, как на меня опускается невидимая, но ощутимая тяжесть – тяжесть его мира, его правил, его вечного, неоспоримого права на меня.

И когда я останавливаюсь перед ним, всё вокруг – музыка, гул голосов, блеск люстр – становятся тише, превращаясь в фон. Существуем только мы двое.