Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)
34 глава
– Что? – изумленно спрашивает Ратмир в темноту, поворачиваясь на мой голос. – Я сам. Меня никто не посылал.
– Сказки можешь рассказываться бездомным детишкам на ночь, а мне говорит правду, в противном случае, я отправлю тебя к любимому папочке, из-за которого собственно ты заварил кашу со мной.
– Вообще-то это я пришел к тебе, чтобы выяснить, какого хрена Амина за решеткой? – Ратмир борзеет и теряет страх. Резко поворачивается ко мне, пытается выглядеть защитником сестры.
– Докажи, – лаконично произношу, скрещивая руки на груди. – Без железобетонного алиби – твои слова пустой звук.
– Меня не было на той базе! – истерит Ратмир.
– Давай без мелодрамы, – фыркаю на всплеск эмоций. – Тебя не было на базе, но это не значит, что ты не главный организатор.
– Какого хрена мне это надо?
– Улучшить свое положение, – прищуриваюсь. – Ты же мастер использовать сестру, – говорю я, и в темноте слышу, как у Ратмира сбивается дыхание. Он молчит пару секунд, и в этой тишине зреет что-то новое – не страх, не злость, а расчёт.
– Ладно, – хрипит он, и его голос меняется, становится низким, деловитым. – Шкура своя, конечно, дороже. Я пришёл… предупредить. Амину подставили. Жёстко.
Во мне всё замирает, но лицо ледяная маска, никаких эмоций. «Предупредить». Интересное слово для того, кто использует шантаж, манипуляции как заповеди своей жизни.
– Продолжай, – произношу ровно, не двигаясь с места.
– Я не святой, Эрен, ты знаешь. Кой-чем промышляю. Мелочь. Иногда – поставки, – он делает паузу, выжидая моей реакции. Я молчу. – Ну, девчонок для… частных вечеринок. Для богатых. На той базе… директор, этот упитанный крыс, – он ой клиент. Постоянный.
В голове щёлкает. «Поставки». «Девчонок». «Закрытые вечеринки». Идеальная среда – подмешивать наркотики, вербовать «свидетелей», создавать нужную атмосферу вседозволенности.
– Он тебе должен.
Ратмир коротко, беззвучно смеётся.
– Кругленькую сумму. С последней вечеринки – как раз той, где Амина… – обрывает. – Не отдает. Говорит, теперь у него проблемы из-за убийства. А я думаю… может, не проблемы, а наоборот. Может, ему за эту кашу даже приплатили. И мои деньги – его процент.
Логично. Грязный делец на грязной вечеринке. Убирает улики не потому что печётся об экологии, а потому что знает, какие именно улики надо убрать. Мысль раскаляется, как проволока под током.
– И ты пришёл ко мне, чтобы я вынудил его вернуть долг? Или чтобы я его посадил, а ты списал долг? – спрашиваю я, и в голосе звучит лёгкая, ледяная насмешка.
– Я пришёл, чтобы сестру вытащили! – бодрится он, но фальшь слышна за версту. – А уж если по ходу дела этот жирный жук получит по заслугам… и долг мой… ну, ты понял. Взаимовыгодно.
Типично. В его уродливом мирке даже помощь сестре – лишь валюта для торга. Во мне поднимается волна такого омерзения, что хочется схватить его и прибить к этой сырой стене. Но я сжимаю челюсти. Он – ключ. Вонючий, скользкий, но ключ.
Делаю шаг вперёд, выхожу из тени. Вижу его бледное, напряжённое лицо в полосе серого света.
– Вот что будет, Ратмир, – говорю я тихо, внятно, вбивая каждое слово. – Ты расскажешь мне все про его вечеринки. Про всех, кого помнишь. Про девчонок. Про любую мелочь. Потом будешь молчать как рыба. Если твой поганый хвост хоть раз мелькнёт на горизонте – я сам найду тебя и сдам твоим же кредиторам с полным досье. Амину я вытащу. Но это будет не благодаря тебе. Это будет вопреки тебе.
Вижу, как гаснет последняя надежда в его гласах. Он ждал сделки. А получил приговор с отсрочкой.
– А… а мои деньги? – выдавливает он жалким шёпотом. Я смотрю на него несколько секунд, потом медленно поворачиваюсь к двери.
– После того как Амина окажется на свободе… я подумаю о твоей жалкой жизни. Может быть. Не сейчас. Сейчас ты ведёшь меня к этому директору. Не физически. Ты ведешь меня к его делам. И если я найду там то, что нужно… возможно, ты не сгниёшь в канаве. Это – максимум, на что ты можешь надеяться.
Я открываю дверь. Свет с улицы режет глаза. В голове уже крутятся новые планы. Директор. Не просто бюрократ, прикрывающийся экологией. Сутенёр на базе отдыха. Организатор тёмных вечеринок. Человек, который имеет доступ, мотивы и, судя по всему, получил большой куш за то, чтобы одна из вечеринок закончилась именно так.
Теперь есть не просто подозреваемый. Есть точка приложения усилий. И эта точка пахнет деньгами, похотью и страхом маленьких людишек вроде Ратмира.
– Выходи, – бросаю я через плечо. – Твоя экскурсия закончена. Завтра в десять утра жду подробный список. Всё, что помнишь. Имена, телефоны, машины. Всё.
Ратмир, понурый, выползает на свет. Его авантюра провалилась. Он хотел продать информацию, но её просто конфисковали. Теперь он – мой информатор поневоле. Самая ненадёжная и презренная их разновидность.
В прокуратуру я, конечно, заявляюсь не с началом рабочего дня, а когда он уже в разгаре. Меня пытаются перехватить несколько коллег, их губы шевелятся, но их голоса для меня сейчас – просто фоновый шум, жужжание мух. Я отмахиваюсь, даже не глядя, одним резким движением руки, отсекая всё лишнее, и прямиком направляюсь к кабинету Цараеву.
Его помощники, два вышколенных мальчика в идеальных рубашках, при виде меня не успевают даже рта открыть. Их глаза лишь успевают округлиться, прежде чем я одним движением распахиваю дверь кабинета Тамерлана и вхожу внутрь, не стуча.
Он сидит за столом, погружённый в документы. Вскидывает глаза, и в них на долю секунды вспыхивает холодная искра раздражения, готовая превратиться в укор для незваного гостя. Но взгляд фокусируется на мне. Искра гаснет. Он не спрашивает. Он сканирует. Видит запавшие глаза, напряжённую челюсть, энергию, которая вибрирует вокруг меня, как магнитное поле перед грозой. Он молча откидывается на спинку кресла, сложив пальцы домиком под подбородком, и задумчиво, медленно окидывает меня с ног до головы. Его молчание – тяжёлое, ожидающее.
– Кофе предлагать не буду, – наконец произносит Цараев, и в его ровном голосе звучит не забота, а тонкая, почти хирургическая ирония.
Он наблюдает, как я, игнорируя стул, обхожу его стол. Мои глаза рыщут по столешнице, как псы по следу. Нахожу то, что нужно – папку с материалами по базе «Сосны». Судорожно листаю, бумаги шуршат, предательски громко в этой тишине.
– Давай компромат поищем под директора базы, – говорю я, голос хриплый от бессонницы и внутреннего накала, и кладу перед ним на идеально чистый бланк лист с фотографией упитанного, самодовольного лица директора, обведённый моими пометками.
Цараев не хватает лист. Он медленно, бережно, как оперный певец ноту, подцепляет его кончиками пальцев. Его взгляд скользит по тексту, абсорбируя информацию с пугающей скоростью. Лицо остаётся каменным.
– Какой шмель укусил твой зад, что ты такой возбуждённый? – спрашивает он, и в этой грубой фразе, произнесённой изысканно-равнодушным тоном, слышен не вопрос, а диагноз. Он откладывает лист. – Тут не к чему прицепиться. Чистая биография. Как отполированный мраморный пол.
– Но ты же понимаешь, что он не чист, – выдыхаю я, опираясь ладонями о край его стола, наклоняясь вперёд. Между нами теперь только столешница и густеющее напряжение.
– А ты понимаешь, – его голос становится тише, опаснее, – что с «нюхом» к нему не подкатишь? Суд не признает чутье. Ищи весомые доказательства. Тогда поговорим.
Мои пальцы впиваются в дерево. В висках стучит. Он прав. Чёрт возьми, он всегда прав. И от этого ярость только сильнее.
– На базе под его «присмотром», – говорю я, отчеканивая каждое слово, как гвозди, – проходят незаконные вечеринки. С девочками. Со всеми сопутствующими «развлечениями». Идеальный буфер для подставы.
Цараев замирает. В его темных глазах что-то просыпается – не эмоция, а интерес. Холодный, острый, как скальпель.
– Сам лично присутствовал? – спрашивает он, и в уголке его рта играет та же убийственная ирония. Этот намёк, что я мог бы там быть, как клиент, вызывает во мне такую вспышку ярости, что мускулы на спине сводит судорогой. Хочется не просто врезать – разнести вдребезги этот его безупречный, холодный кабинет. Я делаю шаг назад, с силой выпрямляюсь, чтобы не дать этой ярости вырваться.
– Откуда информация?
– Источник… сомнительный, – вынужден признать я, чувствуя горечь на языке. Ратмир. Вонючая крыса. – Но можно попробовать в этом направлении копать. Найти этих «девочек». Найти тех, кто платил. Разворошить это гнездо.
Цараев молчит несколько томительных секунд. Потом медленно кивает, один раз, как будто ставя печать на каком-то внутреннем решении.
– «Сомнительный источник» – это недостаточно даже для внутренней проверки, – говорит он. – Но… если бы у тебя был не источник, а намёк, который можно легально проверить через другие каналы… Например, через налоговую. Или через базу данных по административным правонарушениям в сфере оказания услуг… Ты меня слышишь, Эрен?
Он смотрит на меня. И в этом взгляде – не поддержка, а вызов. Он не даёт готового решения. Он обозначает поле для следующего хода, оставаясь в рамках Закона. Он как будто говорит: «Ты хочешь его? Докажи. Но сделай это чисто. Или не делай вообще».
Молчу. Киваю. Забираю папку.
Выхожу в коридор, и только там позволяю себе выдохнуть.
35 глава
– Эрен Исмаилович.
Перед столом замирает одна из студенток, которых мне когда-то подогнала кадровичка. Их было две. Одна быстро слилась – через месяц попросилась к другому прокурору. А эта держится. Честно говоря, я почти не замечал её. До сегодняшнего дня. Лиана.
– Что? – устало вскидываю глаза, на мгновение зажмуриваясь, будто пытаясь стереть с сетчатки цифры и строки, которые пляшут перед ними уже несколько часов. Сжимаю переносицу.
Она кладёт передо мной папку. Я нехотя открываю, по диагонали пробегаю по содержанию – и вопросительно смотрю на Лиану. Она слегка задирает подбородок. В её позе нет подобострастия – есть собранность. Как у солдата, докладывающего о занятой высоте.
– Я заметила, что вы часто запрашиваете данные по Руслану Жерамону, директору базы. Решила помочь. Покопалась в его родственных связях и…
Её палец с нюдовым маникюром опускается на графу «родственники». Палец уверенный, не дрожит. Она знает цену тому, что нашла. Мне нравятся люди, которые не пытаются лестью пробить дорогу вверх. Люблю тех, кто идет наверх благодарю уму, трудолюбию и упорству в деле.
– Ваша жена приехала с несколькими однокурсниками, с которыми проходила курс криминалистики. Одна из них является родственницей Жерамона. По матери. Поэтому родство не бросается в глаза.
Воздух в кабинете густеет. Я всматриваюсь в серо-голубые глаза – ищу тень сомнения, игру. Не нахожу. Только холодную, чистую уверенность.
Усмешка вырывается сама – короткая, беззвучная, больше похожая на гримасу. А девочка далеко пойдет.
Опускаю глаза на лист, впиваясь взглядом в строчки, будто они могут измениться. Прикусываю губу – солоноватый привкус усталости смешивается с внезапным выбросом адреналина. Качаю головой. Не от отрицания – от горького, оглушительного прозрения. Как мы с Цараевым прошли мимо такого простого хода? Масштаб мышления иногда хуже близорукости. А Лиана просто взяла и посмотрела на семейное древо.
Мари Кохачева.
Имя всплывает из памяти не как факт, а как осколок, который, наконец, встаёт на своё место. Девушка, которая занимала у Амины деньги. Та, что пригласила её на вечеринку. Та, которая привлекала мою жену своей дерзостью.
Медленно откидываюсь на спинку кресла, переводя взгляд на Лиану. Руки сами складываются перед собой. Поза перестаёт быть уставшей – становится оценивающей.
– Лиана. – Голос звучит иначе – без усталости, ровно, с невольным уважением в интонации. – Ты составила схему связей? Визуально.
В её глазах вспыхивает азарт. Кивает, достаёт из-под первой папки второй лист – чистую, чёткую схему, где в центре упитанная физиономия Жерамона, а стрелки ведут к фотографии Мари, а от неё – к имени Амины, подчёркнутому красным.
Беру схему. Бумага чуть теплее комнатной температуры – она лежала у неё в руках, пока она ждала. В этот момент я понимаю: это не просто доклад. Это входной билет.
– Хорошая работа, – говорю скупо. Для неё этих двух слов достаточно. – Теперь найди всё, что можно, по этой Мари. Не только официальное. Однокурсники, соцсети, банковские транзакции за последний год. Всё. И это между нами. Пока.
Она кивает. Щёки слегка розовеют от внутреннего триумфа, но внешне – собранность.
– Поняла.
– И, Лиана… – останавливаю её у двери. – Забудь слово «примитивно». Иногда самое сложное – это увидеть то, что лежит на поверхности.
Она замирает, кивает – не только головой, но будто всем существом, – и выходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.
Я остаюсь наедине со схемой. С тем самым простым ходом, который мы проглядели. Тишина в кабинете теперь не давит – звенит. В ней слышен щелчок очередного замка. Ключ нашла не ярость. Его нашло дотошное, упрямое внимание. То, от чего я сам в последнее время слишком далеко ушёл.
Встаю, выхожу в коридор. Лиана вскидывает голову, но я жестом показываю: сиди. Иду к лестнице, спускаюсь на первый этаж. Группа по криминалистике продолжает работать, несмотря на то, что один из участников мёртв, а другой ждёт суда. Жизнь идёт.
Открываю дверь лекторной, тихо захожу, сажусь за последнюю парту. Студенты старательно конспектируют лекцию Андрея Алексеевича Воха. Старый волк уголовного отдела. Уважаемый человек. Вышел на пенсию, руководство предложило ему обучать теории молодняк. Когда-то я сам у него набирался ума-разума.
– Эрен Исмаилович? Какими судьбами? – Голос старика сбивается. Звук моего имени действует на аудиторию как электрический разряд. Головы поворачиваются, десятки пар глаз упираются в меня. И среди них – одна, которая мне нужна. Мари Кохачева.
На её лице сначала – обычное студенческое любопытство. Но что-то щёлкает. Может, мой взгляд задержался на ней на долю секунды дольше. Её выражение меняется. Не на испуганное – на заинтересованное. Как будто она получила в лаборатории новый, опасный, но безумно интересный образец.
Приветливо улыбаюсь – широко, неестественно, как на официальной фотографии. Поднимаюсь, медленно иду к трибуне. Каждый шаг по проходу отдаётся гулким эхом в наступившей тишине.
– Проходил мимо и услышал лекцию, – говорю, обращаясь к Воху, но голос поставлен так, чтобы слышали на галёрке. – Вспомнил, что когда-то так же учился под вашим руководством. Правда, на практике.
Поворачиваюсь к аудитории. Спиной чувствую портрет Дзержинского и настороженное присутствие старика. Передо мной – живое полотно из лиц. Взгляд-сканер работает автоматически, выверенно: лидеры, ведомые, случайные. Мари, ещё одна девчонка с острым подбородком и хищным блеском, парень с циничным прищуром. Они не съёживаются. Они рассматривают меня. На их лицах – самоуверенность тех, кто считает, что уже постиг систему.
Но взгляд Мари – другой. Она смотрит не на систему. Она смотрит на легенду. На божество, у которого хочется учиться. Или которое хочется низвергнуть. В её глазах – вызов, приправленный почти религиозным восхищением. Это мне на руку. Восхищение – крючок. Вызов – слабость.
– Что правда, то правда, – Андрей Алексеевич улыбается, но в глазах лёгкая тревога. – Эрен Исмаилович сейчас один из самых уважаемых прокуроров. Я рад, что он был моим учеником. А ведь было время, я постоянно заставлял его сомневаться во всём, что он говорит.
Тишина становится плотной, тягучей. Старик попытался задать тон уважения. Но он не знает, с кем имеет дело в первом ряду.
– А почему тогда о вас идёт слава как об ублюдочном прокуроре? – Голос Мари режет тишину – чистый, звонкий, без тени сомнения.
Кто-то резко вдыхает. Кто-то подаётся вперёд. Воха отводит взгляд. Слово висит в воздухе, как пощёчина. Это чистой воды провокация.
Я не моргаю. Не меняю выражения лица. Внутри всё собирается в тугой, холодный узел. Это не обида. Это фокусировка. Медленно, неспешно встречаюсь с ней взглядом. Принимаю вызов.
Пауза. Три секунды. Пусть слово повиснет. Пусть все прочувствуют его грубость. Пусть она сама почувствует вес того, что бросила.
Потом мои губы растягиваются в новую улыбку. Не официальную. Узкую, почти снисходительную.
– «Ублюдочный» – интересный эпитет, – начинаю тихо, задумчиво, почти лекторски. От этого каждое слово слышно особенно отчётливо. – Он подразумевает, что человек не просто жесток. Он – «не от мира сего». Чужеродный элемент. Нарушитель правил… даже правил собственного племени.
Пауза. Обвожу взглядом аудиторию, приглашая их в этот странный лингвистический разбор.
– Так вот, Мари… это ваше имя, да? – киваю в её сторону, фиксируя в фокусе. – Для преступника, который верит, что его «правила» – украсть, обмануть, убить – и есть закон, я действительно буду ублюдком. Потому что я живу по другим правилам. По букве, которая для него – пустой звук. Для того, кто пытается купить правду или продать её, я – ублюдок. Потому что правда для меня не товар. Она – диагноз.
Кладу ладони на кафедру, слегка наклоняюсь вперёд, сокращая дистанцию – психологическую.
– А для тех, кому нужна эта правда… для невиновных, которых пытаются задавить системой или чьей-то ложью… для них я, надеюсь, просто «прокурор». Без эпитетов. Потому что эпитеты рождаются в страхе или в ненависти. А закон – он тихий. И беспощадный. И ему всё равно, как его исполнителя называют. Лишь бы работа была сделана.
Отхожу от кафедры на шаг, разрывая контакт. Снова обращаюсь к Воху, но последние слова адресованы всем – и особенно одной паре глаз в первом ряду:
– Спасибо за вопрос, Мари. Честность – редкое качество. Особенно когда она граничит с безрассудством. Андрей Алексеевич учил меня сомневаться. И я до сих пор это ценю. Но он же учил меня и тому, что за каждым словом стоит человек. И его мотив. В этом и есть наша работа – докопаться до мотива. Вне зависимости от эпитетов.
В аудитории – гробовая тишина, а потом взрыв сдавленных смешков, шепота, одобрительного гула. Я не оборачиваюсь. Но краем глаза, боковым зрением, фиксирую: Мари не опустила глаза. Не отвернулась к соседке. Она смотрит мне в спину. В этом взгляде – не злость проигравшего. Что-то другое. Голодное. Изучающее. Как будто она только что поняла: дичь оказалась охотником. И это делает игру только интереснее.
Киваю Воху и выхожу.
Задача выполнена. Я не получил ответа. Но я посеял зерно. И показал хищнице в первом ряду, что её добыча – не жертва, а такой же хищник, только высшей лиги. Теперь она будет думать. А думающий противник, особенно самоуверенный, рано или поздно делает ошибку.
И когда она её сделает, я буду рядом. Уже не как лектор. Как тот самый «ублюдочный прокурор».
36 глава
Когда зверь бежит на ловца, это значит, что зверь обманулся. Он принял охотника за добычу. За кусок мяса. За объект. Фундаментальная, роковая ошибка.
Именно об этом я думаю, когда в кабинет после формального, но слишком быстрого стука и моего «входите» входит Кохачева. Дверь открывается ровно настолько, чтобы проскользнуть её тощему, напряжённому телу. Она идет осторожно, будто идет по тонкому льду, который вот-вот треснет. Смотрит прямо на меня, пытается считать мою реакцию, оценить степень угрозы.
Мой взгляд – радар. Он фиксирует всё. Безупречный, но уже не дерзкий вид. Пиджачок, юбка-карандаш. Маскарад серьёзности, но с намёком. Это костюм для важной встречи, где нужно не просто произвести впечатление, а понравиться. Шелковая блузка на пуговицах расстегнута на одну больше, чем того требует деловой этикет. Она готовилась. К встрече с прокурором? Или с мужчиной?
Спина прямая, но не гордая. Плечи чуть подняты – классический признак скрытого стресса, готовности к удару, который, как она надеется, не последует. Самоуверенность сдута, как воздушный шарик, но вместо неё внутри – лихорадочная пульсация азарта. Сейчас, глядя мне в глаза, уже не бросает вызов, как в аудитории. Они ищут не слабость, а интерес. Сканируют мой кабинет, мой стол, моё лицо на предмет одобрения. Она трепещет. Не от страха наказания, а от восторга, что находится формально на расстоянии вытянутой руки от человека, которым одержима. Дыхание слишком ровное. Контролируемое. Она заставляет себя дышать мерно, но я вижу, как едва заметно вздымается в такт ключица, выдавая учащённый ритм сердца.
Внутри меня что-то коротко и резко щёлкает, как предохранитель у снайперской винтовки, переведённой с предохранителя на боевой взвод. Еле сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться. Моя уловка в аудитории удалась. Подозреваемая сама пришла в логово следователя. Причина, по которой явилась, пока не ясна: то ли оправдаться, то ли покрасоваться, то ли попытаться выставить всё в нужном свете. Но уверен, что вскоре узнаю. Главное – не спешить и не давить, максимально проявить дружелюбие. Охоту нужно маскировать под игру.
В деле Амины нужны терпение и выдержка. Это не напоминание. Это приказ самому себе. Сейчас каждая клетка моего тела кричит: «Взять её! Давить! Ломать! Она же здесь, она подозреваемая в твоей власти!» Но я глушу этот крик. Потому что знаю: сломать её формально мне не составит труда, а вот заставить расколоться, выдать себя – может не получиться. Ей нечего бояться, пока нет доказательств. Но ей есть чего хотеть. И на этом можно сыграть.
Именно поэтому я до сих пор не рассказал Цараеву о Мари. Она – мой личный трофей. Мой козырь. Цараев мыслит категориями доказательств и процедур. Он бы сейчас уже оформлял вызов, строил официальный допрос. А я хочу играть. Я хочу, чтобы она, подозреваемая, сама, по доброй воле, запуталась в своей же паутине, сплетённой из влечения и высокомерия.
Человек, который учился на юридическом, проходит курсы криминалистики, знает систему. Поэтому место преступления вычищено идеально. Преступник подобран безупречно – молодая, пьяная, под кайфом жена прокурора. Всё логично. Всё стерильно. Всё… безлико. Но одно Мари не учла: меня. Она видит во мне вершителя судеб. Объект для поклонения и, возможно, покорения. Она думает, что мне подвластно все, и хочет прикоснуться к этой власти, стать её частью. Единственное, что, возможно, ускользает от её сознания, – что я не просто прокурор, о котором говорят не только хвалебные слова, но и грязные, а муж той, кого она подставила. И что моя «власть» сейчас целиком и полностью направлена на неё.
И вот она здесь. Зверь, побежавший на ловца. Подозреваемая, пришедшая сблизиться с прокурором. Она обманулась в своих выводах. Она решила, что может быть ближе ко мне, что может, удастся приблизиться настолько вплотную, что почувствует моё дыхание у себя на лице. Я не исключаю такого развития событий: очарованность объектом, влюблённость в него по уши. И мне даже очень на руку такие чувства с её стороны по отношению ко мне. Я смогу её спровоцировать, изучить, манипулировать ею, пока она сама не выдаст ту самую ниточку, за которую можно будет дёрнуть, чтобы рухнула вся её идеальная конструкция.
Я медленно откладываю ручку, которую вертел в пальцах. Кладу её ровно параллельно краю стола. Жест порядка. Контроля. Но и окончания формальностей. Откидываюсь на спинку кресла, меняя позу с авторитарной на более раскрытую, почти доверительную. Ладонью делаю непринуждённый жест к креслу для посетителей.
Наконец, я поднимаю на неё взгляд. Не тот, что был в аудитории – публичный, с долей снисхождения. А другой. Приглашающий. Скрывающий сталь за слоем тёплой тьмы. Как поверхность озера в безветренную ночь, в глубине которого уже шевелится чудовище, но сверху так спокойно, что хочется коснуться воды.
– Мари Кохачева, – произношу я её имя ровно, но уже не холодно. Голос звучит тише, насыщеннее, заполняя пространство между нами. Не вопрос. Признания факта её присутствия в моей реальности, в которой теперь есть только мы двое. – Проходите. Садитесь. Объясните, чем я могу быть полезен именно вам.
Мари шире улыбается, и в этом движении губ – целая история облегчённой дерзости. Моя любезность для неё – не просто вежливость, а подтверждение её тайных расчётов. Ожидания совпали с реальностью, и в её глазах вспыхивает огонёк. Она плавно проходит к креслу, её движения становятся чуть более раскованными, в них появляется намёк на грациозную манерность.
В этот момент я встаю. Мой стул тихо отъезжает назад. Я не иду к окну или к шкафу – я целенаправленно направляюсь к креслу напротив неё, к тому, что стоит не по официальной схеме «начальник за столом – проситель напротив», а бок о бок, создавая угол для разговора. Я сажусь, и дистанция между нами сокращается почти вдвое. Воздух в этом пространстве сразу меняется: он становится плотнее, насыщеннее, почти интимным.
Мари улавливает это мгновенно. Её взгляд скользит с моего лица на новое, близкое расстояние между нашими креслами, и обратно. На её щеках, под слоем тонального средства, расцветает живой, теплый румянец. Он говорит не о смущении, а о внутреннем ликовании. Её пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжимают ткань юбки – короткий, непроизвольный жест усмиряемого волнения.
– Эрен Исмаилович, я тут случайно узнала, что после прохождения курсов к вам можно устроиться на работу…
Её голос звучит чуть выше обычного, с лёгкой, искусственно-небрежной растяжкой гласных. «Случайно» – ключевая ложь, которую она даже не пытается скрыть убедительно.
– Конкретно ко мне или вообще?
Я ставлю локти на подлокотники, складываю пальцы «домиком» перед подбородком. Это поза одновременно аналитическая и открытая. Я не отгораживаюсь столом, но создаю между нами символический барьер из собранности.
Губы Мари дергаются, будто от лёгкого разряда тока. Сначала они инстинктивно сжимаются в тонкую, напряжённую ниточку – реакция на возможную угрозу, на проверку. Потом, за доли секунды, расслабляются, разжимаются, возвращаясь к подобию улыбки. Её мозг лихорадочно работает. Она анализирует не только слова, но и подтекст сказанного. Очень хотелось бы сейчас уметь читать ее мысли.
– Мне бы хотелось работать с вами, – выдыхает она. Это уже не игра. Это прямое, почти наивное признание, вырвавшееся из-под контроля её обычной расчётливости. В нём слышится дрожь азарта. Но затем она откатывается на шаг назад, к безопасной рациональности: – Однако в приемной я видела девушку, и понимаю, что место помощника уже занято, – взгляд её опускается на мгновение, изображая досаду, но уголки губ всё ещё подрагивают от сдерживаемого ожидания.
– Насколько мне известно, за мной закреплено два места помощника. Одно, как вы, верно, заметили, занято, а вот второе пока свободно. – Я делаю паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, как наживке на крючке. Мои глаза, прищуренные на миллиметр, изучают каждое микродвижение её лица. – Хотите себя порекомендовать на вакантное место?
Я слегка склоняю голову набок. Это жест живого, непредвзятого интереса, разрушающий формальность. «Держи друзей близко, а врагов – ещё ближе» – принцип стучит в висках холодным, ясным ритмом. Видеть Мари изо дня в день, иметь доступ к её мыслям, реакциям, слабостям – неоценимо. Но этот шаг подобен подбрасыванию кинжала в воздух: оружие окажется в моих руках, но лезвие будет опасно близко. Она будет рядом. Слишком рядом. И эта близость – либо гениальная ловушка для неё, либо невыносимая пытка для меня.
В кабинете повисает тишина, но не пустая, а густая, наполненная невысказанными мыслями и мерцающими возможностями. Я жду её ответа, уже зная его, наблюдая, как в её глазах разгорается не просто надежда, а настоящая, жадная победа.
– Если есть хоть один процент вероятности, что меня могут рассмотреть, я бы с удовольствием с вами поработала, – выдает Мари, и её голос становится на пол-тона ниже, бархатистым. Она не просто говорит – она предлагает. Всё её тело перестраивается: плечо отводится назад, обнажая линию шеи, взгляд из-под ресниц становится тяжелым, влажным. Все уловки умной студентки, все маски серьёзности сброшены в одно мгновение. Остался только голый инстинкт охоты и самочки, демонстрирующей себя.
– После получения сертификата о том, что вы прошли курсы по криминалистике, подойдите в отдел кадров и подайте заявление на вакансию. – Мой голос звучит как скрип льда под каблуком – четко, сухо, без единой эмоциональной вибрации. – Думаю, конкурентов у вас не будет, ибо мало кто со мной хочет, а главное – может, работать. – Встаю. Резко, но без суеты. Весь мой вид – выпрямленная спина, руки, убранные за спину, – это монументальная точка в конце разговора. Аудиенция окончена.
Мари тоже встает, но не спешит. Она замирает, будто не веря, что ей указали на дверь. Её тело все еще излучает то самое, тягучее ожидание. Я смотрю на нее, застыв у стола. Мой взгляд – не вопрос, а немое требование объяснить свое неповиновение.
– А вы, случайно, не покидаете сегодня кабинет слишком поздно? Мне бы хотелось… обсудить детали будущей работы без посторонних глаз. Или вы строго разделяете рабочее и личное время?
Внутри всё взрывается.
Это не просто наглость. Это – глумление. Ощущение такое, будто лоб в лоб столкнулся с шакалом, ожидая оскала и желтых клыков, а вместо этого видишь суку в течке, которая виляет хвостом, подставляя живот вожаку стаи. Отвращение поднимается по пищеводу горячей, кислой волной. Ярость. Белая, слепая, первобытная ярость мужчины, чью жену пытались уничтожить, и прокурора, чей разум оскверняют такой дешевой, тупой игрой.
Мозг отказывается складывать пазл. Неужели после всего, после спланированного удара по Амине, она не удосужилась узнать ее личное дело? Не вбила в поисковике мое имя? Где-то в её хитросплетённых, казалось бы, идеальных планах – чудовищная, идиотская прореха. Она видит в Амине абстрактную «жену прокурора», пешку, но не человека. А во мне – не мужа этой пешки, а просто самца-доминанта, к которому можно подобраться вот так, нагло и прямо. Она просчитала всё, кроме человеческих связей. И это её смертельная ошибка, от которой мне сейчас физически тошно. И тут мелькает мгновенная мысль: использовать это. Сейчас. Сказать: «Свободен. В восемь. Вот адрес». Затащить в ловушку из ее же пошлости. Но нет. Это был бы мой провал. Она заподозрит несоответствие. Слишком резкий поворот. Нужен постепенный яд, а не дубина.
Я стою, не шевелясь. Каждая мышца в теле напряжена до дрожи, которую я сжимаю в кулаках за спиной так, что ногти впиваются в ладони. Боль – якорь, удерживающий меня от того, чтобы не шагнуть вперёд и не выбросить её в коридор. Голос, когда он, наконец, звучит, полон ледяного равнодушия. Он тихий, ровный и смертельно опасный в своей абсолютной, убивающей любое ожидание вежливости.
