Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

25 глава

– Амина.

Голос звучит прямо напротив. Поднимаю глаза. Мари, та самая, с короткой стрижкой и насмешливым прищуром, присаживается на угол парты. Её поза расслаблена, но в глазах – деловой, оценивающий блеск. Она не просто подошла поболтать. У неё цель. И от того, что её цель – я, внутри что-то ёкает – смесь тревоги и пьянящего предвкушения.

– Слушай, у меня тут ситуация сложилась, – начинает она, понизив голос до доверительного полушепота. Её взгляд скользит по моему лицу, будто проверяя, достойна ли я этой тайны. – Никто толком помочь не может. Решила к тебе обратиться. Может, выручишь?

– Чем я могу помочь? – мой собственный голос звучит чуть хрипло от внезапно сжавшегося горла. Я тут же проникаюсь. Нет, не её проблемой – её вниманием. Она обратилась ко мне. Не к кому-то из своей бойкой стайки, а ко мне. Это шанс. Щель в той невидимой стене, что отделяет меня от мира людей, которые ничего не боятся. Я хочу помочь. Хочу, чтобы она видела во мне свою. Это желание горит в груди жарче всякого сочувствия.

– Мне до завтра нужны пятьдесят тысяч. С возвратом, само собой, – Мари улыбается. Улыбка у неё оживленная, чуть хищная, демонстрирующая безупречные зубы. Я в ответ тоже растягиваю губы, но чувствую, как моя улыбка получается натянутой, маской. Пятьдесят тысяч. Цифра пугает меня. Я сразу чувствую тяжесть на своих плечах.

Теоретически… Теоретически я могла бы помочь, то есть одолжить. Но это «могла бы» упирается в Эрена. Просить у него – значит встать на колени, объяснять, оправдываться, снова чувствовать себя обязанным, зависимым, ребёнком, выпрашивающим на конфету. Унизительно. У меня же есть своя карта. Но там чисто на «булавки», как он однажды сказал. На кофе и на неожиданные мелочи. Не на спасение репутации перед лидером курса. Однако…

В голове проносится короткая, яркая вспышка: её приглашение в их круг. Их смех. Их уверенность. И я в центре, не серая мышь, а своя. Цена – пятьдесят тысяч. Цена входного билета.

– Да, конечно, – говорю я, и голос звучит удивительно твёрдо, будто не мой.

Беру телефон. Пальцы чуть дрожат, когда я открываю банковское приложение. Я даже не задумываюсь о выборе карты – пальцы сами нажимают на ту, что с платиновым оформлением и адской процентной ставкой. Кредитную. До замужества кредитный лимит составлял всего сто тысяч, после того, как стала Канаевой, многие документы пришлось переоформить, мой лимит по умолчанию увеличили до баснословной суммы, от которой кружилась голова и дрожали от страха пальцы над экраном. Как сейчас. Мне не было нужды влазить в кредитку. Но сейчас…

– Диктуй номер, – говорю я, и внутри всё сжимается в холодный комок.

Мари выдает цифры чётко, без запинки. Я ввожу их. Сумма: 50 000. Подтверждение по смс. Код приходит, цифры пляшут перед глазами. Я ввожу его. На экране всплывает зелёная галочка и предупреждение о списании комиссии. Сердце на секунду замирает, а потом начинает биться с бешеной силой, отдаваясь в висках. Только что я совершила финансовое самоубийство. Но я сделала это.

– Отдам в конце недели, без вопросов, – Мари хлопает меня по плечу, её прикосновение кажется теперь знаком высшего доверия. Она встаёт, но не уходит сразу. – Кстати, что на выходных делаешь?

– Ничего, – выдыхаю я. И это чистая правда. Моя жизнь – это «ничего». До этого момента.

– У нас тусовка загородом будет, – она кивает в сторону своей компании. – Если хочешь – присоединяйся. Будет жарко.

Она уходит в сторону своей компании, которая все это время наблюдала за нами. Она словно бросила мне крючок – «присоединяйся». Я провожаю её взглядом, и внутри, сквозь леденящий ужас от только что совершённого, прорывается дикое, истерическое ликование. Я смогла! Я купила себе этот шанс. Не струсила. Я не отвернулась, не показала свою ничтожность и зависимость от мужа, о котором, правда, тут никто не знает.

Мысль о бешеной комиссии, о грабительских процентах, о том, как я буду объяснять это Эрену или скрывать от него факт перевода, отбрасываю куда подальше. «Подумаю позже», – шепчет мне какой-то внутренний голос, заглушая трезвый рассудок. Потом. А сейчас – я почти своя. Меня позвали. И этот факт греет сильнее, чем холод страха от пугающего долга на кредитном счету. Я подняла ставку в игре под названием «новая жизнь». И пока что чувствую себя победительницей.

После курсов половина группы отправляется гулять в ближайший парк. Я не отрываюсь от коллективного решения, держусь на расстоянии шага, достаточно, чтобы быть в общем потоке, но не в его сердцевине. Мы вливаемся в шумное кафе, занимаем длинный стол. Поднимается гул голосов, звон бокалов, смех. Каждый выкладывает по кусочку своей жизни, как карты на стол: учеба, работа, неудавшиеся отношения, амбиции. Я в основном молчу, лишь изредка киваю или улыбаюсь в нужных местах. Моя история не для этого стола. Не для этих людей. До сих пор никто не знает, кем я прихожусь семье Канаевых, хотя эту фамилию кто-то из парней пару раз обронил с почтительным придыханием.

– Я вот как получу корочку, рвану устроюсь в прокуратуру, – объявляет Мари, отхлебнув из бокала сок. Её глаза блестят азартом. – И буду пробиваться к самому неоднозначному прокурору. К самому жесткому, чтобы учиться по-настоящему.

В воздухе повисает пауза, наполненная любопытством. Я чувствую, как что-то холодное и тяжелое опускается мне в желудок. Интуиция бьет тревогу безошибочным колоколом.

– К кому? – спрашивает один из парней. Мари ухмыляется, наслаждаясь вниманием.

– К Канаеву. Эрену Канаеву.

Его фамилия звучит тихо, но оглушает. Я непроизвольно поджимаю губы, чувствуя, как они становятся тонкими и бескровными. Внутри, под самыми ребрами, неприятно и остро кольнуло, будто всадили иглу. Мне не хочется этого слышать. Не хочется, чтобы его имя, этот пароль от моей личной тюрьмы, звучал здесь, среди их легких жизней и простых амбиций. Поднимается дикий, импульсивный порыв – вскочить и закричать. Развеять этот глянцевый миф. Рассказать про брак-сделку, про больничную палату, про ледяное молчание в общем доме. Разоблачить. Но я лишь сильнее вжимаюсь в спинку стула, чувствуя, как ладони становятся влажными.

– О, это да, – присвистывает кто-то. – Это легенда. Говорят, с ним работать, как в армии спецназа, но научишься всему.

– И ублюдок он еще тот, – вставляет другой, но в его голосе нет осуждения, а есть почти восхищение. – Никакого снисхождения. Буква закона и всё. Сочувствие у него, кажется, при рождении вырезали.

Мари уже листает телефон.

– Смотрите, нашла одно из его старых выступлений. Классика.

Она ставит телефон на стол, повышая громкость. Все наклоняются. Я тоже не могу оторвать взгляд. На экране он. Мой муж. Не тот, который иногда молча сидит в кабинете или неуклюже пытается обнять. Другой. В синей форменной одежде прокурора, сидящей на нем с безупречной, почти пугающей строгостью. Его лицо – маска абсолютного хладнокровия. Он говорит без запинки, не смотрит в папку. Голос не гремит, не требует. Он прошивает насквозь как пулеметная очередь. Ровный, металлический, лишенный всяких эмоциональных модуляций. Он выстраивает аргументы, как солдат в строю, – четко, без суеты. Каждое слово – следующий шаг в логической цепи, которая неумолимо сжимается вокруг подсудимого. Адвокат пытается вставить реплику, перебить – Эрен даже не смотрит в его сторону. Он просто продолжает свою мысль, и от этого спокойного, неоспоримого потока фактов и статей чужой голос кажется жалким и ненужным.

И я смотрю. И против своей воли чувствую, как во мне просыпается восхищение. Чистое, профессиональное, животное. Он чертовски хорош. Он – сила системы, воплощенная в человеке. Он – та самая непреклонная буква закона, о которой они говорят. Зал на записи шумит, подсудимый вскакивает, что-то кричит, его лицо искажено ненавистью и отчаянием. А Эрен… Он лишь на секунду переводит на него взгляд. Взгляд пустой. Не злой, не жестокий. Пустой. Как будто он видит не человека, а неисправный механизм, который нужно изъять из оборота. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ни тени сомнения, ни проблеска чего-то человеческого.

И вот тогда я понимаю. Понимаю, почему за его спиной говорят «ублюдок» с таким странным уважением. Он не сочувствует. Он не ищет смягчающих обстоятельств. Он не «срезает срок без необходимости». Он видит нарушение и приводит в действие механизм наказания с холодной точностью автомата. Максимально строго. По букве. Всегда. Для него нет «человеческой истории», есть только состав преступления.

Меня охватывает странная, двойная дрожь. От этого леденящего душу совершенства и от осознания, что я связана с этим человеком. Люди, сидящие за столом, восхищаются человеком, которым с профессиональной точки зрения невозможно не восхищаться. А я живу в его тени, зная, что у этого человека бывают трещины – усталые вздохи в полутьме кабинета, неуклюжие попытки утешения, от которых становится еще больнее. Их восхищение делает меня одинокой. Их «ублюдок» – мой муж, с которым я делю молчание и общую, невысказанную потерю. И этот разрыв между публичной славой и частным адом впервые наполняет меня не просто обидой, а чем-то вроде тяжелой, горькой жалости – к нему, к себе, ко всей этой нелепой, страшной игре, в которую мы играем.

Подъезжая к дому, я получаю сообщение. Одно. От банка. Открываю его, и внутри всё мгновенно замирает, покрывается коркой льда, словно внезапный мороз пробирается по венам. «Кредитная задолженность погашена».

Это не добрый жест. Это – предъявление. Кто-то погасил. И этот «кто-то» теперь имеет полное право спросить. Не просто спросить – вывернуть наизнанку. Добиться, чтобы я сама выложила каждую мелочь: кому, зачем, почему именно так, о чём я думала. Он вытянет из памяти даже то, что я уже сама стараюсь забыть.

Я сглатываю комок, который встал в горле, и смотрю на часы. До его обычного возвращения – два часа. Это моё время. Время, чтобы выстроить неприступную крепость из аргументов, придумать такое оправдание, против которого будет трудно поспорить. Я понимаю, что его тяжёлая артиллерия сметёт мои баррикады, но я не намерена сдаваться без боя. Хотя бы для самоуважения.

Меня в холле встречает Жасмин. Её лицо – непроницаемая маска, но в глазах я читаю молчаливый сигнал: Он дома. Первый импульс – улизнуть. В спальню, в библиотеку, куда угодно, чтобы отсрочить неминуемое, чтобы ещё раз отрепетировать свою защитную речь. Но я даю себе внутреннюю пощёчину. Нет. Убегать – значит признавать вину, которую я за собой не признаю. Я не сделала ничего ужасного. Я просто… ошибалась в методах.

Прямиком направляюсь в кабинет. Каждый шаг по длинному коридору – это шаг на эшафот, но и шаг к самоутверждению. Я набираюсь храбрости, как воздух в лёгкие перед прыжком в ледяную воду. Стучу три раза – отрывисто, чётко. Слышу негромкое «Войдите» и открываю дверь.

Он за столом. Но не в привычном образе собранного и одетого с иголочки с застегнутыми всеми пуговицами. Пиджак и галстук небрежно брошены на диван. Несколько верхних пуговиц рубашки расстегнуты, обнажая ключицы, рукава закатаны до локтей, открывая сильные руки. За ноутбуком и папками он выглядит не прокурором, а уставшим стратегом после долгого дня. При моём появлении он откладывает папку в сторону и откидывается в кресле. Его взгляд, лишённый привычной оценки, просто фиксирует моё приближение. И от этого спокойствия мне становится ещё страшнее.

Я не даю ему заговорить. Моя речь вырывается наружу, отточенная и резкая, как удар кинжала.

– Меня попросили одолжить деньги до конца недели. Я не увидела веских причин для отказа. Да, я использовала кредитную карту, это было необдуманно. Но долг вернут.

Я стою, стиснув руки перед собой, стараясь держать спину прямо. Смотрю ему в глаза, пытаясь разглядеть в них гнев, подозрение, ледяное презрение – всё, к чему я готовилась. Но вижу лишь усталую внимательность. Неловкая, звенящая пауза растягивается. Он молчит. И это молчание давит сильнее любых слов.

Наконец, он слегка усмехается. Коротко, беззвучно. Уголок его рта подрагивает не в насмешке, а скорее в удивлении.

– Я не спрашивал, – говорит он тихо, и его голос звучит не как обвинение, а как признание факта. – Но ценю, что ты посчитала нужным объясниться. На будущее, Амина, если потребуется крупная сумма, просто позвони. Спроси, есть ли возможность распорядиться средствами. Кредиты – это болото. Один шаг – и ты уже по шею в трясине, из которой будешь выбираться годами.

Он говорит это ровно, почти отечески, как даёт инструкцию. Никакого допроса. Никаких унижений. Он просто… закрывает тему. И в этом нет ни прощения, ни одобрения. Есть холодная, практическая логика, которая обесценивает всю мою панику, все мои приготовления. Я чувствую себя дурочкой, разыгравшей трагедию в пустом зале.

Я стою, не зная, что сказать. Все мои аргументы рассыпались в прах, так и не будучи использованными.

– Ладно, – произносит он, возвращаясь к ноутбуку, но тут же отрываясь от него, будто вспомнив что-то несущественное. – Кстати, на выходных меня не будет в городе. Деловая поездка. Уладишь свои дела с возвратом долга?

– Да, – выдыхаю я, и голос звучит хрипло. – Улажу.

– Хорошо.

Он снова погружается в документы, явно считая разговор исчерпанным.

Я выхожу из кабинета, тихо прикрывая дверь. И только оставшись одна в полумраке коридора, позволяю себе выдохнуть. Сначала это просто дрожь в коленях. Потом волна странного, почти истерического облегчения накрывает с головой. Его не будет. На выходных его не будет!

Внутри вспыхивает дикое, неконтролируемое ликование. Свобода. Пусть на два дня. Пусть он уедет по делам, о которых мне даже не скажут. Но эти дни – мои. Я смогу дышать, не оглядываясь на дверь. Смогу встретиться с Мари и её компанией, не придумывая оправданий. Смогу просто быть.

Я почти бегу в спальню, и на губах сама собой расплывается улыбка. Победа. Горькая, нелепая победа, стоявшая мне холодного пота и нервозности. Он не раскусил меня. Не стал допрашивать. И теперь он уезжает.

И в этом ликовании, таком ярком и таком одиноком, таится новая, едкая горечь. Потому что настоящим счастьем для меня стало не его понимание, а его отсутствие. Мы – чужие.

26 глава

Я просыпаюсь, когда в комнате еще царит утренний полумрак, тот зыбкий час, когда сон и явь еще борются друг с другом. Лежу неподвижно и прислушиваюсь. Каждый звук раскладываю на составляющие, оцениваю на уровень угрозы. Тихий шелест листвы за окном – безопасно. Ровное тиканье часов на стене – нейтрально. И... дыхание Эрена. Глубокое, размеренное, спокойное. Рядом с ним моё собственное дыхание кажется нервным и громким.

Я заставляю себя дышать ровно и глубоко, имитируя сон. Но всё моё тело – не тело, а сплошная натянутая струна, готовая лопнуть или звонко загудеть от малейшего прикосновения. Мне кажется, что если он сейчас, во сне или просто так, дотронется до меня рукой, я вздрогну, как от удара током. И этого вздрагивания будет достаточно. Достаточно, чтобы он всё понял. Без единого слова, без вопроса. Его взгляд, холодный и аналитический, прошьёт меня насквозь, вытащит наружу этот глупый, детский план, эту жажду вырваться из дома и из-под его контроля.

Это напряжение внутри – странная, двойственная штука. Оно сладкое, потому что это мой секрет, моя власть, мой крошечный бунт. И оно мучительное, потому что цена за него – всё. Если он раскусит меня сейчас, всё рухнет. Не будет никакой поездки. Не будет Мари, её смеха, её дерзкой компании. Не будет этого глотка чужой, шумной, может быть, даже пошлой жизни. Мой шанс – этот хрупкий, сияющий пузырь надежды – лопнет, не успев оторваться от земли. И я снова останусь здесь. В этой тишине. С ним. И мне будет невыносимо стыдно за саму попытку.

Слышу, как рядом шевелятся. Шуршит одеяло. Матрац мягко прогибается под его весом. Я прикрываю глаза, наблюдая через ресницы.

Он встает. Высокий, уверенный силуэт в сером свете зари. Неспешно, не глядя на меня, идёт в сторону ванной, ступая бесшумно, как хищник, которому не нужно выдавать своё присутствие. На ходу снимает рубашку, одним лёгким движением через голову.

И на секунду, прежде чем дверь в ванную закроется, я вижу его спину. Мускулистую, рельефную, кожу, натянутую над лопатками. Это не просто спина. Это – щит. Это – крепость. Это воплощение той силы, против которой я затеяла свой жалкий, тайный мятеж.

Я осторожно, с чудовищным усилием воли, делаю бесшумный вдох и сглатываю комок, внезапно вставший в горле. Время пошло. Осталось только дождаться, когда он уедет. И не выдать себя до этого ни единым движением, ни единым звуком.

Через некоторое время Эрен возвращается. Сквозь ресницы я ловлю каждый его шаг. На бедрах – полотенце, на смуглой коже груди и плеч – отдельные капли воды. Он движется легко, беззвучно, как большая кошка в пределах своей территории.

Он проходит мимо кровати. И тут происходит самое страшное. Его взгляд, скользящий по комнате, чтобы проверить, всё ли на месте, на мгновение падает на меня. Не на лицо – на контур под одеялом, на волосы, рассыпанные по подушке. Всего доля секунды. Но этого достаточно.

Я не вижу его глаз в этот миг. Но я чувствую его взгляд. Он тяжёлый, сканирующий, как луч холодного лазера. Моя кожа под тонкой пижамой мгновенно покрывается мелкими, противными мурашками. Сердце замирает, а потом срывается в бешеную, глухую дробь, которая, кажется, должна быть слышна по всей комнате. Мне хочется вжаться в матрац, исчезнуть.

Его шаги не прерываются. Взгляд скользит дальше, к гардеробной. Он даже не замедлился. Это была просто автоматическая проверка. Рутинный взгляд хозяина, убеждающегося, что всё в его мире на своих местах. Я для него в эту секунду была не человеком, а частью интерьера: кровать занята, жена спит, порядок.

Он скрывается в гардеробной, и только тогда я позволяю себе выдохнуть. Знаю, что с вечера там уже приготовлен его безупречный костюм и собранная дорожная сумка – всё минималистично, функционально, без лишних вещей. Его командировка рассчитана на два дня.

Два дня. Два дня моей свободы без его прямого контроля. Хотя, живя в непосредственной близости от дома деда Элиана и дома Эмира с Ранией, я не стану невидимкой. Кто-то да будет посматривать в мою сторону, отмечать мои отлучки. Но это – другой контроль. Отдалённый, формальный. Не тот, что сейчас, когда его один взгляд заставляет мою кровь стынуть в жилах. Эти двое суток – мой шанс.

Шаги Эрена удаляются в сторону двери из комнаты. Я опять сквозь ресницы смотрю на его спину, на широкие плечи, обтянутые тёмным пиджаком дорогой ткани. Знаю, что сегодня его не будет за семейным завтраком, все предупреждены. Знаю, что внизу даже нет Жасмин – он сам себе варит кофе. Ритуал такой. Узнала об этом случайно: однажды утром, сразу после его ухода, спустилась за водой и увидела, как он стоит у плиты. Он не включал кофемашину, а медленно, с сосредоточенным видом варил кофе в медной турке, хотя на столе сверкал хромированный аппарат. Я несколько минут наблюдала, затаившись, как он наливал чёрную, густую жидкость в чашку, а потом стоял с прямой, неподвижной спиной у окна, смотря в предрассветную мглу. О чём он думал? О деле? О параграфах законов? О балансе мира?.. Или обо мне? Этот утренний ритуал займёт от силы десять минут. А потом он уедет.

Смотрю на время на телефоне. Эти минуты тянутся невыносимо долго. Каждая секунда – отдельная пытка ожидания. Кажется, время застыло, а сердце колотится так громко, что вот-вот выдаст меня. Вздрагиваю всем телом, когда слышу, как внизу, с низким урчанием заводится машина, как через пару мгновений затрещал под колёсами гравий подъездной дорожки.

Выжидаю ещё целую минуту, считая до шестидесяти, и только потом поднимаюсь с кровати. Подхожу к окну на цыпочках, воровато выглядываю из-за края шторы. Вижу, как в предрассветных сумерках плавно раздвигаются массивные ворота, как загораются красные фонари в задней части джипа. Он выезжает с территории медленно, без рывков, как тень, растворяющаяся в сизой дымке утра.

Я прикусываю губу до боли, до конца не веря, что это не сон. Даже выжидаю ещё какое-то время, пристально следя за уже закрытыми воротами, как будто они могут снова распахнуться и вернуть его.

И когда осознание, наконец, обрушивается на меня всей своей весомой, невероятной реальностью – он уехал! – внутри что-то взрывается фейерверком. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и не могу сдержать лёгкий, беззвучный визг. Пританцовываю на месте, делая несколько мелких, нелепых прыжков на прохладном полу. Предвкушение, острое и сладкое, как леденец на языке, заполняет всё моё существо. Незабываемый день. Мой день. Он начинается прямо сейчас.

Но прежде чем я буду веселиться с Мари на базе отдыха, мне еще нужно впервые без Эрена прийти в главный дом и присоединиться к семейному завтраку. Наверное, выдержать какой-то опрос, может меня даже начнут к чему-то мягко принуждать или проверять, как я без мужа, могу держать себя. В общем впереди еще одно испытание.

Тщательнейший подбор наряда превращается в стратегическую операцию. Нужно выглядеть безупречно, но не вызывающе; скромно, но не беспомощно. Я останавливаюсь на платье приглушённого сиреневого оттенка. Оно не кричит, но и не сливается со стенами. Укладываю волосы в аккуратный, но не строгий пучок, оставив пару завитков у висков, чтобы не выглядело, как попытка казаться слишком уж правильной.

Ровно в восемь утра я выхожу из своего дома. Считаю шаги по гравийной дорожке: тридцать. Каждый шаг отдаётся напряжением в икрах, но я держу спину так прямо, будто в позвоночник вставлен стальной прут. Подбородок приподнят. Взгляд устремлён на дверь, а не под ноги. Внутри всё дрожит – мелкая, предательская дрожь, которую я с силой подавляю. Они будут смотреть. Они будут оценивать. Как я держусь без него. Не упаду ли в обморок от свободы, не распущу ли нюни от тоски. Нельзя дать им ни малейшего повода.

В столовой пахнет кофе, свежей выпечкой. За столом уже сидят Эмир и Рания. Их дочка, маленькая Амира, что-то усердно размазывает по тарелке, не обращая на меня внимания. Меня встречают кивками. Эмир сдержанный, Рания с привычной, чуть отстранённой вежливостью в глазах. Дед Элиан, во главе стола, окидывает меня взглядом, медленным и оценивающим, но на его лице расцветает что-то вроде одобрительной, патриархальной улыбки.

– Ну что, Амина, какие планы на день? – спрашивает он, пока горничная наливает мне чай. Голос его звучит не как допрос, а как ритуальный вопрос, часть утреннего сценария.

Внутри всё сжимается. Мозг лихорадочно проигрывает варианты. Солгать? Сказать, что буду читать? Это безопасно, но вызовет ещё больше вопросов – почему не гуляю, не выхожу. Правда… правда рискованна. Я делаю маленький глоток чая, чтобы выиграть секунду. Ставлю чашку с тихим, чётким стуком.

– Я хотела бы встретиться с подругой, – говорю я, и голос звучит ровнее, чем ожидала. – И погулять немного по городу.

Пауза. Я чувствую, как взгляд деда становится чуть пристальнее. Следующий вопрос висит в воздухе: с какой подругой, где, надолго ли.

И тут я совершаю рискованный ход. Не дожидаясь вопроса, я поднимаю на него глаза. Не вызывающе, а почтительно, но прямо. И спрашиваю сама, вкладывая в голос нотку почти детской неуверенности, которая, как я надеюсь, растрогает его:

– Это… разрешено?

Я ловлю мгновенный проблеск в его глазах. Удивление? Может быть, даже лёгкое удовлетворение от того, что я спрашиваю разрешения, признаю его авторитет. Это – ключ. Его лицо смягчается. Он откладывает нож, которым мазал масло на хлеб.

– Конечно, разрешено, дитя, – говорит он, и в его голосе звучит та самая снисходительная ласковость, на которую я и рассчитывала. – Ты не узница. Только будь осторожна, не задерживайся допоздна. И телефон держи при себе.

– Спасибо, – я опускаю взгляд, изображая смущение и благодарность. Внутри же бьёт ликующий колокол.

Остаток завтрака я провожу в состоянии лёгкого, приятного оцепенения. Отвечаю на общие вопросы Рании о самочувствии, улыбаюсь Амире. Всё внутри меня уже несётся вперёд, к выходу, к свободе. Но внешне – полное спокойствие. Я отрезаю кусочки омлета, пью чай. Я – идеальная картинка послушной, но не забитой невестки, которой ненадолго доверили погулять.

Самая сложная часть пройдена. Они купились. Теперь главное – не сорваться на финишной прямой. Не выбежать из-за стола слишком поспешно. Не выдать лихорадочным блеском в глазах, что для меня значит это «разрешено». Это не просто прогулка. Это – первый, вырванный у судьбы и у этой семьи, день настоящей, пусть и иллюзорной, независимости.

И когда я выхожу из-за стола, мои шаги так же размеренны, спина так же пряма. Только внутри, в самой глубине, где никто не видит, уже звучит победный марш и танцует та самая девчонка, которая всего час назад пританцовывала в своей комнате. Получилось.