Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

11 глава

Стучусь в массивную дверь кабинета. Три удара – твёрдых, но уважительных. Между нами – тридцать сантиметров дуба и много лет непререкаемой власти. Из-за двери доносится глухое: «Входи».

Дед сидит за своим исполинским столом из тёмного дерева, будто сросся с ним. При моём появлении он не спеша, с театральной медлительностью, снимает очки и откладывает в сторону толстую папку, полную чужих судеб. Не приветствует. Просто прищуривается, и его взгляд, тусклый от возраста, но не потерявший хищной остроты, сканирует меня. Он читает не лицо, а походку, посадку головы, микродвижения рук. В этом кабинете, пропитанном запахом старой кожи, дорогого табака и решений, стоивших людям состояний и жизней, любая фальшь имеет острый, хорошо знакомый ему запах.

Я располагаюсь в кресле напротив, позволяя уголкам губ поползти вверх в почтительной, открытой улыбке. Маска примерного внука, следующего традициям. Она должна сидеть идеально, без морщин неискренности. Я не опускаю глаз, но и не бросаю вызов. Взгляд на уровне его подбородка – знак уважения без подобострастия.

– У тебя появилось свободное время, что решил навестить старого деда? – его голос звучит сухо, с лёгкой, привычной иронией. Мы живём в метре друг от друга, но наши миры пересекаются лишь в строго отведённые часы за общим столом. Всё остальное – нейтральная территория, нарушать которую без веского повода – признак либо слабости, либо глупости.

– У меня для тебя новость, – говорю, и мой голос звучит ровнее, чем я чувствую. Внутри холодная собранность снайпера. Вместо слов, оправданий, эмоций протягиваю ему тонкий, но плотный бумажный файл. Не приглашение на свадьбу с золотым тиснением. Досье. Это мой язык. Язык фактов, а не чувств. И он, выросший на таких досье, понимает его с полувзгляда.

Дед молча берёт файл. Его пальцы, покрытые коричневыми пятнами, выглядят хрупкими, но сжимают бумагу с силой. Он снова надевает очки. Листает. Страницы шуршат в тишине, и этот звук кажется невыносимо громким. Я не двигаюсь, дышу ровно. Наблюдаю, как его взгляд, выхватывает ключевые строки, как сканер: имя, фамилия, место рождения... Отец. Имя отца.

Я вижу, как его челюсть слегка подрагивает. Не от гнева. От процесса пересмотра реальности. Он поднимает на меня взгляд поверх стёкол. Седые, кустистые брови взлетают вверх, образуя две острые дуги изумления.

– Дочка Алиева? – его голос низкий, без раскатистых ноток гнева, которые я ожидал. В нём искреннее, ледяное изумление. Он не кричит «какого чёрта!». Он констатирует факт, который не вписывается в его картину мира. – Удивил.

И вот он, момент истины. Поведётся он на сказку? Не на ту, что для чужих– о любви и прочей чепухе, а на мою, внутреннюю – о расчёте, контроле и долгосрочной стратегии.

Я делаю паузу, выдерживая его взгляд. Моя улыбка не слетает, она лишь становится чуть тоньше, профессиональнее.

– Удивил пока, дед, – мои слова звучат в этом кабинете ровно, как расставленные фигуры на доске. – Досье – это прошлое. Я же приобретаю будущее. Будущее на чистом, безупречном холсте.

Делаю паузу, давая ему оценить вес метафоры. Чистый холст – это мечта любого стратега.

– Её отец, Магомед Алиев, при жизни пользовался абсолютным доверием. Его уважали не за деньги, а за слово. Люди до сих пор его помнят. И эту память мы не стираем. Мы... наследуем её.

Дед не двигается, но в его глазах я вижу вспышку понимания. Он начинает видеть контуры моего хода.

– Мать совершила ошибку, связавшись с Берсовым. Но эта ошибка – её, а не дочери. И уж точно не её покойного отца. Когда люди увидят, что Канаевы взяли под свою защиту сироту Алиева, они увидят не слабость. Они увидят благородство. Силу, которая достаточна, чтобы поднять падшее, но уважаемое имя. Они увидят продолжение традиций, которых все так жаждут в наше время.

Я откидываюсь в кресле, демонстрируя не наглую, а обоснованную уверенность.

– Это не брак с обузой, дед. Это – кредит доверия, выданный нам всем городом. Они отдадут нам свою лояльность, увидев в этом жесте честь и преемственность. А в будущем... – я чуть наклоняюсь вперёд, – что бы ни случилось, общественное мнение будет уже на нашей стороне. Мы заранее купили себе индульгенцию и репутацию покровителей. Это взгляд не на следующий квартал. Это – взгляд на поколение вперёд. Мы не берём в семью нищую родню. Мы возвращаем в лоно общества дочь человека чести, и общество будет нам за это благодарно.

Я не говорю о чувствах. Я говорю на языке инвестиций. О чистом активе. О полном контроле. Я продаю ему не невесту, а стратегическое приобретение. И по его лицу, по тому, как его взгляд снова опускается на бумагу, но уже не с изумлением, а с пересчитывающим интересом, я понимаю – он покупается. Не на сказку. На отчёт о целесообразности. Ему нужно лишь убедиться, что я не ослеплён, а, как и он, холодно просчитал все риски и дивиденды.

– Через три месяца мы поженимся, – объявляю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и окончательно.

– К чему такая спешка? – его вопрос впивается в меня, как щуп. Он отодвигает файл, складывает руки на столе. Всё его существо выражает одно: «Объясни. Сейчас».

Я усмехаюсь, делая вид, что смущён. Опускаю взгляд на безупречно отполированную столешницу, в которой отражается искажённое лицо.

– Влюблён, – говорю я, и это слово звучит в кабинете странно, почти кощунственно. – Встретил её и понял: если не схвачу первым, уведут из-под носа. Просто и банально.

Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он не верит ни единому слову, но он видит решимость. Видит, что это моя игра, и фигуры уже расставлены. Изучает меня несколько долгих секунд, за это время у него складывает свое понимание происходящего.

Он просто кивает, один раз, коротко. Это не одобрение. Это – признание факта. Теперь главное мне не подвести фамилию. Я чувствую, как под пиджаком по спине пробегает холодная испарина. Первый, самый опасный раунд пройден. Но игра только начинается. И дед дал понять, что он – не просто зритель. Он – главный судья на этом турнире.

– Однако… – дед не поднимает глаз, его палец замирает на строчке в документе. Голос становится ниже, осмысленнее. – Она падчерица Берсова… Они не очень приятные люди. Могут быть пиявками.

Я не спешу оправдываться или что-то рассказывать, выдерживаю паузу. Он нащупал слабое звено. Ту самую грязь, которую я пытаюсь прикрыть в этой истории.

– Тебе не стоит о них беспокоиться, – мой голос теряет все нотки почтительной теплоты, появляется сталь. Я смотрю на него прямо, без улыбки. – Я о них позаботился. Думай о девушке, как о дочери Алиева. Насколько мне известно, ты с ним контактировал.

Это не просьба. Это инструкция. И мягкий намёк на то, чтобы не мутил воды, не создавал на гладкой поверхности блики. Дед прищуривается.

– Да, – откликается дед. – Магомед работал в департаменте экономики. Честный был. Редкость. Жаль, умер. – Он делает паузу, его взгляд сверлит меня. Я знаю, что ему не нравится. Берсов… Мысленно он вынес приговор ситуации.

– Мы сконцентрируемся полностью на Амине. Она дочь Магомеда Алиева, – говорю я, и с меня окончательно слетает маска хорошего внука. Моё лицо становится неподвижной маской, взгляд жёстким, бескомпромиссным. Я не прошу. Я заявляю новую реальность, которую он должен принять.

Он усмехается. Коротко, беззвучно. Не одобрительно. С признанием. Он видит мой расчёт, мою жёсткость и, кажется, даже уважает её.

– Я так понимаю, ты всё уже просчитал. Тебе нужно моё благословение? – его вопрос обжигает иронией. Он знает, что я пришёл не за этим.

– Всего лишь воздержись от палок в колёсах, если что-то придётся не по вкусу, – парирую я. – Если хочешь поддержать – просто поддержи. И беспокоиться о… недостойных родственниках не стоит. Ты о них не услышишь.

Моя фраза виснет в воздухе, полная неозвученных угроз. «Не услышишь» – потому что они будут молчать. Или потому, что их не станет.

– Тогда… – дед медленно возвращает мне файл. – Я благословляю тебя, Эрен. Только… – он прищуривается, и в его взгляде вспыхивает что-то почти человеческое, старая, заржавелая забота. – Не обижай девочку.

Я улыбаюсь. Молчу. Внутри всё переворачивается от чудовищной иронии этой просьбы. Не обижай девочку.

Если бы он знал, в каком отеле мы «познакомились». Если бы видел её брата в подвале. Если бы понимал, что этот брак – не союз, а защита нашей семьи. Но то, что было в отеле, останется тайной. Между мной, Аминой и тем говнюком-братцем, который уже понял, что одно неверное слово о нашей семье будет для него последним. Я встаю, беру файл. Лицо снова становится бесстрастным, профессиональным.

– Я сделаю её самой счастливой, – произношу я чистым, ясным голосом.

И это самая чёрная, самая циничная ложь из всех, что я сегодня сказал. Я не верю в эти слова ни на йоту. Но произношу их с такой убедительной твёрдостью, что они звучат почти как истина. Это и есть моя роль. Роль жениха. И я сыграю её безупречно, даже если за каждым словом будет скрываться лёд и презрение. Дед кивает, отпуская меня. Он купился на спектакль. Или сделал вид, что купился.

Проходя мимо большой лестницы, я уже прокручиваю в голове образ, который мы создадим. Со стороны – это будет безупречная картинка. Сильный, перспективный наследник могущественного клана, который не побоялся взять в жёны девушку без состояния, но с добрым именем. Романтик. Благородный рыцарь. Наши совместные появления, её скромные улыбки, моя галантная забота – всё будет отлито в бронзу общественного одобрения. Мы станем живой легендой, подтверждающей, что у власти может быть человеческое лицо. Что Канаевы – не просто машина по перемалыванию конкурентов, а семья с душой и честью. Этот фасад будет дороже любой рекламной кампании.

Но внутри... Внутри это будет совсем другая история. Тихая. Без зрителей. Там, за закрытыми дверями нашего дома, не будет места романтике. Там будет испытательный срок. Её – на прочность, способность учиться и подчиняться. Мой – на терпение и способность выстроить управляемую систему из живого, травмированного материала. Я не буду её «обижать» в смысле беспричинной жестокости. Это неэффективно. Но я буду формировать. Как скульптор – глину. Как дрессировщик – животное. Без злобы, но и без жалости. Её прошлое, её страхи, её нереализованные мечты – всё это станет инструментами в моих руках. Ей будет предоставлена безопасность, комфорт, даже уважение, но в обмен на полную, тотальную прозрачность и подчинение. Её счастье будет не целью, а побочным продуктом правильного функционирования системы под названием «Наша семья». Если она будет функциональна – она будет «счастлива» в пределах, которые я ей определю.

Я останавливаюсь перед массивным зеркалом в холле. Смотрю на своё отражение. Лицо, которое только что убедило патриарха клана. В глазах – ни тени сомнения, только холодная, отточенная решимость. Я сделаю её самой счастливой. Ложь, произнесённая с идеальной интонацией, уже стала частью плана.

И тут, когда моя рука уже тянется к ручке парадной двери, в кармане тихо, но настойчиво вибрирует телефон. Не рабочий. Личный. Тот, на который приходят сообщения только от узкого круга людей, имеющих доступ ко мне в моменте. Я замираю. Чувство, острое и неприятное, как укол иглой под ноготь, пронзает грудь. Медленно, почти нехотя, достаю телефон. Экран телефона вспыхивает в полумраке холла. Одно новое сообщение. Без текста. Только фото.

Качество хорошее, видно всех. Амина. Не одна. Рядом с ней стоит незнакомый мужчина со спины. Они стоят близко. Слишком близко. Он что-то говорит, наклонившись к её уху, а она... она улыбается. Не той закрытой, робкой улыбкой, что я видел буквально недавно в машине. А настоящей. Свободной.

Под фото – одна строка текста, которая врезается в мозг, как гвоздь:

«Свадьба отменяется. Позор в шаге от тебя».

12 глава

– Тебе что-то нравится? – голос Рании мягкий, но от этого только острее. Он пробивает мой ступор. Я вздрагиваю, как пойманная на краже, и отдергиваю руку от ткани. Шёлк, холодный и скользкий, будто живой, выскальзывает из пальцев.

Мне тут многое нравится. Тяжёлый бархат, пахнущий покоем. Нежнейший кашемир, в котором можно утонуть. Но с каждой биркой, с каждым ценником, невидимая удавка на шее затягивается туже. Меня не просто одевают. Меня покупают. И от этой мысли воздух в роскошном бутике становится спёртым, хочется выбежать на улицу. Но куда? За мной уже следят невидимые глаза охраны Эрена.

– А мне обязательно собирать приданое? – мой голос звучит тише шепота, словно я спрашиваю о чём-то постыдном. Я не смотрю на Ранию. Я смотрю на её отражение в огромном зеркале. Она – полная моя противоположность.

Рания. Она не просто красивая. Она – цельная. Как отполированный гранит. В её движениях – уверенность, которая родилась не из денег, а из уважения. К себе, к своему делу, к миру, который ей отвечает взаимностью. Её пальцы, ловко перебирающие ткани, украшены не просто золотом. Это знаки отличия: обручальное кольцо, печатка, изящные серьги-гвоздики. Каждая вещь – не крик о богатстве, а тихое утверждение статуса. Даже продавцы шепчутся не о скидках, а о том, что доктор Канаева на этой неделе провела уникальную операцию. А ещё она – жена мэра.

Рядом с ней я чувствую себя не просто бедной родственницей. Я – ничто. Пылинка, случайно залетевшая в этот сияющий, отлаженный мир Канаевых. Если бы не грязный план Ратмира, если бы не тот чёртов подсыпанный порошок, Эрен даже не посмотрел бы в мою сторону. Зачем? У него под ногами уже расстелена дорожка из шёлка, устланная дочерьми генералов, наследницами империй. А я… я – дочь умершего чиновника и падчерица жалкого проходимца. Ошибка системы. Сор, который теперь пытаются упаковать в дорогую обёртку.

– Приданое – это не про вещи, Амина, – Рания отвечает, и в её голосе нет снисхождения, но есть спокойная, неумолимая логика жизни, которую она знает. – Это про лицо семьи. Чтобы никто не мог сказать, что Канаевы сэкономили на невесте. Осуждать будут не тебя, будут судить его. А Эрен не позволяет себя судить.

Она берёт с вешалки строгое платье-футляр. Крутит его в разные стороны, что-то в уме прикидывает.

– Тебе нужно минимум три таких. Для официальных встреч. Ещё вечерние платья. Костюмы. Обувь. Бельё, – она перечисляет, как зачитывает протокол операции. Каждое слово – новый гвоздь в крышку моего прежнего «я». – Драгоценности тебе подберут отдельно, но основу нужно заложить сейчас.

Я молча киваю, чувствуя, как под рёбрами невыносимо колет. Это не подготовка к свадьбе. Это похоже на изготовление манекена. Меня стирают, чтобы нарисовать портрет «подходящей» невесты для известного в городе прокурора. И самое страшное, что в глазах Рании я вижу не злорадство. Я вижу… работу. Для неё я – ещё одна сложная, но решаемая задача в длинном списке семейных дел. И от этого мое одиночество и ничтожность кажутся ещё более вселенскими.

Последующие три часа я молча на все соглашаюсь, что мне подбирают. Не протестую даже против туфель лодочек на высоком каблуке. Неловко на них стою, надеясь, что в будущем мне никогда не придется их куда-то одевать.

Мне покупают действиетльно все, вплоть до нижнего белья. Рания еще несколько раз пытается спросить моего мнения на то или иное платье, но я тихо прошу выбрать по своему вкусу, опираясь на то, что у нее великолепный стиль. И это не лукавство. Она, правда, выглядит стильно и дорого.

Уставшая, морально вымотанная, с радостью покидаю бутик, стараясь не думать, сколько денег там оставлено. Рассчитываю, что сейчас меня отвезут в дом, оставят в покое, но Рания предлагает перекусить, а мне не хватает дерзости ей отказать. Поэтому мы вместе заходим в ресторан. Я беру салат и чай, будущая невестка не обходится таким скудным выбором как у меня, у нее выходит полноценный обед. Как только официант отходит, устремляет на меня пристальный взгляд. Видимо в семье Канаевых все смотрят с эффектом сканера, пытаясь увидеть то, что обычному глазу недоступно.

– Ты не похожа на влюбленную девушку, – резюмирует Рания свой осмотр. – Другая на твоем месте скупила бы полмагазина и помчалась тут же покупать золото, ковры, посуду. Тебя будто заставляют выйти замуж за Эрена.

– Мне просто его деньги ни к чему, – робко улыбаюсь, говоря чистую правду, но потом приходится сделать над собой усилие, чтобы выдавить наглую ложь:

– Я его люблю просто так.

– Эрена невозможно любить, – твердо заявляет Рания. – У меня много вопросов к вашей истории, но спокойствие семьи дороже, поэтому не буду лезть.… Однако позволь кое-что сказать. Если сумеешь Эрена привязать к себе, влюбить, лучшего мужчину для себя больше не найдешь. Он глыба льда и гранита, от него не дождешься эмоций и сладких признаний, однако смотри на его поступки. Они о многом скажут.

Я киваю, не совсем понимая смысл совета. Возможно, Рания его видит под другим углом, так как является родственницей, но я его знаю, как и большинство, по слухам, по шепоту между людьми. Эрен не тот человек, о котором будут с восхищением говорить, скорее будут молить небеса, чтобы никогда ни при каких условиях не попадать с ним в суд, не пересекаться по жизни. Конкретики ужаса не знаю, но слышала, как сегодня за спиной продавцы, узнав, что я невеста Эрена Канаева, шептались:

«…овца на заклание…»

«…Канаев-то, прокурор… Говорят, после его обвинительной речи люди с моста кидаются…»

«…может, женится и остепенится хоть чуток. А то все боятся, как огня…»

Конкретных историй я не знала. Но этот шёпот, полный животного страха и суеверной надежды, был для меня страшнее любых фактов. Я была для них не невестой. Я была жертвенной овцой. Ритуальным подношением, чтобы умилостивить грозное божество по имени Эрен Канаев.

Слова Рании о том, чтобы смотреть на его поступки, обретают новый, леденящий смысл. Его поступок – жениться на мне. Что это говорит о нём? Обо мне? И что он будет делать дальше, когда ритуал будет завершён?

Ответа нет. Но я вздрагиваю, будто меня ударили током, когда стеклянные двери ресторана распахиваются. Появляется он. Эрен.

Он не просто входит, он словно врывается в пространство и сужает его своим присутствием. Его фигура, его аура мгновенно поглощают весь воздух и свет в зале. Шёпот за соседними столиками обрывается, превращаясь в напряжённую тишину. Люди вжимаются в стулья, опуская глаза в тарелки. Персонал замирает в почтительных позах, улыбки на их лицах – натянутые, вымученные, ждущие малейшего кивка.

Он не смотрит по сторонам. Его взгляд, как лазерный прицел, сразу находит наш столик. Я прямо чувствую, как по нам проходятся лучи сканера, высматривая всю подноготную.

И самое ужасное – ему есть что находить. Всего несколько часов назад я столкнулась на улице с Умаром, пока Рания забегала в нужный ей магазин. Я была с не «незнакомым мужчиной», а Умаром. Другом детства, с которым мы когда-то гоняли на великах по улицам, пока его семья не уехала за границу. Он вернулся в отпуск, заскучал по родному городу и, увидев меня, не мог не подойти. Он вырос, стал мужчиной с открытой улыбкой и лёгкими морщинками у глаз. Он был так безумно рад меня видеть. А я… я подумала, что если бы он был рядом в момент моего краха – смерти отца, замужества матери, всего этого кошмара с отчимом и планом Ратмира, – он бы помог. Он бы не дал меня в обиду. Но его не было. И глядя на его счастливое, ничего не подозревающее лицо, мне оставалось только соврать. Блестяще, с лёгкой улыбкой: «У меня тоже всё прекрасно, Умар». Я не упоминала о «женихе», о том, как оказалась невестой уважаемой и влиятельной семьи города.

Эрен идет к нашему столику. Каждый его шаг отдаётся в моих висках. Он садится рядом со мной, слишком близко, и его запах – парфюм запах ментола и нотки никотина – обволакивает меня. На его жёстких губах играет лёгкая, светская улыбка. От неё у меня перехватывает дыхание. Я заставляю свои губы растянуться в ответ, чувствуя, как это жёсткое, неживое движение искажает мое лицо.

На нас смотрят. Все. Взгляды тяжёлые, оценивающие, полные любопытства и страха. У меня нет права на ошибку. Одна фальшивая нота и потом, наедине, будет расплата. Я чувствую это кожей. И, кажется, он это видит. Его глаза, сузившись, изучают моё лицо. Он видит страх, напряжение, отчаянную попытку играть роль. И он... кивает. Едва заметно. Одобряет. Словно говорит: «Молодец. Продолжай. Это правила игры».

– Мы тебя не ждали, – говорит Рания, и в её голосе нет страха, только сухая ирония и лёгкий укор. Она скрещивает руки – барьер, но не против него, а против его вмешательства. – Хотела посекретничать с твоей невестой.

– Ты же знаешь, как я не люблю секреты, – парирует он, откидываясь на спинку стула. От слова «секреты» еле заметно вздрагиваю. Почему-то показалось, что это адресовано лично мне. Эрену в этот момент, без слов, приносят чашку чёрного кофе. Здесь знают его. Здесь боятся его даже в мелочах.

– Как пообедаешь, сходим в ювелирный, – обращается он ко мне. Голос ровный, негромкий, но в нём слышен приказ, замаскированный под предложение. Я лишь киваю, боясь, что если открою рот, из него вырвется не голос, а истеричный смех.

Обед проходит в диком напряжении. Звуки ножей, тихие голоса из зала – всё это сплющивается под давлением его присутствия. Рания ест с тем же ровным аппетитом, что и до его прихода. Он ее совершенно не смущает. Я же заставляю мышцы челюсти работать, глотаю куски, которые кажутся ватными и безвкусными. Каждый мой вздох, каждое движение вилки – под пристальным вниманием. Я чувствую, как воздух вокруг меня сжимается.

Я знаю, он видит. Видит, как платье, сшитое пару недель назад, висит на мне чуть свободнее. Это не голодовка и не бунт. Это просто тоска по прошлой жизни, и тело сейчас отказывается принимать пищу, будто пытаясь отторгнуть и эту новую жизнь вместе с ней. Я думаю, он презирает эту слабость. Презирает всё, что не подчиняется железной воле, даже если это – несварение от страха.

Когда в тарелке остаются лишь следы соуса, раздаётся звук. Не громкий. Короткий, беззвучный выдох воздуха через нос. Почти смешок, но лишённый веселья. Молчаливая оценка. Не «молодец», а – «правильно». Как щелчок тумблера, отмечающий выполнение пункта в инструкции. Собака съела корм. Система работает.

Он поднимает руку, и счёт появляется мгновенно, будто его ждали. Деньги меняются без слов. Рания встаёт, кивает мне на прощание взглядом, в котором читается сложная смесь симпатии и усталой покорности законам клана. И уходит.

Его пальцы сжимаю мой локоть. Не грубо. Нежно. Смертельно нежно. Мои ноги отказываются двигаться на секунду, пятки впиваются в ковровую дорожку, но он уже ведёт меня, и сопротивление бесполезно. Страх, который был фоновым гулом, теперь собирается в тугой, горячий шар под рёбрами.

Оказаться наедине с ним – это не просто остаться в комнате. Это – пересечь границу. Там, где были люди, свет, притворная нормальность – легче дышалось. Сейчас у меня ощущение, что я шагнула с освещенной палубы в темный, пугающей темнотой трюм, где слышно лишь ровное дыхание хищника, который знает, что спиной закрылась дверь. Каждый нерв от напряжения как струна вот-вот лопнет. Эрен ещё ничего не сказал, но этого и не нужно. Меня пугает предстоящая изолированность с ним. Это проверка на стабильность в стрессовых ситуациях.